Мой Лорд Каин. Том 2. Рыцари Ночи

             Занималось морозное серое утро. Свежевыпавший снег выбелил равнину и погрузил мир в обманчиво хрупкую тишину. Даже лай собак не мог ее разбить, увязая в белом мареве. Свора металась, заходилась в надрывной ярости, и псари еле могли удержать ее. Танцевали и шарахались лошади. Конь под Себастьяном, тонконогий и дорогой, нервно прядал ушами и то и дело косился то в ближайшие кусты, то на двух спокойных коней, глыбами застывших поодаль. Каин, даже не подумавший сменить потертую бригантину на нечто иное, внимательно слушал Магнуса Ривари, чуть склонив к нему голову. О чем они говорят, понять было решительно невозможно — беседа велась Шепотом. Взгляд золотых глаз то и дело скользил по лагерю и людям, и в нем ничего нельзя было прочесть, кроме изредка мелькающей скуки и недоумения. Словно бы он раздумывал, а стоит ли происходящее того, чтобы в этом участвовать?       Притороченный к седлу меч более не скрывала ткань, и теперь он притягивал к себе все взгляды, пугая изгибами волнистого лезвия и клыкастым оскалом.       Люди подспудно ждали повелительного взмаха руки и тихого приказа прекратить фарс, но пока действо продолжалось. Виконт де Вэр, сверкая слишком новым нарядом, как фазан перьями, пытался делать вид, что все еще распоряжается охотой, покрикивал на слуг и псарей. Но, кроме него, никто как будто и не пытался следовать старым обычаям. И то, следовать так, что у Высокородного бровь нет-нет да изгибалась, то от вида слишком ретивой гончей странной масти и сложения, то от речей загонщиков, путавших обязанности и позиции. Из адептов лишь те, кто накануне целовал печать Наследника, присоединились к спектаклю и теперь дожидались отмашки сюзерена.       Ума ждала, восседая амазонкой на своей гнедой. Спина горделиво прямая, смоляные волосы убраны в тугую, скрученную узлом косу, на облившем пышные формы, бордовом почти до черноты дублете заметен изгиб змеиного тела с лапками. Руки в замшевых перчатках теребят поводья, фиолетовый взгляд неотрывно следит за Каином. Она готова была загнать лошадь, но не отстать, если он вздумает повести гон. Капюшон подбитого мехом плаща позволил ей скрыть нервозность почти ото всех. Дети Ночи, она была в этом железно уверена, прекрасно чуют зарождающуюся бурю, и никакие уловки тут не помогут. Память о прожигающем насквозь взгляде, безжалостном, всепоглощающем, проникшем в самое нутро разума, до сих пор свежа и пробирает мурашками до костей. И этот вопрос…       «Кому ты служишь, Ума Ворадорим?»       Вопрос, казалось, просверливший дыру в черепе. Вопрос не преданности Ворадору, о нет! Цареубийца искал другой след. Чужой, чуждый. Ему нельзя было солгать, нельзя ничего утаить. Мысли сами разворачивались навстречу этому простому вопросу и текли потоком сквозь его холодные пальцы, бережно державшие за подбородок.       «Кому ты служишь, Ума Ворадорим?»       И память подбрасывала образы, выталкивая их из темноты на свет. Нежеланные, злые образы…              Слепящее солнце раскаленным шаром висит в выцветшем почти до белизны небе. Воздух колеблется и дрожит над сухой, потрескавшейся, пыльной землей. Дышать тяжело, и хочется лишь одного — холодной воды. Много холодной воды. Но ей позволено лишь несколько глотков тепловатой, пропахшей шкурой невнятной жидкости из бурдюка.       — Давай, шевелись, не задерживай.       По заднице прилетает звонкий неприятный шлепок, подталкивая к выходу из палатки. Хочется огрызнуться, окатить надсмотрщика бранью, припомнив кое-какие из словечек брата, но она не позволяет себе этого.       — Волосы распусти.       Чужая рука бесцеремонно срывает ремешок, стянувший густые пряди. Она стискивает зубы, тяжело поднимается и бредет к выходу, под палящее солнце. Каменистая земля обжигает босые ступни, волна жара бьет наотмашь по обнаженному телу. Перед глазами все плывет. Но свалиться в обморок никак нельзя — отдадут солдатне или того хуже, бойцам с арены. Тогда жить ей останется недолго.       Несколько шагов до помоста. Подняться по шатким ступеням и встать в один ряд с такими же, как она сама. Под десятки чужих сальных, ощупывающих, оценивающих взглядов. Гомон толпы, выкрики, вопли людей и животных, звон цепей, вонь немытых, потных тел — ко всему этому она успела привыкнуть. Но при одной мысли о том, что ей придется ежедневно ублажать одного из этих воняющих вином, потом и маслами бородатых богатеев, всегда норовило стошнить. Но и остаться непригодной — страшно. Страшно попасть трофеем на арену.       А солнце палит, выжигает все мысли и чувства. Нельзя ни прикрыться, ни опереться хотя бы на столб.       Бежать?       Крепкие сильные мужики пробовали не раз и оставались в наказание без языков. А ей, заморышу, всего тринадцать. И, в лучшем случае, добежит она до первого бархана…       Солнце жарит час за часом. В уши ввинчиваются пронзительные вопли ишаков, гомон толпы, визгливые голоса. Она уже ни о чем не думает, кроме того, чтобы просто стоять, не падая и не пошатываясь.       Кто-то не выдержал, осел на помост. Утащили за руки и за ноги, как мешок.       Она сцепила зубы, продолжая упрямо держаться на ногах. В животе за день побывала только лепешка. А раскаленный шар все никак не желает опускаться ниже. И когда сумерки, наконец, приходят, ей кажется, что это мираж.       …— Эту, — вдруг раздается над самым ухом чей-то голос. И от этого холодного тона мурашки бегут по липкой от пота спине, а все мысли о тюфяке в общей палатке со звоном разбились на осколки, пробуждая от грез наяву. Она мелко и часто моргает, пытаясь в последних отсветах уходящего дня и неровном свете чадящих факелов рассмотреть того, кто указал на нее пальцем.       Когтистым пальцем. Черное острие легонько подцепило подбородок, заставляя поднять взгляд на незнакомца. Его глаза бликуют алым, как у зверя, а лицо в обрамлении темных кудрей белее полотна. Он с ног до головы закутан в просторный черный бурнус, лишь лицо открыто по темноте.       Она медленно, осторожно сглатывает, враз холодея, но не смеет отшагнуть.       — Она слишком худосочна для вас, господин! — тут же начинает суетиться торговец, поспешно кланяясь. — Взгляните лучше вот на эту красавицу, кровь с молоком, сильна, как кобылица!       Переминавшаяся рядом девушка пискнула и тихонько завыла, закрыв лицо ладонями и сквозь слезы умоляя о пощаде.       — Не тебе решать, — холодно осаживает его вампир. — Заткни эту корову!       — Сию минуту, господин!       Свист и удар плети, короткий вскрик, всхлипы. Но ей не жаль соседку. Ей самой страшно почти до обморока, страшно так, что в животе расползается тугой горячий ком, а ноги вот-вот подведут.       — Малышку я забираю. Плачу по весу золотом.       И он одним стремительным движением, так что она даже испугаться не успела, накинул ей на плечи свой бурнус.              Этого вампира звали Харольд. Он был посланцем Ворадора в Мермехе, искал рабов для обновления крови подданных. Ума чем-то глянулась ему больше других, и ее, до смерти перепуганную, уставшую, измотанную долгой и опасной дорогой через пустыню вместе с караваном работорговцев, не отправили в число тех, кто станет кормом или скотом на разведение. Харольд дал ей выспаться, вымыться и плотно поесть, прежде чем перед ней и еще десятком обреченных раскрылась Тропа Теней. Люди испуганно жались друг к другу, глядя в туманный мрак, которым расступилась обычная ночная темнота. Кто-то молился, кто-то покорно ждал своей участи, оглушенный вампирскими чарами. Сама Ума нервно кусала губы, но шагнула в неизвестность первой. Харольд пообещал, что ее не съедят. И что бы там ни крылось впереди, это лучше, чем пепелище родного дома, потные солдатские рожи, угрозы расправы.       Лучше ли?..       Харольд обещал, что ее не станут ни есть, ни обижать. Но что ждет по ту сторону открытой вампиром Тропы, Ума не знала. И, шагая сквозь туман и темноту, надеялась лишь на чудо.       Она плохо помнила, как оказалась в поместье. Дни и ночи стерлись из памяти, слились в плотную пелену вечного сумрака Термогентского леса. Теперь она могла навсегда забыть о палящем солнце Мермеха. Холод, тишина и покой старинных залов манора стали ее новыми спутниками, бордовая мантия адепта — повседневной одеждой, а наставницей — Ниела, старшая жрица и мастер-некромант Клана. Она учила чтению, письму и счету, древней истории и легендам вампиров, правилам этикета. Но главное — она прививала привычку к крови и смерти, идущей с вампирами бок о бок. Учила не щадить и не жалеть жертв.       — Ценность жизни некоторых состоит лишь в том, чтобы вовремя умереть и тем самым принести пользу, — говорила она, разделывая при девушке очередной труп и что-то тщательно записывая в большую толстую тетрадь. — Этот вот красавчик при жизни слишком увлекался вином и попытками доказать собственную важность, а умер, как свинья под забором. Смотри, какая печень.       Некромант указала скальпелем на вздувшийся пузыристый орган. Ума молча смотрела на действо, не зеленея лицом лишь потому, что кожа все еще оставалась смуглой. Но в обморок не падала из принципа и слушала так внимательно, как только могла. От запаха и вида крови мутило, но Ума училась, помня, что рано или поздно убивать придется ей самой.       Она училась видеть в людских телах просто туши. Училась не слышать и не слушать крики жертв. Училась без гнева стоять на коленях перед бледными фарфоровыми куклами с мертвыми, хищными и высокомерными взглядами. Училась прятать от них раздражение, усталость и страх. Они были наложницами Мастера, неведомого и недосягаемого. Они имели право приказывать. Они имели право даже сожрать, если им что-нибудь придется не по нраву.       Она их ненавидела, этих бесполезных кукол, чье назначение лишь в том, чтобы услаждать взор и тело повелителя. И мечтала о том дне, когда вдруг каким-то немыслимым чудом сможет стать им равной. И однажды этот день, ничем не отличимый от ночи в густой чащобе древнего Черного леса, настал.       Ворадор призвал ее к себе.       Это было подобно удару под дых. За ней не прислали прислужника-волколака или парнишку-пажа. Просто в один миг в глазах потемнело, мир вокруг перестал существовать, и на разум обрушилась чужая воля, чужое непреодолимое, непререкаемое желание, велящее явиться в покои повелителя.       Память сохранила лишь обрывки, бессвязные осколки образов и ощущений. Полумрак дня, слабо отличимого от ночи; трепещущие огоньки свечей в массивных старинных канделябрах; блики позолоты то здесь, то там среди неверных теней, пляшущих по стенам. И запах. Чуть горьковатый, терпкий, холодный запах, смешанный с металлической кровяной нотой. Все остальное затмили голос и взгляд, золотой, змеиный, холодный. Он изучал и манил, пока когтистые пальцы оглаживали по щеке, по уголкам губ. Мощь вампира казалась густой, почти осязаемой, ласковой, как волны ночного летнего моря. Она ухнула в это море без колебаний и страха, забыв все терзания, провалилась в поцелуй, не пугаясь его неживой прохлады.       И с того момента ее жизнь вновь изменилась. Она стала много больше, чем просто живой наложницей. Она стала глазами, ушами и одним из мечей древнего существа, оказавшего ей честь, выделив из толпы овец и превратив в волчицу. Ее новым наставником стал Магнус Ривари, к наукам и книгам прибавилось обучение бою, скрытной слежке, тонкостям человеческой природы. Он часто брал ее с собой во внешний мир, уча наблюдать и понимать.       Когда на поместье напали люди Оракула, обоих там попросту не оказалось. Весть о казни Мастера застала их в одной из южных гаваней. Она сумела уговорить наставника не возвращаться в Термогент и переждать. Заверила, что разыщет выживших адептов.       Ей пришлось прятаться, петляя по Ночным Землям, как обезумевший заяц от собачьей своры. Прятать лицо под гримом, скрывая татуировки. Отбиваться от бандитов, работорговцев и охотников. Она проклинала Цареубийцу последними словами и надеялась, что хоть кто-то выжил, что тело Мастера уцелело, а Ниела позаботилась о душе…       Теперь Цареубийца возвышается в нескольких футах от нее, закованный в броню из гордости и королевского статуса поверх потрепанной экипировки наемника, и совершенно непонятно, что там, под этой непроницаемой маской. Он почти так же недосягаем, как когда-то Ворадор, но… иначе. Как тот, чей меч и время очень дорого стоят. Все же, к нему можно приблизиться, заговорить, как с любым человеческим лордом, получить вежливый ответ или столь же вежливый приказ убираться вон.       Зачем он длит эту комедию? Неужели и правда готов гоняться за оленем только лишь для того, чтобы потешить самолюбие и поставить на место этого хлыща де Вэра? Ей казалось, Цареубийца далек от подобной мелочности. Но вот же он — сидит в седле как ни в чем не бывало, изображая скуку и сверкая мечом, один вид которого кричит всем и каждому: я здесь!       Для кого вся эта игра предназначается на самом деле? Чего он добивается?..       Ума тряхнула головой, гоня прочь ненужные мысли. Она была уверена, что Маркус уже позаботился о том, чтобы загонщики, егеря и прислуга помнили только то, что нужно Детям Ночи. Слежки нет, в этом она тоже была уверена. Маркус из тех, кто не переносит вмешательства людей и всегда подчищает им память или внушает ложные воспоминания.       Ей самой старые развлечения носготской знати казались вовсе чуждыми и бессмысленными. Особенно сейчас. Но Цареубийца, кажется, намерен сыграть чисто. Или подставить виконта. В этом неверном белесом свете, льющемся отовсюду и ниоткуда, легко можно заблудиться, отстать, загнать лошадь или сломать ей ногу, не заметив ямы. Насыпавшийся снег стер с земли все рытвины, норы, кочки.       Кто-то с этой охоты точно не вернется. Загонщики из крестьян перетаптывались, потирали мозолистые покрасневшие ладони и хмуро косились на господ. Их с необходимостью который день мерзнуть вместо того, чтобы сидеть дома с кружкой горячего грога, примирило лишь то, что любезный граф Курхаген щедро приплатил сверху. Вампира в нем они или не видели, или были настолько забиты жизнью, что им стало все равно, кто над ними сверху. Егеря матерились сквозь зубы, но так, чтобы до господ не долетало. Лотта не показывалась. Ниела удалилась в ближайший перелесок, попросив слугу подбить ворону. Подняв птицу по приказу Каина, она наверняка уйдет личным порталом сразу в манор.       Ожидание затягивалось.       Наконец коротко и рвано взвыл вдалеке рог. Все стихло.       Каин поморщился, демонстративно натянул перчатки, соизволил стронуть с места глухо взрыкнувшего жеребца и подъехал к Себастьяну.       — Вы уверены, что ваши егеря знают порядок, виконт? — с отточенным холодным удивлением осведомился он.       — Я не плачу кому попало, Сир, — поджал губы тот.       — Охота в пустошах — занятие опасное, — хмыкнул на это Наследник. — В нынешние времена мало отыщется смельчаков, готовых решиться на такое.       Рог взревел снова, дальше и левее. Конь Себастьяна, и без того напуганный присутствием нежити, нервно загарцевал.       — Спустить собак! — рявкнул тот, отчего у Высокородного вновь дрогнул уголок рта.       Защелкали карабины, и разномастная стая с лаем ринулась в белизну под беспорядочную перекличку рогов. Виконт хлестнул коня, срывая его с места в карьер. Каин ткнул жеребца каблуками и пустил кентером, Ума и Магнус вынужденно потянулись за ним вместе с остальными адептами и частью егерей. Тяжелый с виду неживой жеребец не спешил, двигаясь размеренно и ровно. Иногда Каин сдерживал его, позволяя живым лошадям не отставать. Кавалькада растянулась, всадникам приходилось жестко править своими животными, не позволяя им поддаться страху перед немертвыми. Пустошь белела от горизонта до горизонта. Ветер свистел среди запорошенного снегом вереска, подхватывая звон рогов, лай собак и дробный перестук копыт. Далеко на севере в снежной пелене вставали горы, подпирая пиками хмурые низкие небеса. Редкие перелески призраками выплывали из снежной дымки. От людей и лошадей валил пар. Лишь черный всадник с непокрытой белой головой оставался холоден и выпадал из дымчатого шлейфа дыханий. Он неторопливо настигал ускакавшего вперед виконта.       Ума старалась держаться ближе к Магнусу, всего на полкорпуса отставшему от Цареубийцы, но не сводила глаз с широкой прямой спины впереди. Он правил конем так, будто в седло сел раньше, чем научился ходить. Впрочем, может статься, так оно и было, если он действительно из старого рода. Сейчас ни в осанке, ни в манерах ничего не осталось от наемника, встреченного ею в прованском трактире. А скачка длилась и длилась, рога уводили все дальше на восток, к болотам. Как и было задумано, впрочем.       По левую руку взвыл рог, но звук почти сразу захлебнулся. Собаки заметались, сбились со следа.       Каин осадил коня.       — Стоять! — бросил он коротко, и голос, не повышаясь, долетел до каждого. Он махнул в сторону ближайшего перелеска. — Разбейте лагерь. Ума — за старшую. Магнус — за мной. Проверим, что там. И этого найдем. Может быть.       Ума поклонилась, мысленно хмыкнув. Судя по тону, Цареубийца предпочел бы найти труп виконта. Но приказ остановиться был своевременным: животных следовало поберечь. Ума проводила удаляющихся вампиров взглядом и развернула лошадь к деревьям. Поклажа и запас провианта у кавалькады имелись.       Лагерь разбили быстро, привычно. Через час в низине уже трещал тщательно укрытый от ветра и снегопада костер, над ним в котелке варилась мясная похлебка, а разгоряченных лошадей вываживали, накрыв попонами. С другой стороны перелеска обнаружились развалины фермы, одной из многих, что когда-то были разбросаны в этих краях. Колодец, ко всеобщей радости, оказался еще пригоден, так что и у людей, и у лошадей было вдосталь воды.       Вампиры не появлялись, как и де Вэр.       Неужели Каин его все-таки пришиб, пока никто не видит?..       Впрочем, судьба виконта Уму волновала мало. Собственная занимала куда как больше. Задав своей кобыле овса, она отошла к опушке рощи и устремила взор на восток. Туда, где за десятками миль вереска и болот скрывался ее разрушенный дом, залитый кровью адептов, пажей и слуг, кровью самих Детей Ночи. Прекрасные статуи обращены в груды щебня, фрески сколоты, картины и книги сожжены. Золото наверняка распродано с молотка через третьи руки или переплавлено.       Но это все не важно.       Скоро вернется хозяин, и Клан сможет восстановиться. Пусть даже стараниями ублюдка де Вэра, покрывающего своим титулом и взятками черные схемы отлова сирот и бродяг, выкупа преступников у правосудия и торговли детьми для веселых домов. Когда-то, много лет назад, она приняла бы сторону этих бедолаг. Когда-то, но не теперь. С возрастом она поняла, что вампиры куда честнее людей. И теперь странное чувство овладевало ею. Она знала — истекают последние дни ее человеческой жизни. Совсем скоро она или перестанет быть, или окончательно обратится во Тьму, навсегда отвернувшись от солнечного света. И не было ни радости, ни предвкушения, лишь холодная пустота, из которой на нее глядела Смерть… Глупо обманываться в том, что такое Темный Дар.       …Позади захрустел снег под сапогами, разбивая тягостное очарование момента. Она обернулась, встретившись взглядом с одним из адептов.       — Что тебе нужно, Элрик?       Пятнадцать лет назад он был пажом, юным гибким мальчиком, чьей обязанностью помимо обучения боевым и охотничьим навыкам было услаждать взор Мастера, иногда прислуживая тому за обедом. Во время резни в маноре мальчик сумел спастись, спрятавшись за одной из фальшивых стенных панелей на кухне для живой прислуги. Он сумел не только выжить, но и выбраться с болот почти невредимым, пройдя уцелевшей тропой Ignis Fatuus. Теперь это был высокий сумрачный мужчина со шрамом через всю левую щеку. Болотная нечисть чудом не сожрала его и едва не выбила глаз.       — Как думаешь, кто из нас станет кормом, а кто птенцом? — чуть насмешливо спросил он, скрестив руки на груди.       — Не имею ни малейшего понятия, — пожала плечами Ума. — Боишься?       — Нет, — он покачал головой. — Меня любая участь устроит. Все лучше, чем рано или поздно кончить на виселице.       — Говорят, из кончи висельников корень жизни вырастает, — фыркнула на это Ума.       Элрик в ответ только мрачно рассмеялся.       — Ну, хоть принесу пользу алхимикам! Дамочки омолаживаться будут.       — Тогда зачем ты задаешься подобными вопросами? — изогнула бровь Ума.       — Есть у меня подозрение, что распоряжаться нами будет не Ворадор. А я совершенно не горю желанием вставать под знамена какого-то непонятного типа, будь он хоть трижды кто-то там! — Элрик тягуче сплюнул на снег. — Хочет — пусть воюет сам.       Ума смерила его пристальным взглядом.       — Я бы на твоем месте была осторожней с желаниями. Не ты ли преклонял колено?       Элрик в ответ расхохотался, переступив и покачавшись с пятки на носок. Он напоминал своим видом молодого задиристого волка, готового укусить матерого пришлого одиночку в попытке отогнать его от стаи.       — Да ты никак запала на него, сестричка! Спорим, он в постели такое же бревно, как и в жизни?       — За языком следи, — холодно огрызнулась Ума. — Или уже забыл, как он мозги потрошит?       — Все-все, не сердись! — тут же вскинул ладони Элрик, отступив на шаг. — Я пошутил.       — Шуточки над бессмертными могут дорого тебе обойтись, — предостерегла его Ума. — К тому же, это они между собой будут решать, воевать нам или нет.       — Пошли лучше есть, — примирительно сказал бывший паж. — А то все без нас подчистят.       Она вздохнула и кивком согласилась. Но стоило им на несколько шагов отойти от опушки вглубь рощи, как с той стороны, куда ускакали вампиры, раздался протяжный, хриплый и злобный волчий вой. А потом еще и еще.       Но так воют отнюдь не волки.       — К оружию! — рявкнула Ума, обнажая корделак и разом отбрасывая прочь все ссоры. — Защищаем лошадей!       

***

— …И ты им поверил?       На меня смотрели три пары очень внимательных глаз. Неотрывно, вопросительно, даже с удивлением.       — Нет, разумеется, — я откинулся в кресле, не сводя взгляда с замершей напротив меня троицы. Сейчас они походили друг на друга почти как близнецы, невзирая на разницу в росте, сложении, чертах. Одинаковые повадки, одинаковая текучесть в каждом жесте. Они напоминали стаю хищных птиц, даром, что Думах оказался с меня ростом, а в плечах — куда как шире, и рядом с остальными смотрелся этаким великаном. Он стоял, опираясь плечом на каминную полку, и куртка едва на нем сходилась. Лицо широкое, круглое, почти что деревенское, короткий ежик черных, едва-едва отросших после ритуала волос, руки, как у подмастерья кузнеца — простолюдин, да и только. Но взгляд темных, глубоко посаженных глаз цепок и внимателен к мелочам.       — Дрянь людишки, — низко прогудел он. — Как есть гнилая дрянь.       И умолк. Болтать он оказался не любитель, порой за весь день от него не услышишь и полслова. Но, получив приказ, работал, что тот тягловый вол, неспешно и без остановки, пока не выполнит. И, как тот вол, он редко давал волю любым проявлениям гнева и нетерпения. Даже с жертвами обходился по-доброму, стараясь не пугать.       Но уж если злость брала верх…       — Тогда у меня не было особого выбора, — ответил я ему. — Приходилось использовать то, что было под руками.       — Шлюх, работорговцев и головорезов? — склонил голову Турел. Явную насмешку он себе, разумеется, не позволил, но Разиель предупреждающе обшипел его, избавив меня от необходимости обнажать клыки. Не люблю этого.       — Именно так, — коротко ответил я, смерив Второго брата холодным взглядом. — Шлюхи, контрабандисты, воры и убийцы всех мастей, слетаются на такие авантюры, как мухи на труп, первыми. За ними тянутся все остальные обиженные и оскорбленные властью, у кого духу не хватало поднять голову или сбросить маску «приличных людей». К нам идут не из понятий о чести. К нам прибиваются ищущие власти и поживы.       — А что плохого в том, чтобы обелить наше имя? — недоуменно вскинулся Разиель.       Дитя…       Турел фыркнул. Думах удивился.       — Обелить? Как?       — Доказать, что мы можем принести порядок, закон и защиту, а не только смерть, — убежденно заявил мой рыцарь.       — И как ты намерен это делать? — я взглянул на него, с интересом ожидая услышать ответ. В конце концов, именно за этим я их и поднимал — чтобы они моим именем установили порядок.       Он задумался. Задача казалась сложной всего лишь для шестерых, трое из которых, если все пройдет удачно, поднимутся завтра. Времени ждать больше нет, ночи становятся теплыми, да и подгоняло что-то, упорно зудящее в мозгу.       — Начать с одного удела, — коротко сказал он, глядя мне в глаза. — Доказать людям, что мы не психи, которым нравится играть с едой в ландор.       — Ага, — Турел хохотнул, вольно раскинув руки по спинке дивана, на котором восседал в гордом одиночестве. Я позволял ему и остальным эти вольности до тех пор, пока они не переходили границу дозволенного. — Нам нравится ее просто есть. И как ты им докажешь, что она должна быть съедена? Да еще добровольно!       — Не убивать. — отрезал Разиель, выпрямившись. — Пить досуха только преступников. Поощрять тех, кто сам делится кровью.       — То-то ты вчера девицу радостно отправил на тот свет, — подначил Турел, осклабясь.       Разиель вспыхнул, как пламя в камине, но быстро нашелся, что ответить:       — Как только тело мне позволит, я перестану это делать, — отбил он резко.       — Да-да, — покивал Железное Копье, но, поймав мой взгляд, осекся и замолчал.       — За лишние убийства поскручиваю вам шеи и так и оставлю, будете ходить задом наперед, — ласково пообещал я.       Они угрозе вняли, перестав дыбить несуществующую шерсть на загривках.       — Продолжай, — кивнул я старшему сыну, подталкивая думать и излагать идеи. С треском лопнуло полено в камине, выплюнув сноп искр и на мгновение ярче высветив три бледных лица.       — Начать с небольшого городка, который тиранят мародеры или бандиты, вычистить, занять, укрепить, наладить охрану торговых караванов.       — Какими силами? — тут же спросил я, пряча мысленную усмешку за щитами.       — Силами тех, кто добровольно вольется в наши ряды, если докажем свою полезность.       — Ты мелко мыслишь, — снова не согласился Турел. — Я бы нацелился сразу на Уштенхайм и его рудники. Спланировал диверсию и убил тамошнего легата.       — Тогда к тебе тот же вопрос, — напомнил я. — Какими силами и какой разведкой ты воспользуешься? Оборона Уштенхайма выстроена по тем же принципам, что были когда-то в Меридиане. Пройти, не подняв тревоги, практически невозможно.       — Но ты прошел, — внезапно подал голос Думах, почти не пошевелившись при этом. Разве что медленно переступил с ноги на ногу.       — У меня не было выбора, — ответил ему я. — Ворадор не оставил мне возможности отказаться.       — Что там было, в Меридиане? — тут же уцепился Разиель, резонно желая понять, с чем им самим, возможно, придется столкнуться.       — Полноценно укрепленная твердыня Хильден, под завязку набитая детекторами, защитными полями, сигнализациями и охраной.       Я мрачно уставился на деток, вспомнив грязные, заблеванные улицы Нижнего города, надрывный вой тревожных сирен и проблески зеленых прожекторов. И себя в этой клоаке, паразитом разросшейся между горными отрогами и побережьем. Безумная, почти невыполнимая задача: спуститься в сеть подземных бункеров и лабораторий ради одного-единственного пленника с ценными сведениями в голове. Положить весь отряд, но каким-то чудом пройти самому и вывести оттуда этого блаженного живым и на своих двоих.       И Ворадору было бы глубочайше плевать, если бы там отправился на Колесо Судьбы и я вместе с отрядом.       И ведь в итоге ни к чему хорошему это так и не привело…