Мой Лорд Каин. Том 2. Рыцари Ночи

      Я наблюдал за отпрысками, готовясь в любой миг разогнать обоих, как насмерть сцепившихся кошаков. Они впились друг в друга взглядами и не отводили глаз, решая, согласиться с моими словами или попытаться оспорить. Турел выглядел крупнее и старше Разиеля и едва не нависал над ним, заставляя невольно вздергивать подбородок. А тот всматривался ревниво, подозрительно и оценивающе, будто бы давно решив для себя, что именно он отвечает за соблюдение моих интересов, а, следовательно, имеет право на свое усмотрение распоряжаться теми, кто нас окружает.       Далеко пойдет мой темный рыцарь.       — Что же, идем, брат, — наконец изрек он, расцепляя руки. И Турел молчаливо подчинился с моего согласия, последовал за ним.       Я начинал понимать, что держать поводок этой своры будет ой как непросто. Я — не Ворадор, мое Темное могущество не стольвелико, и я не смогу добиться их безусловного подчинения иначе, нежели весом своего слова и власти. Чем старше они будут становиться, тем слабее может оказаться мое влияние на них, как Создателя       Мне нельзя давать слабину перед ними. Нельзя дать понять, что я уязвим. Нельзя допустить, чтобы они действовали мне наперекор. Иначе, как и в любой стае, однажды, в один отнюдь не прекрасный день вожак может оказаться смещен и убит.       Ах, если бы я мог предсказать итог поднятия! Если бы заранее знал, чего ожидать от каждого из них! Я не предусмотрел нападения, и теперь зеленые глаза новорожденного хищника почти постоянно следят за мной, почти неотрывно. Он усвоил, что за нападение неизбежно наказание, но он помнит, что меня возможно достать.       Помнит это и Разиель. И все время ненавязчиво держится подле меня.       «Иди отдыхай, — внезапно шепнула мне его мысль. — Я его займу».       От неожиданности я едва не моргнул, но… сдержался и лишь еле заметно наклонил голову, проводив обоих пристальным взглядом. Разиель увел брата обходить дом и подворье, а я мог спокойно уйти к себе отсыпаться. Но ощутить на себе чужую заботу оказалось так неожиданно и странно, что я еще на какое-то время замер, греясь этим чувством       Что я там только что сам себе говорил?       Но нет, расслабляться все равно нельзя.       Я поднялся к себе, запер дверь на ключ и задернул плотные темные шторы в преддверии рассвета. В последний год солнце стало жечь не так яростно, но проснуться от того, что тебя макнули мордой в кипяток — удовольствие все еще сомнительное. И вот пойми, то ли возвращаются силы, то ли нет. О полете я до сих пор могу разве что мечтать.       Хотелось уюта и тепла. Но огонь камина почти бесполезен, а тепло человеческое мне и не светит. Только и оставалось, что устроиться под пледом и отдать себя на волю дремы, слыша, как где-то рядом скользят и переговариваются две бесшумные тени. Мои тени, чуткие, настороженные. Говорит, в основном, Разиель, Турел отвечает скупо, односложно. Видимо, речь ему дается пока еще с трудом. Оба похожи на сжатую пружину, оба ждут друг от друга нападения и одинаково готовы к нападению извне. Но я был уверен, что драки не случится. Разиель быстро отвык поддаваться на животные позывы и не допустит ничего серьезного.       Наконец, впервые за много лет, я позволил себе уснуть. Уснуть по-настоящему, а не плавать в полудреме, ловя каждый шорох и каждый разум, постоянно вслушиваясь, не приближается ли враг или незваный гость. Все годы, что я хожу во Тьме, или бессонны или наполнены опасениями за собственную жизнь, когда я не мог позволить себе отдыхать на одном месте дольше суток, зная, что по мою душу в любой миг могут прийти.       Но и сейчас сон без сновидений не был беспробудным. Его наполняло присутствие моих детей. Шелест их мыслей, отголоски чувств и эмоций, эхо разговоров. Разиель на что-то досадовал, Турел лениво удивлялся. К рассвету они засели в библиотеке, и под монотонное жужжание их голосов сон окончательно завладел мной. Не знаю, сколько часов пролетело в блаженной тьме, казалось, я только-только закрыл глаза, как сознание снова всплыло к поверхности, подстегнутое голодом, который звериной кровью и мясом не утолить. Пора собираться на новую большую охоту, копить силы для нового дитя. И надо поторапливаться, скоро весна, спадут морозы, растают снега, и тела могут начать портиться даже на леднике. Если распад станет необратимым, боюсь, моих скудных, почерпнутых из старых гримуаров, знаний может не хватить, чтобы создать из них хоть что-то. Я почти не сомневался, что Судьба, так или иначе, найдет свой путь, но рисковать, все же, не хотелось.       Хотя, иногда я, все же, задавался вопросом, что такого уникального может оказаться в этих шестерых?       Я прислушался, не торопясь вставать. Братья поместья не покидали. Со двора доносились лязг оружия и хруст снега, короткие команды Разиеля. Похоже, он решил времени даром не терять и уже взялся натаскивать брата. Удары из медленных и неуверенных быстро становились стремительными, голоса смолкли — братья больше не разменивались на подсказки и подначки, полыхнуло азартом. Хорошо. Пусть возятся, пробуют силы. Я лениво бросил обоим приказ серьезного вреда друг другу не причинять, и все-таки поднялся. Предстояло много дел помимо собственной охоты, ведь теперь на меня ложилась обязанность не одного молодого прожорливого вампира кормить, а двоих. И скоро их станет еще больше. Пора начинать думать о том, как выводить их «в свет», как и на какие средства одеть и экипировать, да не абы чем. Пора начинать думать, как прижать хвост Ворадору. С тарый хрен с самого конца бунта окопался в Меридиане и тиранит тамошнее население неподьемной кровавой данью и своими причудами, быстро вернувшись ксибаритству и роскоши. Я уже начинал жалеть, что тогда помог его возродить — из союзника он быстро превратился в мою головную боль и чирей в неудобосказуемом месте.              Все началось с правильного, казалось бы, решения воспользоваться Хронопластом и встретиться с мальчишкой Вильгельмом еще до того, как он станет Немезисом. Но кто ж знал, что Мобиус успеет науськать его на меня, влив в уши словесную отраву? Кто ж знал, что мальчишка кинется на меня с оружием, которое и зрелую волю способно сломать с той же легкостью, как ломают тростник? И не только кинется, но и будет способен отбиваться тяжелым двуручником, рассчитанным на силу вампира! Мой клинок выл и бесновался, требовал юную душу, сверлил мне мозг навязчивой жаждой убийства. Я сопротивлялся, как мог, пытаясь увещевать короля, но он, казалось, меня не слышал, в праведном гневе уверенный, что я подослан знатью убить его. Безумие длилось и длилось, ровно до того мгновения, пока под натиском Похитителя Душ его близнец в руках мальчишки не раскололся с жалобным погребальным звоном. А я…       Я попросту не успел, не смог остановить руку, против воли ведомую мечом. Зачарованное острие легко прошило драгоценный дублет и доспех под ним, по зеленоватому металлу зазмеилась призрачная дымка. Сытое утробное урчание наполнило мой разум. В тот миг, бездумно стряхнув уже мертвое тело с напитавшегося душой и кровью клинка, я ощутил, что меня несет к чему-то непоправимому. К чему-то, что никак не изменить и не исправить. Тогда я сделал то единственное, что счел рациональным — снова воспользовался Ключом Хронопласта, чтобы исчезнуть оттуда.       Почему я не решил иначе? До сих пор не знаю ответа. Но возвратился я совсем не туда, куда ожидал. Нет, поначалу ничего не предвещало беды, все вокруг казалось знакомым и обыденным. Разве что запустения стало больше, да взгляды у людей стали подозрительнее. Хорошо еще, мне хватило ума не снимать с лица иллюзию — как задницей чуял, что надо бы поостеречься высовываться. Тревога не унималась, выросшая до размеров дракона паранойя диктовала скрыться, залечь на дно и первым делом узнать новости.       Узнал, на свою голову.       Смерть малолетнего короля Вильгельма стала для Ордена Сэрафан сигналом к упреждающей атаке на всех вампиров разом. И полбеды, если бы, как и раньше, рыцари устраивали лишь рейды во имя Огня и Света. Нет! Магистр и вполне себе живой Лорд Командор Малек Фахди выдвинули обвинения против правящих домов Носгота за сговор с кровососами и показательно казнили те семьи, при которых действительно кормились Дети Ночи, заодно устранив и просто неудобных. Не избежали порицания и Монрейны с Леонартами. Начался форменный хаос, знать не стерпела обид и стала выставлять свои войска против сил Ордена. Полыхнуло по всей стране. Вынужден был вступить в войну и ворадор, защищая своих, вот только против него люди обернулись уже совместными силами, решив избавить себя от корня проблем. Ворадор сам, лично, перебил большую часть Круга Девяти, лишь Мортаниус и Мобиус, как и в первый раз, избежали его меча. Но вампиры, малочисленные и ослабленные, эту войну проиграли начисто.       Меня, безродного чужака из ниоткуда, объявили врагом рода человеческого. В этой, новой реальности, у рода графов Курхаген не было наследника по имени Каин. Род прервался на дочери, погибшей от чумы. Я, чудовище, демон, отступник и ночной кошмар, не мог опереться даже на родовое имя. Останься в живых кто из сородичей, наверное, прокляли бы — в довесок к тем проклятиям, что и так уже на мне. Не осталось ни малейшего сомнения в том, что все последствия моих действий, все обвинения от первого и до последнего слова, были тщательно просчитаны Мобиусом, на чьи предостережения под личиной Оракула я повелся, как последний дурак.       Круг Девяти пал. Печать трещала, выворачивая мне кости и по ниточке вытягивая нервы. Кто родился взамен погибших магов, еще поди найди, воспитай, обрати. Вампиры, способные стать пусть хрупкой, но все-таки стеной между двумя мирами, уничтожены.       Я, Каин, последний действующий Страж, отступник и изгой, проклятый избранный герой, остался один на один с врагом, которого не знал. Зато этот враг прекрасно знал меня. К несчастью, кажется, лучше, чем я сам. И собирается уничтожить меня лично.       Выбора, остаться жить или умереть во имя восстановления призрачного Равновесия, для меня не стояло. И вопли моей неудачливой предшественницы, кружившей на обломках рухнувших Колонн, как заведенная обезумевшая баньши, лишь раздражали до желания как-нибудь свернуть этой призрачной бабе шею.       — Ты отказался от жертвы! — то выла, то шипела она, пялясь на меня единственным уцелевшим глазом. — Ты предал Носгот!       Я даже отвечать ей не стал — что взять с призрака, с мятущегося духа. Кто только не называл меня предателем с той ночи, как я открыл глаза в нежизни. Так что, покидая разрушенное святилище, я надеялся больше туда не вернуться.       И так оказался перед лицом войны в мире, где меня никто не знает и не помнит. Без денег, без имени, без сил Стража, с одним лишь вечно голодным разумным мечом и репутацией демона. И вновь я поступил так, как диктовали обстоятельства. Я исчез, растворился, ушел, как рыба на глубину. Я сменил имя, внешность и манеры, я спрятал Похититель от чужих глаз. Я начал налаживать связи с ворами, контрабандистами, торговцами дурманом и алхимическими ингредиентами. Япитался с осторожностью, редко позволяя себе кровь и убийства. Это плохо на мне сказывалось, но я почти не вызывал подозрений. Я подружился с некоторыми цингарами, с этим вечно странствующим народом воров, циркачей, мошенников, проходимцев и гадателей. Они стали моими посредниками и информаторами, моим ключом к нужным людям в южных гаванях Фрипорта, а там и к таурранским банкирам. Я охотился на демонов и редких тварей Темного Эдема, раскапывал старое золото и камни в засиженных нежитью катакомбах, не брезговал работать наемным убийцей, собирая компромат на знать. Неприемлемо для аристократа? Да. Но мне нужны были деньги и связи. Война — дело дорогое. Контрабанда, редкие вещества и торговля информацией приносили неплохие деньги. Неплохие, но недостаточные для личной армии, которую еще надо одеть, накормить и выдрессировать.       Непросто мне далось решение ввязаться в эту войну. Хронопласт отнюдь не всевидящее око, и знание, которое он дает, так же туманно и зыбко, как пророчества древних пифий, сохраненные рукой переписчика. В поисках ответов на вопросы я перерыл за прошедшие годы не один десяток ветхих, рассыпающихся от времени прахом, книг и свитков. Почти не нуждаясь во сне и отдыхе, я с упорством муравья собирал во множестве, везде, где только мог найти, все манускрипты, какие уцелели. Даже на тех языках, которые были для меня мертвы. Как вороны подки на все блестящее, так и я стаскивал в логово все, что считал ценным. Зачем? Сейчас не знаю. Я отнюдь не тешил себя иллюзиями, что сумею сохранить угасающие знания. Я даже не думал о подобном. Я всего лишь искал ответы — и не находил их. Или почти не находил. Хильден оставались не более, чем страшилкой, выродившись в безликих «демонов», неотличимых от тех тварей, что ныне носились по просторам Носгота. Старые тексты хранили молчания, а ветхие страницы часто рассыпались в руках прежде, чем я успевал вчитаться в выцветшие руны хроник или гримуаров. Одна лишь туманная неразбериха древних пророчеств о Наследнике Равновесия, о Герое и о Мече. Судя по всему, том самом, который предпочитает таскаться со мной вместо того, чтобы тихо лежать в безопасном убежище.       Иногда мне начинало казаться, что прошлое стерто. Вымарано чьей-то безжалостной рукой, не желавшей, чтобы тайны мира выплыли наружу. Полтысячи лет назад кто-то отсек от мира его прошлое непроницаемой стеной безвестности и молчания. Разве что фрески, сохранившиеся в древних руинах, могли что-то рассказать да катакомбы под Авернусским Собором хранили память о прежних хозяевах мира.       Да, я был там. Я спускался в самую глубь черных, пропитанных болью, кровью и страхом подземелий, где дрожала и пела плотная, почти осязаемая сила, веками копившаяся в камнях, где воздух густел, почти как патока. Видел фрески в кроваво-охристых тонах. Историю вознесения и падения цивилизации, написанную руками… демонов? Тех, кого изгнали? Тех, кто отказался покориться новой вере?       А так ли уж не прав Неназываемый в своих претензиях на мир?..       Я много думал, перебирая старые страницы фолиантов из личной библиотеки Мортаниуса. Возможно, по справедливости мне стоило уступить. Но опуститься до простого ночного кровососа? До изгоя, за чью голову объявлена награда? Сдохнуть на гильотине, а потом скулить бесплотным духом по ту сторону границы мира мертвых? Или сойти с ума и превратиться в ту самую тварь, которую, как цепного пса, спустил на меня Мобиус? Нет уж, увольте. Я хочу жить и оставаться собой.       Ворадор в той, правильной, реальности много говорил о Темном Даре, а среди рукописей Мортаниуса попадались записи об исследованиях, проводившихся над пленными вампирами. Убить нас трудно, почти невозможно. Пока целы останки, пока их можно собрать воедино, пока существует хотя бы скелет, душа остается привязанной к миру живых, лишенной перерождения, и может вернуться, если только огонь, солнце или вода не сожгут тело в прах.       Вопрос лишь в том, уцелеет ли разум после такого «воскрешения»? Я не хотел проверять это на себе. кто знает, может, Судьба попросту выберет на роль героя другое, более удачливое мое «Я».       Но, если я подниму знамя Наследника Равновесия, если начну играть с пророчествами, взяв на себя предписанную роль, цена за мою голову возрастет многократно. Неназываемый примет вызов, и тогда мне не останется ничего иного, кроме как выйти из этой схватки победителем.       У меня есть только один путь — наверх. К власти. Только тот, кто сверху, может диктовать свои условия по праву победителя. Только вампиры, создания и преемники Древних, хоть как-то способны противостоять хильден.       К тому же, Неназываемый уже однажды проиграл эту землю. Теперь она законно станет моей по праву победителя. Ну, или я в нее костьми лягу. Все, как в этом пресловутом Пророчестве, будь оно трижды неладно.       Что ж, лорд Курхаген, придется вспоминать науку править. Придется идти на сделку с Ворадором. Только он хорошо знает древнего Врага, только он способен дать мне ночную армию. Потому что в одиночку я не смогу поднять или обратить сотни и тысячи смертных, а потом удержать власть над этой голодной ордой. Не сразу. Не так быстро.       А потом, как только старик исчерпает свою полезность, его придется убить. Потому что у Детей Ночи может быть только один Владыка.       …Так думал я тогда, стараясь выяснить, уцелел ли кто-то из адептов Клана, и куда исчезли останки Старейшего. Я отчего-то был твердо уверен, что солнце их не сожгло. Голова однозначно хранилась, как трофей, в бывшей Цитадели Ордена, а вот тело пропало бесследно. В день казни я был слишком занят собственной местью, чтобы озаботиться останками, а позже не нашел даже следов праха. Посещала даже шальная мысль попробовать вернуться туда, откуда пришел, уговорить того Ворадора, что знал меня. Но я не знал тогда всех тонкостей настройки древней машины, да и предостереггало что-то от такого шага. Я даже в Термогент наведывался в надежде, что мэнор до сих пор обитаем! Тщетно. Моим глазам предстали лишь зарастающие буйной порослью руины со следами взрывов, да обломки големов-стражей. Кругом — ни живых, ни мертвых.       Оставалось искать дальше и надеяться. А время шло, и Новый Орден во главе с тем, кого впоследствии будут именовать Владыкой Хильден, продолжал расползаться и набирать силу. Мы оба знали друг о друге, но статус кво все еще не был нарушен. Знамя не поднято. Пророчество не принято к исполнению, и безвестный наемник пока еще мог свободно творить все, что ему вздумается. И однажды мои поиски увенчались успехом — попытки сбора информации и намеренно оставленные следы привлекли внимание адептов Клана.       Та жрица нашла меня сама в прованском трактире после заката. Иногда я, все же, появлялся в таких местах, меняя личины, чтобы сплетни собрать или найти работу. Иногда и при свете дня на свой страх и риск, снимая тем подозрения в принадлежности к ночному племени. В тот раз сидел над кружкой местного пива и запеченной свиной рулькой. И если полусырое мясо желудок кое-как принимал, обещая со скрипом переварить, то пивная горечь вызывала тошноту и отвращение. Жрать что-то кроме крови я мог, увы, с трудом и мрачно предвкушал, как вскорости проблююсь в ближайшей подворотне. Должно было сильно повезти с поваром и мясом, чтобы тело хоть как-то соглашалось принимать обычную пищу. Интересно, это с миром что-то не так или со мной?..       — Мессир Каин, — окликнул меня низкий и тихий женский голос. Сквозь гул полупьяных голосов, стук игральных костей и бренчание лютни пополам с визгливой флейтой никто бы и не расслышал, но я скосил взгляд в сторону говорившей и равнодушно бросил:       — Ты обозналась, девка.       Говорившая скрывала лицо и фигуру под темным дорожным плащом с глубоким капюшоном. Но ткань не могла скрыть до конца ни пышных форм, ни высокого роста женщины. К ней, однако, не лезли: сапоги выдавали с головой, и идиотов не находилось. Подобную обувь, удобную, тяжелую, плотно пригнанную по ноге, с железной оковкой носят бойцы, а не барышни, решившие на ночь глядя заглянуть в злачное место заработка ради или по делам изнеженной хозяйки. Женщина понятливо замолчала и отвернулась к своему ужину. Сидела она тут уже довольно давно, заняв место за столом у соседней стены. Рядом с ней пили и играли в кости трое крепких мужиков. Но, стоило кому-то бросить сальный взгляд на высокую грудь, как откуда-то из-за голенища тут же вылетел нож и уперся в бычью шею рядом с жилой.       Больше к этой особе не приставали весь вечер.       Купец, что в тот раз меня нанял и платил за охрану, собирался в путь только через день, и мне предстояло задержаться в городе под очередной маской. И воздержаться от охоты, даже невзирая на то, что отвести от себя лишние подозрения несложно, достаточно лишь питаться, не оставляя следов зубов на жертве. Но под носом у лордов я предпочитал осторожность. Так что, кое-как покончив с едой и вполне неиллюзорно прикинувшись хорошо поддатым, — меня шатало от дляной еды — я кинул содержателю три медяка и уполз в каморку наверху под крышей. На это никто не обратил внимания. Подумаешь, еще один допился до зеленых бесят и отвалил проспаться, чтоб поножовщину не учинять. Служанка боязливо всунула мне масляную лампу и ключ и скрылась в провонявшем травяной сладостью коридоре. Видать, клопов травили недавно.       В каморке с узким оконцем помещались только койка, шаткий стол, трехногий табурет и таз с рукомойником. Я, не раздеваясь, рухнул на набитый шерстью матрац, застеленный небеленым льняным полотном, и уставился в балки ската крыши. Закинув руки за голову, я глядел, как пляшут по дереву тени от лампы, и ждал.       «Мессир» — обращение, принятое у ворадоримов. Так обращаются люди к вампирам и младшие вампиры к старшим по рангу. Дамочка, судя по виду, была из дневной стражи. Интересно, что ей нужно?       Я ждал, отсчитывая время до стука в дверь и заодно пытаясь припомнить, видел ли я эту особу раньше, в тот единственный визит в поместье. Шаги раздались не сразу. Тихие, но уверенные, безбоязненные. Предупредительный тройной стук в щелястую дверь.       — Входи, — сказал я и неторопливо сел, пока поворачивалась старая медная ручка.       Она вошла или, вернее сказать, вплыла с бойцовской легкостью и первым делом опустилась на колено.       — Встань, — я поморщился. — Политес неуместен.       Однако, раз уж она желает, маску наемника надевать не стал. Гостья, наоборот, мгновенно преобразилась. Встала, деловито отряхнула штаны и уселась на табурет, скинув с головы капюшон. На свет явилось смуглое скуластое лицо спелой красотки с хищными темно-фиолетовыми глазами и смоляной косой. Лоб и щеки ее покрывали узоры ритуальных татуировок.       — Как звать и что нужно?       — Ума, — коротко представилась она. — И нам нужна ваша помощь.       — Вот даже как, — я вскинул бровь. — Нам? Кому это «нам» и в чем?       — Мне и моей подруге, — не моргнув глазом, ответила гостья. — Брат ее отца служил в армии лорда Фалькенеста и носил при себе фамильный перстень в виде… собачьей головы, — заминка в речи красотки прозвучала едва заметно, но она все-таки прозвучала. — Дядюшка Хью так там и погиб во время резни Цареубийцы, но семейную реликвию хотелось бы вернуть.       Дядюшка Хью. Конечно. Я даже покивал.       — Во сколько ценишь побрякушку?       — Сотня золотых марок, — не колебалась она.       Я чуть наклонил голову. Подумал. А потом с улыбкой выдал:       — Мало.       Ума как будто ожидала этого. Она ничуть не изменилась в лице, только взгляд стал вопросительным.       — Услуга за услугу. И задаток вперед. Мой меч стоит дорого.       Согласится или уйдет?       Но гостья почти не колебалась.       — Какого рода услуга? — спросила она, отстегивая с пояса кошель и кидая его на стол.       — Скажу, когда перстенек окажется на пальчике подруги, — отрезал я.       Ответ ей не понравился, но поделать с этим она ничего не могла. Не бойцу дневной стражи протестовать против решений вампира. Особенно сейчас. К тому же, мой ответ ясно давал понять, что любые серьезные дела я намерен вести только и исключительно с Ворадором.       Разговор полунамеками, в какой-то мере, даже забавлял, хотя, я не мог не согласиться с подобной предосторожностью. И у здешних стен могут быть уши, за которыми я не услежу.       — Как скажешь… — она запнулась.       — …Джер. Уверена, что перстень уцелел?       — Абсолютно, — Ума сухо кивнула, продолжая глядеть мне прямо в глаза. — На нем особые чары.       — Как вышла на меня?       Это, пожалуй, интересовало меня сейчас куда больше, нежели предмет сделки. Нашла она, смогут найти и другие.       — Кольцо-маяк, — все так же коротко пояснила женщина.       Я мысленно хлопнул себя по лбу, но виду не подал. Я, признаться, успел подзабыть, что приснопамятный подарок Ворадора все еще при мне, болтается где-то на дне поясной сумки. Досадная мелкая оплошность. Надо будет где-то его оставить.       — Допустим, — я кивнул. — Почему не сами?       — Община маленькая, — пожала она плечами. — Способных справиться с тавроглавом или громовым охотником нет.       Иными словами, среди них только люди, притом, не из самых сильных. Разумеется, было бы предпочтительнее, если бы я сам вышел на них с куском их Мастера. Тогда цена сделки взлетела бы еще выше. Но и так выйдет тоже неплохо.       — Когда и куда доставить перстень? — спросил я сухо.       — К новой луне месяца горных ветров, сюда же, в деревушку южнее. Условный знак — омела.       Я подался вперед, заставив ее мелко вздрогнуть.       — Опасную игру ты затеваешь, Ума. Проворачивая подобные дела под носом у властьимущих, ты не боишься, что за вами однажды придут?       В ответ женщина улыбнулась. И, вроде бы, потупила глаза, но легкое самодовольство, все же, промелькнуло в этой улыбке.       — У нас имеется достаточно влиятельный союзник среди местной знати, чтобы время от времени не замечать мелких проделок дочек дядюшки Хью.       — Ах, вот даже как, — я хмыкнул, снова откинулся назад и скрестил руки на груди. — И что вы ему пообещали взамен протекции?       — Возвышение, — коротко отчеканила Ума.       Я даже приподнял бровь от удивления.       — В обход воли покойного дядюшки? Смело.       В ответ Ума глянула на меня с почти открытым вызовом в красивых глазах. И вот же бесовка, не будь я немертвым, наверняка повелся бы на прелести! Сидит по-мужски, нога на ногу, плотная ткань штанов обтянула пышные, крепкие бедра. Вкус у Ворадора на женщин отменный, ничего не скажешь, любой мечтал бы оказаться между бедер такой красотки, но я-то не он.       — Думаю, дорогой родственник по достоинству оценил бы подобную помощь, — все же, попыталась замять неловкость Ума. — Как и любую иную помощь в столь щепетильном деле, как возвращение семейных ценностей.       Пора было сворачивать лишнюю болтовню.       — Что же, я готов помочь, — при этих моих словах на лице женщины отразилось ожидаемое удовлетворение. — Но договор между нами должен быть скреплен.       В тесной комнатушке на мгновение повисла тишина. Слышалось только тихое, ровное дыхание женщины. Она кивнула и неожиданно покорно поднялась, подступила ко мне вплотную, обдав теплом и сочным пряным запахом. Словно соблазнить пыталась. Но нет, она всего лишь подсела ко мне, оголив руку до локтя. По смуглой коже тянулось множество тонких шрамов, намекая, что за годы службы она не единожды предлагала свою кровь высшим существам. В другой руке блеснул узорной серебряной чеканкой стилет.       — Примите в знак доброй воли мой скромный дар, мессир.       И она, не поморщившись, легко полоснула лезвием по коже. Я приник к ране, не отказываясь от возможности пополнить силы и, как всегда, балансируя на тонкой грани между сдержанностью и желанием рвануть зубами руку или выпить досуха. Привычно боролся с мелкой дрожью во всем теле. Я помнил закон. Не пренебрегать питанием, не доводить себя до голодного силового истощения, иначе потом будет только хуже. Но постоянно кормить меня было некому, а слишком много бескровных трупов привлекло бы ненужное внимание.       Женщина подли меня, казалось, испытывала извращенное удовольствие от касаний моих клыков. А ведь я не туманил ей голову любовными чарами, как это делал Ворадор.       — Жду не дождусь увидеть пальчик твоей подруги, на котором засияет перстенек во всей красе, — прошептал я, дохнув ее жекровью ей в лицо и подбавив рыка в голос. Ее ожидаемо прошила дрожь. Она нехотя отняла руку и, явно привычно зажав рану, вынула из кармана плаща туго скрученный бинт. Помогать я не стал, а она не просила. Молча перевязала рану и покинула каморку под крышей с видом женщины, только что раздвинувшей ноги перед любовником.