Двойная игра

      Энид на нее злится. Целый вечер, а потом еще и день блондинка бросает на соседку косые обиженные взгляды и разговаривает исключительно с Вещью, полностью игнорируя Аддамс. Нельзя сказать, что ее это сильно задевает, даже хорошо – девушка успевает в полной тишине поработать над романом. А еще выдохнуть - не взирая на мрачную ауру и сомнительную репутацию Уэнсдей, студенты смело принялись склонять ее имя на всех углах Невермора, бессовестно ставя его рядом с фамилией Торп. Все шло по плану, но всеобщее внимание раздражало.       — Вот скажи, Вещь, как можно быть таким бессовестным человеком? — снова обращается к руке соседка. — Я ей всю душу на блюдечке, а она умудрилась скрыть, что встречается с парнем! Как так можно?! Я думала, мы сближаемся!       Вещь активно поддерживает Синклер, чем вызывает у Аддамс приступ раздражения.       — Вы за мной следили, — подает голос Уэнсдей, отвлекаясь от чтения. — Нагло и бессовестно. Так друзья уж точно не поступают.       «Но ведь мы за тебя переживаем» — рука застучала по покрывалу.       — Ты вообще предатель, — шипит ощетинившись. — Я отправлю тебя домой в коробке из-под обуви. Вот Пагсли обрадуется, будет кому ломать пальцы.       Вещь сжимается и отползает ближе к Энид.       — Не запугивай его! — вступается Энид, взывая к совести Уэнсдей. Если такова у нее, конечно, есть. — Он ранимей, чем ты думаешь. Тебе должно быть стыдно!       — Я не делала ничего противозаконного, к сожалению, — откладывает книгу. — Просто…       — Просто начала романтические отношения с парнем! — Синклер вскочила с кровати. — Да еще и с кем! О тебе говорит вся академия! У него на странице твои фотки! В чате общежития кто-то выложил видео, как вы с ним обжимаетесь у фонаря! А я ничего не знала! Почему ты мне не сказала?!       — Ты знаешь, разговоры по душам - не мое, — она встает с кровати, внимательно глядя на соседку. — Зато я иду на бал и буду сидеть с тобой за одним столиком.       — Не может быть! — все обиды уходят на второй план.       — Я тоже так сначала подумала. — Ей нужно хорошенько подготовиться, да только от одной мысли о походе в магазин цепенеет сердце и разум. Она ненавидела шопинг, все эти переодевания, примерки, яркий свет… Но у нее в гардеробе не было абсолютно ничего подходящего. Особенно каблуков, которые запросил Торп. Ей бы послать его в кругосветку по гениталиям, выругавшись грубо и на семи языках мира. Но желание позлить Барклай и ее прихвостней, что отравляют ей жизнь, перебивало любые условности. — Ты купила платье?       — Да! — она хлопает в ладошки, словно не бойкотировала Уэнсдей вовсе, и достает из шкафа розовое облако сладкой ваты, щедро присыпанное конфетти из стразов. В глазах режет от цвета.       — Как тебе? — ее улыбка сияет в тон камням. — Нравится?       — Ты меня ослепила, — выдыхает Аддамс.       — Тебе же тоже теперь нужно платье, — она бросает взгляд на часы. — Мы еще успеваем!       — Я…— ее спасает стук в дверь.       — Уэнсдей Аддамс, тебя вызывают к директору, — смотритель их общежития выглядит как всегда уныло и зло. — Что уже успела натворить?       Девушке тоже хотелось бы это знать. Она протискивается между дверью и телом неприветливой женщины, выходит в коридор. В голове нет ни единого варианта. Хотя, может после ее неудачного визита в бассейн ей отменят эту пытку? Или же до директрисы дошли слухи о том, что она перешла дорогу отличнице академии? Что бы то ни было, а хорошего ждать не приходилось.       Ларисса Уимс встречает с привычной надменной улыбкой, глядя с высоты своего роста на Уэнсдей, как на противного таракана.       — Вызывали? — Аддамс равнодушно взирает на директрису.       — Да, Уэнсдей, я не займу много твоего времени, — она скалится в белозубой улыбке. — Скоро Рождественский бал – это главное событие года в нашем учебном заведении. И твоя мама помнит об этом.       Конечно же помнит! Ни единого Рождества не прошло без длинных рассказов о воспоминаниях прекрасных лет их с отцом обучения в Неверморе.       — Тут тебе Мортиша прислала подарок, — продолжает женщина. — Чтобы между вами ни было, она все равно тебя любит.       Вот в этом Аддамс точно сомневалась. Разве любящие родители отдадут свое чадо на заклание?       — Держи, — женщина кладет на стол черную внушительную коробку, перехваченную изящной атласной лентой, завязанной бантом. — Она попросила передать тебе, это подарок на Рождество.       Аддамс забирает презент, честно недоумевая. С чего бы такой аттракцион невиданной щедрости, особенно после всего, что они наговорили друг другу перед ее отъездом в Невермор?       — Позвони ей, она всегда тебя ждет, — вкрадчиво советует Уимс. — А теперь свободна. У меня и так полно дел. И помни – я за тобой слежу.       Уэнсдей уходит, зажав во рту парочку скабрезных ругательств и коробку подмышкой. Ей не нравится директор в виде посредника между ней и матерью. Ей вообще не нравится, что кто-то лезет в их с Мортишей отношения и в ее жизнь в целом.       Она возвращается в комнату и укладывает коробку на кровать. К счастью, Энид куда-то ускакала. Все в этом подарке напоминает Мортишу – семейный герб, шелковистость банта, то, как умело он повязан, гладкость плотного картона, глубокий черный цвет. Вещь заглядывает ей через плечо.       — Еще раз будешь за мной следить – сломаю пальцы, понял? — кидает в него предостережение. — Ты мой друг и родственник, мне не хочется причинять тебе боль.       Рука крепко сжимает ее плечо.       Аддамс открывает коробку и рвано выдыхает воздух. Ну конечно! Как она могла забыть. Ее мать тоже провидица с той лишь поправкой, что видит вещи куда приятней, нежели те, которые созерцает в видениях ее дочь. Досадное ощущение знать, что ее судьба уже кому-то известна. Она достает из коробки черный надушенный мамиными тяжелыми приторными духами лист и читает про себя: «Повеселись на балу. Мрачного и трагичного тебе Рождества. Ждем дома.»       Отбросив ненужную открытку, девушка разворачивает тонкую рисовую упаковочную бумагу и аккуратно извлекает оттуда платье – что ж, вкус у ее матери всегда был отменным. На дне упаковки находится коробка с туфлями и футляр с украшением. Минус одна проблема – похоже, наряд на бал готов.

***

      Торп не спал почти всю ночь. Его мучили кошмары, ужасающие картины будущего, которые приходилось сразу же зарисовывать, не вставая с постели. Отвратительное ощущение безысходности. Не хотел бы он оказаться на месте того бедолаги, которого убивали в его сне снова и снова.       Невермор гудит с самого утра подготовкой к вечернему празднику. Ксавье дергают с декорациями, репетицией дурацкого выступления, отец назойливо именно сегодня требует внимания, а голова парня забита отголосками сна. К вечеру ему не хочется уже никакого бала – просто бы лечь и уснуть. Но все шоу впереди.       Парень принимает душ, приводит себя в порядок. Вместо классического фрака он надевает черный костюм из последней коллекции именитого дизайнера. Привычка выглядеть красиво и дорого родом из детства, а такое сложно искоренить. Аддамс сто процентов этого не оценит, еще и наградит парой колких фраз со словами «сноб» и «манерный», как минимум.       По правилам хорошего тона, ему бы ждать ее возле общежития, но Уэнсдей коротким сообщением «Встретимся в главном холле» отменяет его планы. Без проблем, так даже проще.       В честь сегодняшнего бала отпирают все переходы между общежитиями, этажами и корпусами. Во времена Эдгара По, известного выпускника Невермора, можно было передвигаться по академии, не выходя на улицу. И неспроста - изгои порой переживали страшные времена. Но сейчас все изменилось и учеников гоняют через двор, чтоб те хоть так дышали воздухом.       Его почти сразу поглощает шум собирающейся молодежи, предвкушающей праздник и веселье. Преподаватели, как всегда, сделают вид, что не заметят количества алкоголя на столах студентов, будут игнорировать непристойные танцы и обжимания, а после торжественной части незаметно уйдут, оставив подвыпившую толпу тусоваться до утра.       Стрелки часов на запястье неумолимо ползли к девяти вечера, а Уэнсдей до сих пор не было. Это начало настораживать. А собирается ли она вообще сюда идти? Да уж, в случае ее неявки ничего смертельного не произойдет, но мерзкое чувство неловкости продержится как минимум до утра. Но, возможно, есть и более серьезные причины, по которым она опаздывает. Опять Бьянка постаралась?       Парень стоит в плотном кольце из однокурсников, перебрасывается фразами, смеется, тянет губы в улыбке. Но где-то в его резких репликах и пошлых шутках запуталось беспокойство. Если Уэнсдей не явится через минуту, ему ничего не стоит прогуляться до ее комнаты.       — Черт меня дери! — Грег поднимает голову и замирает в прямом смысле с открытым ртом. — Так не бывает…       Все оборачиваются на восторженный комментарий парня, в том числе и Ксавье. Что ж, Грег прав, так не бывает.       На лестнице, крепко вцепившись в перила, стоит абсолютно восхитительное существо, трогательное в своей хрупкости и красоте. Ей удается второй раз лишить Торпа дара речи. У него, художника, нет эпитетов и метафор, чтобы выразить свое восхищение. Разве что только нарисовать.       Он, конечно, надеялся на прекрасное перевоплощение гадкого утенка в лебедя, но о таком результате и не мечтал.       Опомнившись, Ксавье стремительно взбегает по ступеням ей на встречу, предлагая руку. И, к великому облегчению, девушка принимает этот жест.       — Ты…— слов нет по-прежнему, и он выглядит как краснеющий школьник на первом свидании. Даже самому смешно. — Прекрасно выглядишь.       — От тебя пошлые комментарии мне хочется слушать меньше всего, — что ж, характер-то остался прежний, неважно в какую нарядную обертку она сегодня завернута. — И так все пялятся.       — Ты невыносима, — он выдыхает, впервые улыбаясь искренне и без ухмылки.       — Я знаю, — смотрит на него внимательно и строго. — Мне говорили родители.       — Напомни мне, если вдруг у меня выпадет возможность познакомиться с твоими родителями, чтоб я поблагодарил их за твою неземную красоту.       — Меня сейчас вырвет, Торп, — она хмурится. — Хуже только, если бы ты сказал, что я очаровательна.       — И очаровательна тоже, — он хохочет, крепче сжимая ее ладонь. — Я, к слову, начал переживать, что ты и вовсе не придешь.       — Не рассчитала, что в этих туфлях буду двигаться ровно в четыре раза медленнее, чем обычно, — она опирается на его руку, каблук хоть и устойчивый, но слишком высокий.       Парень еще раз бегло ощупывает девушку взглядом, который теряется где-то пониже ее спины.       — Подбери слюни и не пялься на мою задницу, — шипит Аддамс. — Это мать перестаралась с нарядом.       Не то, чтобы перестаралась, но он готов прямо сейчас подписать поздравительно-благодарственную открытку ее маме. Что ж, у женщины потрясающий вкус.       И это замечает не только он. Разве что слепой не обернулся ей вслед. Девушки завистливо поджимали губы, а парни в открытую ее разглядывали. Поразительное открытие застигло Торпа врасплох – ему не нравилось то, что на его спутницу смотрят. Это было весьма нелогично, но донельзя раздражающе.       Энид в своем воздушном искрящемся наряде и с блесками на глазах не просто входит в жесткий резонанс с Адамас, они будто с разных планет.       Ксавье старается откровенно не пялиться, однако взгляд то и дело возвращается к девушке – ей идут собранные в высокий небрежный пучок волосы, подчеркивающий глаза макияж и вишневая помада на губах, шифоновая прозрачность платья будоражит фантазию. В лучах неонового света кожа девушки кажется кукольно-фарфоровой, да и вся она выглядит слишком хрупко для человека, подливающего в стакан недругам очиститель для труб.       — Бьянка сейчас лопнет от злости, — шипит Энид, кивая в сторону сирены. От той, кажется, можно прикуривать, разве что искры из глаз не сыплются.        Синклер была права – сирена явно сдавала позиции непристрастной и выдержанной королевы. Все в ней говорило о нарастающей злости, она то и дело бросала отрывистые колючие взгляды, словно дротики, в сторону их столика. Аддамс довольна произведенным эффектом, однако ей мало просто позлить сирену. Сегодня она заставит ее рыдать кровавыми слезами раскаяния.

***

      Вечер открывают торжественная речь директора, и дальше начинается праздничная программа при участии студентов, которым не удалось отделаться от настойчивого предложения руководства академии. Смотрится это так же убого, как показательный концерт третьеклассников в честь дня благодарения одной из ее бывших школ. Хочется выколоть глаза и заткнуть уши, пока из них не пошла кровь. Все это буйство корявости и лицедейства тянется так медленно, что Аддамс физически чувствует, как отмирает каждая секунда, уходя в небытие.       — Я отлучусь на пару минут, — в ухо щекотно шепчет ее сегодняшний кавалер, перекрикивая пение хора сирен. — Не скучай.       Выполнить его просьбу нереально. Она лениво наблюдает за сборищем своих врагов, распевающих на небольшой сцене какую-то слащавую песенку про рождество, и допивает второй бокал вина. Это вынужденная мера, только алкоголь способен помочь не застрелиться на этом празднике безудержного веселья.       Бьянка блистает в лучах софитов, ее наряд – точно чешуя, переливается, искрит и облегает фигуристое тело. Могли бы они найти общий язык, если бы не сошлись в отчаянной войне за… А за что война? За первенство в литературном кружке? За хорошие оценки? За долговязого третьекурсника с наглой улыбкой? Ничего из этого Аддамс не нужно. Тогда откуда такая вражда? Сейчас, после того как сирена собственными руками пыталась ее убить в том треклятом бассейне, месть – вполне обоснована и логична. Но зачем красивой, популярной девушке было марать руки о нее, замкнутую одиночку, абсолютно не жаждущую влезать в разборки? Неужели Барклай так влюблена в Торпа? Действительно ли чувства могут наглухо отбивать рассудок?       — Таки уломала его Уимс! — Аякс громким комментарием отвлекает девушку от раздумий. И Аддамс, и Синклер непонимающе смотрят на парня. — Ксавье. Он до последнего упирался, чтоб не участвовать в этом кошмаре. Даже на бал не собирался идти из-за этого. Не пойму, что заставило его передумать?        Уэнсдей такой факт находит весьма забавным. Почему он ей не сказал, что не собирается идти на бал из-за того, что на него насела директриса? Аддамс при таком раскладе не стала бы настаивать и придумала что-то другое, ей в конце концов тоже не хотелось сюда идти. Скорее всего, у парня взыграли амбиции двигать светила. Это же очередная минута славы! Позер, он и есть позер.       — На чем он играет? — спрашивает у Энид, пока два первокурсника имитируют выступление стендап-комиков, позади которых занимают свои места на сцене члены студенческого оркестра.       — Не знаю, — Синклер вскидывает брови. — Я думала он просто так выбрал дополнительные по музыкальной грамоте.       Сразу видно, что соседка Уэнсдей мало что смыслит в музыке. Ни один человек в здравом уме не выберет эту дисциплину просто так. Потому что там даже по меркам Аддамс смертельно скучно. Гармония, сольфеджио, музыкально-теоретические системы. Настоящая пытка всех музыкантов. И хоть игре на виолончели она обучалась дома, теоретическую сторону музыки мать требовала с нее особенно рьяно. Возможно, хотела видеть в ней безвольную лицедейку, выступающую на потеху потной публики в каком-нибудь французском варьете.       С первых аккордов Аддамс композицию не узнала. От любительской сборной солянки недомузыкантов Невермора она не ждала ничего неожиданного. Думала, будет классика – Вивальди, Бах, Моцарт. Что ж, мелодия ей совсем незнакома.       О, ну конечно! На чем же еще может играть Торп, если не считать девичьих нервов? Какой из всего многообразия инструментов больше всего пойдет меланхолически-драматическому художнику с флером аристократии и голубой кровью в венах. Верно. Только скрипка. От переизбытка клишированной банальщины хотелось встать и покинуть этот зал, резко переполнившийся восторженными вздохами девочек.       Играл Торп сносно, хоть и чересчур манерно. Закрытые глаза, выбившаяся из общей прически прядь, длинные пальцы, извлекающие изящным жестом смычка минорную тягучую мелодию. И, похоже, только Аддамс заметила, что он дважды сфальшивил. Все остальные, включая Энид, едва не расплывались под ноги скрипача теплыми лужицами благоговения. Отвратительно. Нужно срочно выйти подышать воздухом, иначе ее непременно вытошнит на белоснежный каменный пол.       Она резко встала, и скрипка в руках музыканта неуловимо уху обывателя дрогнула. Но от ее слуха очередная фальшь не скрылась. Это третий раз. Схалтурит ли он опять, если Уэнсдей развернется и уйдет?       — Аддамс, на тебя все смотрят, — шипит Синклер.       И вправду, народ теперь беспокойно метается взглядом между ее персоной и Ксавье. Сама того не желая, она лишь добавила пущего драматизма его попыткам игры на скрипке. Но глядя на то, как перекосилась физиономия Барклай, как ее пальцы сомкнулись на тонкой ножке бокала, едва не раскрошив стекло, девушка не смогла сдержать победной улыбки, почти незаметной глазу. Уголки вишневых губ чуть дрогнули вверх, образовывая на щеках тень ямочек. О, как же сладка и приятна на вкус месть.

***

      К счастью студентов, показательные выступления артистов погорелого театра заканчиваются, преподаватели под шумок один за другим уходят, чтоб собраться в кабинете директора и тоже выпить, подальше от глаз неверморцев. И начинается праздник отвратно громкой музыки, непристойных танцев и распития алкоголя.       Примерно через час непрерывного давления басов на уши, Аддамс требуется передышка. Она устала от болтовни Энид с Аяксом, от внимания Ксавье, от постоянных взглядов в свою сторону зевак. Весь этот праздник жизни для нее лишь пустая трата собственного времени.       — Как думаешь, Бьянка достаточно в ярости? — она интересуется этим у Торпа, перекрикивая музыку. — Мне надоело здесь быть.       Что ж, подобного стоило ожидать.       — Пойдем, — он поднимается, протягивая ей ладонь. — Потанцуем.       — Я не танцую, — косится на его руку, словно перед ней не часть человеческого тела, а щупальца. — Пригласи для этого кого-то другого.       Торп подкатывает глаза, ему надоело объяснять ей очевидные вещи.       — Один танец и пойдешь к себе, — настаивает, склоняет голову набок, глядит искренне и улыбается широко. — Брось, нужно завершить вечер ярким акцентом.       — На меня твои уловки не действуют, — она привычно собрана и взгляд ее неприветлив, но выпитое вино и эти проклятые ямочки на щеках парня вызывает у нее едва заметную тень улыбки. Такая потеря контроля над собственным лицом ее волнует.       Она знает, что Торп не отстанет. Пожалуй, со всей академии только ему и тягаться с ее упрямством. Закатив глаза, она рвано выдыхает и поднимается на ноги, равнодушно игнорируя его протянутую ладонь. Ксавье ухмыляется, провожая девушку заинтересованным взглядом, и идет за ней вглубь танцпола.       Не то, чтобы Аддамс не умела танцевать вовсе – подобный навык у нее имелся. Более того, мать, желая всесторонне развить ребенка, таскала ее в младшей школе на уроки балета, но девочка там не прижилась, как, впрочем, и везде. В своем черном купальнике она выделялась из группы белоснежных принцесс, чем раздражала учителя танцев и родителей других детей, а еще ей не нравилось делать только то, что говорит преподаватель. Балетная карьера окончилась скандалом – Уэнсдей насыпала в чешки мелкой рыжей выскочки, которая толкнула ее во время выступления, битого стекла, таким образом, отомстив очередной обидчице.       Дело было в другом. Она не ходила на школьные танцы, считая это расточительством времени. Лучше смотреть, как мучают котят, чем на бесконтрольные припадкообразные шевеления телом в такт музыки одноклассников. В теории, она знала, что нужно делать, но практиковаться в этом не хотелось.       Уэнсдей полагает, что после неотвратимого марафона неловкости, Торп отпустит ее домой, она снимет неудобное платье, пыточные туфли, вытащит все шпильки из прически, от которых ноет голова, уляжется в кровать и будет надеяться, что ей приснится перекошенное гневом и завистью лицо ее главного недруга.       По пути к танцполу очередной попсовый трек сменяется какой-то лирической песней про несчастную любовь и Аддамс злится, что дала себя уговорить. Она оборачивается назад, в надежде высказать Торпу все, что она думает по этому поводу и неожиданно утыкается ему в ключицы – так близко он к ней подошел. Девушка порывается сделать шаг назад, но парень оказывается проворней – Ксавье ловит ее за руку, рывком притягивая к себе еще ближе. Аддамс деревенеет.       — Просто расслабься, — он шепчет куда-то в шею, обдавая нежную кожу горячим дыханием с примесью мятного леденца и крепкого алкоголя. Торп выпил точно больше нее. — И обещай ничего мне не сломать…       — Этого обещать не могу, — она все так же напряжена и скована, чужая близость в зоне личных границ ее тревожит, но хмель, давно гуляющий в ее крови, притупляет чувство настороженности и убаюкивает бдительность.       — Положим твои руки вот сюда, — его теплые пальцы непозволительно медленно скользят по ее предплечьям вниз, вызывая щекотную дрожь. Он перехватывает тонкие запястья и легко тянет ее руки вверх, укладывая обе ладошки себе на плечи. Она позволяет этот жест, прислушиваясь к собственным ощущениям. — А мои сюда, вот так…       Широкие ладони мягко касаются ее талии, и жар от них, кажется, пробирает до костей. Ксавье начинает медленно двигаться в такт музыке, плавно увлекая ее за собой. Что ж, это действительно не сложно, и даже терпимо. Но вот ее тело реагирует странно. Она чувствует, как сердечный ритм ускоряется, эхом отдавая в ушах. Дыхание становится поверхностным, и очевидно от нехватки кислорода туманится голова, путая всегда ясные мысли.       — Ты не говорил, что играешь на скрипке, — она пытается отвлечься разговором, но делает только хуже – из-за музыки, ей приходится говорить ему на ухо. Уэнсдей чувствует запах его духов, древесно-пряных, с нотками кардамона и ощущает тепло кожи. Каблуки помогают немного сократить разницу в росте и ей не нужно теперь запрокидывать голову назад, чтоб посмотреть ему в лицо. Но она отворачивается, желая избежать малейшего зрительного контакта.       — Если бы не настырность Уимс, ты бы и не узнала, — Торп отвечает не сразу. Ему, чтоб собраться с мыслями, нужно время. – Я играю теперь редко.       Новая версия Уэнсдей Аддамс произвела на него слишком сильное впечатление вопреки логике и здравому смыслу. Поэтому вместо привычного равнодушия с легкой степенью заинтересованности он ощущает туманящее разум желание. И это плохо. Очень плохо. И пить – было огромной ошибкой, потому что под действием бурбона сохранять дружеское безразличие парня из френдзоны он долго не сможет. А подобное развитие сюжета не нужно ни ему, ни тем более притихшей девушке в его руках.       Она пахнет свободой, загадкой, утонченностью, темной летней ночью после проливного дождя, терпким черным шоколадом и кофейными зернами, если их растереть между пальцами. Еще сандалом и садовой лилией, удушливый аромат которой сперва сбивает с ног, а потом кружит голову. И весь его мысленный процесс выбивает у него почву из-под ног. Потому что вместо того, чтобы как все другие парни в этом зале просто думать об упругости ее ягодиц, он два часа складывает метафоры в голове. Это плохой знак и ему нужно уходить. И как можно скорее.       — Ты сфальшивил три раза, — продолжает бестолковый разговор девушка. Они оба чувствуют тягучую неловкость и невинный танец с каждым аккордом оттеняется все большей интимностью.       — Я давно не держал инструмент в руках, — лжет. — Ты же сама знаешь, в музыке важна практика.       Господи, как же нелепо звучит эти отчаянные попытки оправдаться. На самом деле, он просто не мог собрать себя в кучу и от этого злился. Ее тяжелый пристальный взгляд не давал ему сосредоточиться, как бы он не отворачивался и не закрывал глаза. А потом она вообще почему-то вскочила с места, и его рука сама дернулась со смычка.       Аддамс нутром чует, что все идет куда-то не туда. И нужно уходить. Но она глазами в который раз за вечер выхватывает из толпы Бьянку Барклай, лишь на секунду их взгляды пересекаются – и Уэнсдей понимает – от тотальной победы над обидчицей ее отделяет один шаг.       Подогретое вином самолюбие подхлестывает к необдуманным действиям. Дядя Фестер всегда любит повторять – алкоголь плохой советчик. И он, несомненно, прав. Уэнсдей приподнимает голову и ловит затуманенный взгляд Ксавье. Сердце пропускает удар, а воздух в легких становится горячим и приторным. Ей не нужно ничего говорить – природа все придумала лучше нее. Девушке достаточно скользнуть быстрым взглядом на губы парня и чуть приоткрыть свои.       Старый как мир намек парень считывает за секунду. Он опускает глаза на вишневые, слегка приоткрытые девичьи уста, медленно приближает свое лицо к ее, давая Аддамс выбор. Повинуясь секундному порыву, который потом никто из двоих объяснить не сможет, Уэнсдей чуть подается вперед, ощущая теплое дыхание на своих губах.       Время замедляется, становясь тягучим, ощутимым. Пропадают из ушей все звуки, кроме гула собственного сердца, отчаянно колотящегося где-то в груди. И Торп, пьянея уже не от алкоголя, за секунду до того, как сорвать желанный поцелуй, ощущает сильный толчок в бок.       Парень едва успевает убрать руки с тонкой талии, чтоб не утянуть Аддамс за собой. Инерция заставляет его сделать два шага в сторону, но он все же удерживается на ногах.       — Какого черта! — Торп оборачивается в поисках придурка, который таким наглым образом обломал всю пьянящую прелесть момента.       — Чувак, иди сосись со своей телкой в другом месте, тут вообще-то все танцуют! — в пьяном взъерошенном парне Ксавье едва узнает сына мера. Что он тут делает? Но мысли уходят на второй план, когда Лукас, так, кажется, его зовут, оскалившись в гадкой улыбке, продолжает. — А она ничего, да? Когда чпокнешь ее – поделишься?!       Рефлексы сработали быстрее разума. Нерастраченное желание, которое колотилось в висках, выплеснулось щедрой дозой агрессии в сторону наглеца. Кулак свело болью, руки скрипача и художника редко прибегали к подобному роду выяснению отношений.       Раздался чей-то девичий визг, перекрикивающий музыку, и вся толпа народу обратила на них свое внимание.       — За языком следи, — грубо выплевывает Торп в адрес парня, который схватился за разбитый нос. — Урод…       Сын мера, увидев кровь на своих руках, бросился снова на Ксавье. Завязалась потасовка.       Аддамс стояла ошеломленная. Она не успела еще отойти от волнующего грудь предвкушения, как тут же на ее глазах развернулся дешевый подростковый сериал. Пожалуй, это в первый раз, когда из-за ее скромной персоны происходит кровопролитие. И да, Торп рисует лучше, чем дерется. Но она и сама может постоять за себя.       — Не смей, — цепкие пальцы непонятно откуда материализовавшейся Энид обхватили ее запястье, удерживая на месте. — Ты не должна! Хочешь его унизить на глазах у всей академии?       — Да он и сам с этим прекрасно справляется, — комментирует Аддамс, замечая, как Ксавье пропускает удар. — Ему нужна помощь.       — Но точно не твоя, — шипит. — Стой, как все девочки, и ужасайся.       Уэнсдей категорически не согласна. Она рьяно выдергивает свою руку и делает шаг в сторону катающихся по полу двух придурков. Девушка впивается в плечо незнакомца с намерением его развернуть к себе, и ловит свое новое видение. Тело пронизывает ток. Все, что она видела прежде, пролетает перед глазами: лес, кровь, когти и разодранное тело.       — Эй, ты чего, — Энид дергает ее за руку. — Уэнсдей?       Что ж, пока она пугала припадком окружающих, дерущихся худо-бедно разняли. Снова включается музыка, и все делают вид, что ничего не произошло. Зачинщика уводит Кент, Аякс забирает куда-то Торпа. После видения голова плохо соображает.       — Капец это стремно выглядит со стороны, — констатирует факт Энид. — Ладно, пойдем, нам всем нужна передышка.       Девушки успевают сходить в уборную и выпить воды, а затем находят парней в главном холе. Торп сидит прямо на ступенях, прижимая к носу окровавленный платок, и в целом выглядит потрепанным.       — Аякс, пойдем на улицу. Я хочу подышать воздухом, — с ощутимым нажимом произносит Синклер, и намек понимают все, кроме ее парня.       — Я не могу бросить Ксавье, нужно, наверное, в медпункт идти, у него кровь, — он сильно переживает за товарища. — И откуда этот нормал тут взялся? Это же сын мэра, так?       — Лукас, точно…— Синклер зависает, о чем-то думая. — Погоди, а он разве не с Барклай сюда пришел?       Все становится очевидным слишком быстро, Аддамс даже неинтересно. Значит, вот так играет недокоролева Невермора. Что ж, примем и эти ее условия.       — Я ему помогу, идите, — Уэнсдей сплавляет сладкую парочку на улицу как можно быстрей. — Пойдем со мной…       Ксавье ничего не остается, кроме как последовать за девушкой.       Аддамс входит в свою комнату, на ходу сбрасывает каблуки и копошится в прическе, выуживая шпильку за шпилькой. Темные локоны мягкой волной опускаются на плечи, и девушка устало разминает шею. Она оборачивается на застывшего у порога парня, не понимая, чего он тормозит.       — Тебе нужно особое приглашение? — вскидывает бровь.       — Ты уверена…— он не может сформулировать мысль. — Что мне можно тут быть?       — Конечно нельзя. Это первое правило башни – не водить парней. Но смотрительница общежития уже спит. А тебе нужно обработать раны.       Торп делает тяжелый вдох и заходит в чужую спальню, прикрыв за собой плотно двери. Все тело ноет, особенно ребра справа. Чертов сынишка мэра здорово к нему приложился.       — Не обращай внимания на сторону Энид, чтоб не схватить припадок от буйства розового цвета, — Аддамс достает из гардероба какие-то вещи. — Я сейчас.       Она скрывается за дверью ванной, а Торп садиться на ее кровать. Да уж, финальный аккорд вечера получился даже ярче, чем он мог ожидать.        Из-под подушки выползла пятерня, заставляя парня моргнуть пару раз, проверяя самого себя на наличие галлюцинаций.       — Это Вещь, — поясняет уже переодетая Аддамс, с собранными в тугой хвост волосами. — Член моей семьи.       «Что у вас там случилось? Где Энид?» — рука жестикулирует, что вызывает у Торпа искреннее удивление. Забавная у нее семейка.       — Она с Аяксом, — коротко бросает Вещи. — Хватит вопросов, тащи мою аптечку.       Пятерня гремит металлическим боксом, а Аддамс внимательно ощупывает взглядом парня.       — Снимай пиджак и садись на стул, — ее командный тон и серьезный взгляд вызывают у юноши едва заметную улыбку.       — Если честно, я думала, что ты умнее, — говорит она, роясь в аптечке.        — Что, прости? — парень не очень понимает, к чему клонит девушка.       — Только дурак полезет в драку, не умея при этом драться, — чеканит слова, раскладывая на столе бинт, вату и какие-то пузырьки.       — Для того, чтоб махать кулаками, большого ума не надо, — слова девчонки неприятно задевают самолюбие.       — Не соглашусь, — стоит на своем. — Я бы уложила вас обоих.       Смешок вырывается из груди парня непроизвольно. Он поражается ее нахальности и самоуверенности.       — Зря ты так, — Аддамс дергает бровью. — Помоги я тебе - на пару синяков имел бы меньше.       — Я благодарен Богу, что ты не додумалась вмешаться, — поворачивается к ней, заглядывая в глаза. — Унижения хватило и без этого.       — Не Бога благодари, а Энид, — ее холодные пальцы аккуратно убирают его руку с платком от разбитого носа. — Не нужно больше проявлять необдуманного геройства. Я такое обычно не ценю. Зачем ты вообще полез драться?       — Это разве не очевидно? — морщиться, когда девушка едва ощутимо прикасается холодными пальцами к его носу и ссадине на скуле.       — Совершено не очевидно, — делает заключение про себя, что перелома нет, и начинает обрабатывать рану антисептиком.       — Тот мудак тебя оскорбил, — Торп перехватывает ее запястье, отстраняет от своего лица и внимательно смотрит в обсидиановые очи девушки.       — И что? — переводит взгляд с его пальцев, обхвативших ее руку на суровое лицо юноши. — Я могу сама за себя постоять вообще-то…       — Началось! — закатывает раздраженно глаза. — Опять начнешь задвигать про феминизм, патриархат и равенство полов? Этот Лукас – урод, который получил по заслугам. И если такое повторится – я поступлю точно также.       — И опять получишь по ребрам, — выдергивает руку из цепких пальцев и снова прикладывает вату к его лицу. — Хочешь, дам пару уроков самообороны?       — Как великодушно с твоей стороны, — ехидствует, за что тут же получает маленькую расплату. — Ай! Аддамс! Нежности в тебе, как в том кактусе!       — Это тоже не новость, — уголки ее губ едва заметно дернулись вверх. — За разукрашенное лицо скажешь спасибо неугомонной бывшей. Уверена, это она натравила на тебя своего нового кавалера.       — Нет для этого никаких доказательств, — он устало прикрывает глаза, чувствуя себя героем какого-то малобюджетного ситкома с отвратным сюжетом. — Но я разделяю твои подозрения.       Какое-то время они молчат, Уэнсдей обрабатывает ссадины на лице и руках, а Торп храбрится изо всех сил, стараясь не шипеть от жгучего лекарства. Он смотрит сквозь опущенные ресницы и сосредотачивается на ее легких прикосновениях, тихом дыхании, сконцентрированном лице, пухлых, плотно сжатых губах, все еще накрашенных вишневой помадой. Мало он наподдал Лукасу. За то, что тот обломал ему поцелуй, нужно было свернуть наглецу шею. Вряд ли Аддамс позволит случиться еще одному подобному моменту.