Двойная игра

      План, выстроенный в его голове, рушится, после первой же ночи. Нет, пожалуйста, не надо! Теперь Аддамс хозяйничала не только в мыслях, но и во снах. Это походило на психоз. Даже Мишель, старый друг детства, подметил перемены в Ксавье.       Пара дней пролетела скомкано, он все время рисовал ее, как одержимый, и его самого это пугало.       — Слушай, как хоть ее зовут? — за чашкой ароматного кофе спросил Мишель, наконец-то вытащивший его из дома.       — Кого? — не понял Торп. Он привычно был погружен в свои мысли.       — Ту, которая лишила тебя сна, — поэтично высказался итальянец.       — Брось, никого нет, — отмахнулся. По факту так и было. Между ними с Аддамс ничего нет, это просто его больная творческая натура так сублимирует переизбыток нерастраченного либидо.       — За соседним столиком сидят две прекрасные Belle ragazze и только флагами не машут, чтобы ты их заметил, — торопливо объясняет друг. — А ты – ноль внимания! Поэтому я и спрашиваю, как ее зовут?       Торп ухмыляется и пододвигает свой блокнот Мишелю, открывая на рандомной странице.       Суровый взгляд черных глаз в обрамлении длинных ресниц, чувственные губы застыли в вечном саркастическом изгибе, дерзкая челка, острые углы извечного белого воротника рубашки…       — Оу, — губы расплываются в улыбке. — Si, come non innamorarsene! .       — Брось, это все несерьезно, — Торп сам не понимает, кого пытается обмануть – товарища или себя. — Всего-то, один поцелуй…       — Все с чего-то начинается, — глубокомысленно изрекает друг. — Хочешь выпить чего покрепче?       — Вот от этого не откажусь…

***

      Она тратит двое суток на обдумывания того их поцелуя и приходит к нескольким выводам. Первый – ничего не случилось. И второй - им определенно стоит избегать друг друга до конца времен после всего этого.       Аддамс трезво оценивает тот свой порыв, интерпретируя его как случайную слабость половозрелого организма. Что ж, она человек из крови и плоти, как бы ни пыталась доказывать обратное. У всех бывают слабости и главное не допустить повторения. Биохимический эксперимент, позволяющий определить способность собственного тела поддаваться на уловки лимбической системы, можно считать успешным.       Уэнсдей с особым упоением раз за разом опускает связанного наглого братца в бочку с ледяной водой, каждый раз удлиняя время его пребывания без кислорода, и уже после пятого погружения он сдает ей пароль от почты.       Увиденное еще долго будет прокручиваться перед мысленным взором. Пагсли сделал не только фото, а видео. И со стороны это выглядело… Родственникам такое точно лучше не показывать. Особенно бабуле – у нее тотчас же выкатится искусственный хрустальный глаз, разбившись об начищенный паркет. Оказывается, память под действием кипучей страсти, упустила пару деталей, которые зафиксировала камера. Какой позор. Это отвратительно. Девушка смотрела на себя, бессовестно выгибающуюся в чужих руках, а видела свою мать. Точно! Мортиша так же прикрывает глаза, когда ее целует отец. Господи, она становится похожей на свою мать! Это худшее, что могло с ней случиться!       А на третий день она берет себя в руки, собирает воспоминания и ощущения в один плотный комок и засовывает его так глубоко на задворки памяти, как только может. Ее отвлекает Пагсли, требующий внимания, отец, желающий попрактиковать фехтование, мама показывает пополнение в оранжерее и к ее огромной радости, приезжает дядя Фестер. В общем, скучать не приходится. Ее никто не спрашивает о случившемся в академии, лишь иногда она ловит на себе заинтересованные взгляды матери.       В сочельник, чтя семейные традиции, вся семья из многочисленных родственников собирается за столом, щедро накрытым хозяевами дома. Играет, чуть потрескивая, старая пластинка, в камине горит огонь, ведется неспешная беседа за столом. Но Уэнсдей не может расслабиться. Она знает – эта идиллия вот-вот закончится каким-то дурацким вопросом кого-то из родственников в ее сторону. Так происходит всегда, и вряд ли что-то изменилось в этом году.       — Уэнсдей, — тетя Офелия тянет губы в меланхолической улыбке. — Говорят, ты стала получать предзнаменования от высших сил? Как проявляются твои видения?       Ну вот, началось.       — Словно у меня припадок, тетушка, — подкатывает глаза. — Людей это пугает.       — Превосходно! Я со всей завистью тебя поздравляю!       — А как тебе в Неверморе? — включается младшая кузина Дэби. — Я тоже, когда окончу школу, хочу туда поступить.       — Не самое приятное место, — поджимает губы Аддамс, бросая косой взгляд в сторону матери. — Но родители уверенны, что мне там должно быть до жути уютно.       — Но там же есть хорошенькие мальчики? — Дэби говорит это гиппопотамским шепотом, который, естественно, все слышат.       — Еще бы! — громко в разговор вступает Пагсли, и Уэнсдей бьет его ногой под столом. — Ауч!       — Мне нет дела ни до чего, кроме учебы, — пригвождает братца одним лишь взглядом к стулу. — Я не планирую пустить свою жизнь под откос, тратя ее на сомнительные удовольствия.       — Она врет, у нее есть парень, — шипит Пагсли, и все смотрят на старшую дочь Аддамсов, словно вместо головы у той вырос, как минимум, телевизор. Кровь медленно закипает от злости, и девушка сжимает вилку с такой силой, что серебро гнется в ее тонких пальцах.       — Пагсли, — раздается тягучий властный голос матери. — Еще одно слово и ты пойдешь вон из-за стола. У нас не принято обсуждать личную жизнь во время ужина. Ларч, подавай горячее.       И под строгим гипнотическим взглядом родительницы паренек сникает, опускает голову и замолкает. Все делают вид, что ничего не было, снова выпивают шампанское, мрачно шутят и ведут светские беседы.       Уэнсдей чувствует такую усталость, словно на нее навалилась тяжесть всей планеты. Она ждет удачного момента и уходит прочь от всеобщего веселья. Пожалуй, это было впервые, когда Мортиша прекратила публичное порицание жизни дочери в кругу родственников. Чаще матушка позволяла ситуации выйти из-под контроля, доводя Уэнсдей до состояния кипящего чайника, и лишь тогда разрешала покинуть мероприятие. А может, девушке так только казалось?       Она поднимается к себе, запирает дверь и открывает окно. Холодный порывистый ветер приятно охлаждает чуть порозовевшую кожу щек. Девушка садится за стол в надежде заняться рукописью, но ее отвлекает звук входящего сообщения.       Что еще может прислать художник, как не прекрасный вид тонущего в рассветных лучах Колизея в самом центре Рима. Конечно, шесть часов разницы во времени, и пока Уэнсдей еще празднует сочельник, Ксавье уже отмечает Рождество.       Она ничего не отвечает, не видит смысла. Когда-нибудь Аддамс тоже поедет в Италию, и во Францию, и вообще везде, куда только захочет. Ее семья путешествует нечасто – разве что на родину отца и в гости к родственникам по Америке. Мать не переносит перелетов, Пагсли долгих поездок. Уэнсдей никто не спрашивал. Была бы ее воля, она бы совершала небольшие путешествия каждые выходные. И однажды так и будет. Она станет автономной, суверенной, только своей. Не обремененной семейными узами и ценностями, лишенной любых привязанностей. Сама по себе и для себя.       Торп не ждет от нее ответа, просто отправляет каждый день фото чего-то интересного, редко делая подписи. Словно дневник путешественника для давнишнего друга. Его поездка растянулась на всю неделю, отец негодует, Мишель искренне рад, а сам Ксавье растерян.       Сны не прекратились, но стали чуть менее яркими. Уж лучше бы ему приходили по-прежнему леденящие душу кошмары, нежели упрямо вздернутый подбородок и ее темный угрюмый взгляд. Он всегда был уязвим со своей творческой натурой – легко поддавался грусти и меланхолии, часто погружался в себя, все принимал на свой счет, и поразительно быстро увлекался. Вот что это. Увлечение. А с ним можно бороться.

***

      Энид какая-то тихая после каникул, но все равно то и дело лезет с разговорами. Она жаждет подробностей всего, что было с Аддамс за то время, что они не виделись.       — Я была дома с семьей, — спокойно поясняет соседке, раскладывая свои вещи. — Ничего интересного.       — Ну не скажи, — она хитро щурится, подходя ближе. — Говорят, что твой брат застукал вас с Торпом на горячем, прямо вот на этом столе!       Блондинка звучно хлопает ладонями по столешнице, ее аж распирает от любопытства. Уэнсдей подумывает над тем, что стол нужно сжечь, а подлого предателя, который растрепал все Синклер, справедливо покарать.       — А ну ползи сюда, Вещь, — шипит, сужая глаза. — Я все же запру тебя в ящике стола на пару дней!       — Да прекрати, ну что здесь такого? — Энид улыбается беззлобно. — Я подкупила его новым ночным кремом для рук. Сама бы ты никогда не рассказала. Ну и что дальше?       — Что именно? — прячет чемодан под кровать.       — Ну, как…— пытается сформулировать мысль. — Вы теперь пара или…       — Еще чего, — она вскидывает голову, остро глянув в сторону соседки. — То, что было – ничего не значит. Просто неудачное стечение обстоятельств.       — Или, наоборот, удачное, — хмыкает. Она не понимает Аддамс, как ни старается. — Почему ты отпираешься? Неужели тебе приятно быть все время одной?       — Это мой путь, — спокойно и взвешено. — Когда начались видения, мать предупредила, что я – ворон в нашем роду, мои предсказания темные, мрачные и о смерти. Мама – голубка, она видит только хорошее. Я тяжелее и злее. Меня почему и отправили сюда – если не подчиню себе силу, то мое следующие пристанище – психиатрическая лечебница Виллоухилл. Удручающая перспектива.       — Причем тут ворон и одиночество? — пыталась разобраться блондинка.       — Вороны они… Они одиноки. И самодостаточны. Мне никто не нужен.       — Если бы вороны были одиночками, то их популяция непременно вымерла бы, — как всегда сделала свои выводы Энид. — А ты, прикрываясь какой-то ересью, просто не желаешь даже попробовать то, что может тебе понравиться.       — А может и не понравится. Тогда зачем на это тратить время? — выкручивает на свой лад Аддамс и садится за печатную машинку. — А теперь организуй тишину.       — Да ради Бога! — отходит от соседки, хватая телефон со стола. — Мы не виделись неделю, а ты не можешь отвлечься от своих суперважных дел и просто поговорить? Могла бы и спросить, все ли у меня в порядке?!       — Мне это совсем не интересно, — хмурится, не понимая перемены настроения. — Но, если ты настаиваешь, ладно. Все ли у тебя в порядке, Энид?       — Серьезно?! — девушка злится, от чего малиновые ногти превращаются в заостренные когти. — Ты просто ужасная подруга! Холодная, равнодушная и… И тебе плевать на всех, кроме себя! Такими темпами ты действительно станешь абсолютно одинокой!       — Я не одинокая, я – одна. Это разные вещи, — заправляет чистый лист в каретку. — И будь ты менее наивна, то разделяла бы мои убеждения.       — Ты… Ты…— она неожиданно всхлипывает и выскакивает из комнаты, громко хлопнув дверью. Уэнсдей испытывает замешательство. Она не сказала ничего такого, что могло бы вызвать столь бурную реакцию соседки.       — Энид! Что такое? — голос за дверью заставляет Аддамс машинально свести лопатки. Она делает глубокий вдох, не разрешая собственному сердцу стучать быстрее. — Я могу войти? — Торп стоит на пороге, все еще поглядывая в сторону коридора.       — Я занята, — она обрывает коммуникацию сразу же, не давая завязаться разговору.       — Ничего, я отниму всего пару минут, — нахально и дерзко. Ксавье смотрит внимательно и прямо, жадно скользя взглядом по ее силуэту, вытянутой спине, упрямо вздернутому подбородку. Он скучал, но вряд ли готов в этом признаться даже самому себе.       Девушка чувствует, что сама того не желая начинает нервничать, ее бросает в жар, руки на клавишах печатной машинки сжимаются в кулаки, впиваясь короткими ногтями в кожу.       — Вы сговорились или что? — она нехотя встает из-за стола, отходя от него подальше. В голосе скользит неприязнь, взгляд отражает то же. — Так ты что-то хотел?       О да, еще как хотел. Но вслух произносит совсем другое:       — Я вижу, ты сегодня не в духе, — он улыбается уголками губ. — Я могу чем-то помочь?       — Да, если сейчас же уберешься отсюда – окажешь мне огромную услугу, — каждое ее слово истекает ядом. Она сцепливает руки в замок за спиной, не отводя от юноши испепеляющего взгляда. Аддамс не станет и минуты размышлять о том, почему себя так ведет. Секундная потеря контроля еще сильнее взвинчивает нервы.       — М-м-м-м, — протягивает Торп задумчиво и выражение его лица меняется. — Слушай сюда, Уэнс, — он намеренно злит. — В таком тоне ты можешь разговаривать с девочками-первокурсницами в туалете на переменке. К себе я подобного отношения не потерплю.       — Ну так тебя тут никто и не держит, — сверлит убийственным взглядом.       Без эмоциональная стена отрешенности, не иначе. Что ж, девочка открыто атакует, но ему ничего не стоит дать сдачи.       — У тебя ПМС или что? — он дергает бровью, складывая руки на груди. — Окей. По правде – мне плевать, к счастью, ты не моя девушка и я не обязан вывозить твои приколы. Завтра после пар будь добра явиться в мастерскую часам к пяти. Мне нужно начинать готовиться к экзамену.       Его пламенная речь, произнесенная спокойным ровным тоном, выбивает ее напрочь из колеи. Она моргает, в попытках ответить что-то дерзкое, открывает и закрывает рот, словно рыба, выброшенная на берег.       — Рад, что ты согласна, Уэнс, — делает акцент на сокращении имени. — Доброй ночи.       И идет спокойным шагом к выходу, привычным жестом откидывая с лица мешающие пряди. Он останавливается у двери и оборачивается к девушке.       — Хочешь совет? — в его взгляде застыло непонятное для Аддамс выражение.       — Попробуй, — шипит, словно разгневанная кобра. Как же он ее бесит, этот напыщенный баран с раздутым самомнением.       — Не пытайся казаться хуже, чем ты есть на самом деле, — и выходит, больше не удостоив ее даже взглядом.       Это злит. Что он себе возомнил? Что вообще происходит? Ладно Торп – от этого самонадеянного павлина ничего другого ждать не приходится. За свою небольшую услугу он теперь по полной возьмет с нее плату. Но вот что с Энид?       — Вещь, а ну ползи сюда, человеческий ты отросток, — она намеренна немедленно разобраться в случившемся. — Отвечай немедленно, что произошло с моей соседкой, не то заточение в ящике покажется тебе курортом.

***

      Торп даже рад, что Аддамс — это по-прежнему Аддамс – холодная, равнодушная и закрытая. Это очень отрезвило, выбивая всю романтическую дурь из его головы. Более сложной, морально тяжелой, своенравной и упертой девчонки он еще не встречал. Из своего опыта общения с девушками он знал наверняка одно – чем меньше в даме придури, тем с ней легче. Уэнсдей – это адская концентрация сарказма, колючести, спесивости и упрямства, которое скрыто за привлекательным личиком и точеной фигуркой. Никакой секс не компенсирует сложностей ее характера. Какой смысл тратить на нее время, ожидая призрачной взаимности? Но! Свою часть договора парень выполнил – Бьянка притихла, и вся ее шайка вроде как затаилась в углу, не предпринимая никаких действий. То есть, Аддамс получила все, что хотела. А долг, как известно, красен платежом.       Он не надеялся, что Аддамс придет сама. Такие как она, будут до последнего проявлять природную несгибаемость и ломаться, как сдобный бублик. Но и Торпу терпения не занимать. К тому же, чтоб нарисовать парочку картин живая натурщица ни к чему. Достаточно той, что приходит по-прежнему каждый день во снах.       Парень вернулся в Невермор с тремя изрисованными от корки до корки блокнотами и небольшим сувениром в виде антикварного экземпляра «Божественной комедии» Данте на итальянском языке. Траурно-черная обложка напомнила ему об одной девчонке с двумя косичками, и он не удержался. Возможно, он ей однажды отдаст книгу и покажет свои наброски. Но уж точно не сейчас. А велик шанс, что и никогда вовсе.

***

      Причина, по которой уже второй час подряд заливается горючими слезами Энид – ссора с Аяксом. Аддамс трижды порывалась расчленить этого пакостного мерзавца, но Синклер не отпускает ее от себя, рыдая ей в плечо и сморкаясь в розовый платок.       — А потом он два дня не звонил! — сквозь всхлипы сложно разобрать слова. — Что он делал? Чем таким важным был занят?       «Да чем угодно!» — хочется сказать Уэнсдей, но она молчит. Девушка не умеет утешать людей. Ей даже невдомек, к чему все эти стенания? Ну не звонил – и что?       — Скажи, почему все так? — роняет соленые слезы блондинка, напрасно ища ответа в черной глубине глаз подруги.       — Ну-ну, не отчаивайся, — угловато и нелепо хлопает ее по спине. — Когда-нибудь твои страдания закончатся. Ты же не бессмертна.       — Ну, спасибо, — размазывает тушь по щекам. — Вот что у него за секреты? Почему все так?       — Хочешь знать, какие у него есть тайны? — что ж, с этим Аддамс помочь может. — Втягивай сопли обратно и иди умойся, я знаю, что делать.       Синклер обескуражено смотрит на подругу, моргая слипшимися ресницами, а потом неожиданно бросается на шею Аддамс, стискивая ее в удушающих объятьях. Уэнсдей терпит секунду, а потом выкручивается из мертвой хватки. К подобному проявлению чувств она никогда не привыкнет.       Через полчаса они стоят под мужским общежитием и Энид беспощадно дает заднюю.       — А вдруг он в комнате?! — в ее широко распахнутых глазах ужас.       — Вещь проследил за ним. Твой возлюбленный на пару с Торпом в зале для фехтования. Нам нужно десять минут – осмотреться и поискать какие-то улики.       — Какие улики? — она сглатывает вязкую слюну. — Ты его в чем-то подозреваешь?       — Его подозреваешь ты, — напоминает.       — Нет, я не полезу через балкон! — отпирается. — У меня клаустрофобия.       — Энид, клаустрофобия – это боязнь замкнутого пространства. Где ты тут видишь замкнутое пространство?       — В гробу! В гробу я вижу замкнутое пространство! Потому что если сорвусь оттуда, то меня ждет именно гроб!       — Ты же оборотень, где твоя природная ловкость и сила?       — Я очень нестабильный оборотень! И если бы ты хоть немного меня слушала, то наверняка знала, почему меня отправили в Невермор! — на глазах снова блестят слезы. — У меня проблемы с перевоплощением. Я оборачиваюсь через раз, чем невыносимо бешу свою мать!       — Хочешь, я сама все сделаю, — сдается Аддамс. Ей жаль девчонку. Подумать только! В ее безразличном черном сердце рождается сочувствие к этому зареванному блондинистому существу. — А ты постоишь на чеку?       — Нет, — Энид вздыхает. — Мы не будем делать ничего противозаконного. Я… Я просто с ним поговорю и все спрошу.       — Постой, — хмурится Аддамс. — Так ты с ним не говорила?       — Мне было страшно…       — Ты идиотка, — подводит итог. — Глядя на тебя, я в который раз убеждаюсь в том, как эмоции делают из людей беспомощных амеб, не способных думать головой от слова совсем. Прямо гордость берет, что я ничего ни к кому не чувствую.       — Не зарекайся! — шмыгает носом. — Я все еще держу скрещенные пальцы за вас с Ксавье.       — Оставь свои пальцы в покое, это бессмысленное занятие, — она смотрит вверх на небо, пытаясь в тучах отыскать звезды. — Чувства не для меня.       — И не страшно хорошеньким первокурсницам бродить под окнами мужского общежития, — скрипит незнакомый мужской голос. — Так можно и приключения найти на мягкое место.       — Мы уже идем, — Синклер звучит неуверенно. — Мы… Пойдем.       Она тянет Аддамс за руку, пытаясь избежать конфликта и последствий, но незнакомый парень проявляет глупую настойчивость.       — Ну куда же ты! — он хватает Уэнсдей за руку и этим подписывает себе смертный приговор. — Ай!       Чужой сустав в холодных пальцах девушки хрустит, кажется, на весь Невермор. Обидчик скулит, опускаясь на колени.       — Господи, ты чокнутая?! Отпусти!       — Не стоит обижать девушек, — зло выплевывает Аддамс. — Если одни убегают со слезами на глазах, то другие весьма неожиданно могут разбить тебе нос, — и в подтверждения своих слов наносит противнику короткий меткий удар. Парень хрипит и стонет.       Энид тянет ее сильнее за собой, ей страшно, и они бегут. Зачем – обе не знают, ведь за ними никто не гонится. Они заворачивают за угол общежития, и Аддамс на полном ходу врезается в кого-то, едва не сбив с ног.       — Осторожно! — голос ей знаком, и она отскакивает назад, как от огня, едва не сбив теперь подругу.       — Энид, а ты что тут делаешь? — вспышка телефонного фонарика выхватывает бледное лицо блондинки. Аякс удивлен не меньше самой Синклер. — Детка?       — Дай угадаю, — поправляет пальто Торп. — Подружка подбила тебя на несанкционированный обыск комнаты твоего парня?       — Что? — округляет глаза Петрополус. — Это правда?       — Будто у нас нет других дел, чем рыскать по чужим спальням, — Аддамс берет себя в руки.       — Ну, тебе лучше знать, — ехидная улыбка кривит губы. — Пойдем, пройдемся. Мне как раз нужно сказать тебе что-то.       Он тянет ее за локоть в темноту аллеи, оставляя влюбленную парочку наедине. Аякс выел ему весь мозг чайной ложкой, что его обожаемая девочка-оборотень странно себя ведет.       — По-моему, ты достаточно высказался, — она выдергивает свою руку из цепких пальцев, отходя от Торпа на безопасное расстояние. Раз ее тело так странно реагирует на его присутствие – благоразумно держаться от него подальше.       — Я просто хотел дать шанс этим двоим выяснить отношения, — неудивительно, что ему приходится объяснять такие простые вещи. — Давай провожу тебя до твоего общежития.       — Не стоит, — поджимает губы. — Я уже говорила, что могу сама за себя постоять.       — Слушай, Аддамс. Что с тобой не так? — почему-то его задевает ее отстраненность. — У тебя какие-то проблемы?       — Будешь говорить со мной в таком тоне – и проблемы будут у тебя, — чеканит каждое слово, упираясь немигающим взглядом в парня. Даже в сумерках она замечает надменную усмешку, которую так и хочется стереть с его лица.       — Угрожать мне у тебя хватает смелости, а сказать правду – нет? — провоцирует он. Перед каникулами они расстались если не друзьями, то уж точно не врагами. Чего нельзя сказать за нынешний момент. Он чем-то дико бесил девчонку, и ему хотелось знать, чем же именно.       — Правда в том, что ты заносчивый и самовлюбленный павлин, который считает, что знает и умеет больше других, — слова рассекают воздух как лезвие ножа. — Думаешь, тебе все можно?       — Если тебя так размотало по поводу того поцелуя – расслабься. Я не стану извиняться за то, что сделал, — пожимает плечами и добавляет: — И я не заметил, чтобы ты особо упиралась.       Аддамс замерла, словно прибитая. Воздух неприятным комом застрял в легких. Он сказал, несомненно, правду, которую порядочные парни никогда в жизни не озвучат. Видимо Торп к этой категории не относился. Ей бы ответить что-то колкое, но на ум ничего не приходит. Ведь, по сути, все так и было. К тому же, пенять можно только на себя – Ксавье честно дал ей возможность выбирать. И она выбрала.       Девушка молчит, глядя перед собой, и Торп начинает думать, что сломал ей мозг своей прямотой. Не стоило бросать в лицо очевидные факты, но Аддамс просто виртуозно умеет выводить его из себя!       — Ладно, извини, — выдыхает неопределенно, так и не дождавшись от нее хоть какой-то реплики. — Почему с тобой так сложно?       — Твои извинения услышаны, но не приняты, — она поворачивается на пятках и быстрым шагом уходит прочь. Но отделаться от Торпа не так и просто.       — Погоди-погоди! — он обгоняет ее и останавливает, выставив руки вперед, едва ощутимо коснулся ее плеч ладонями. — Так ты что, действительно ждала извинений?       — Я не… — хотела сказать, что не давала разрешения себя целовать, но это не так. Чертов Торп, и где он взялся на ее голову. — Слушай, отстань от меня.       — Ершись сколько влезет, да только нам еще придется потерпеть друг друга какое-то время, — примирительно заглядывает в глаза. — Аддамс, но мы ведь нормально общались.       Она молчит, буравя взглядом угольных глаз. Ей даже интересно, что же он еще придумает.       — Давай на чистоту, — он выдыхает, а девушка напротив него напрягается. — Ты привлекательная девчонка, что странного в том, что я… Что мне захотелось украсть единственный невинный поцелуй?       Уэнсдей считает, что Торп приврал. И в том, что она привлекательная, и, что поцелуй был невинным. Она так устала от этих пустых разговоров. Их стало так много в ее жизни, девушка за все свои восемнадцать лет столько не говорила, как за эти пару месяцев в академии.       — Я подал эскизы работ Фелтону и не стану ничего менять, — продолжает Ксавье свою оправдательную речь. — Ты обещала позировать и я, надеюсь, ты сдержишь слово. Свою часть сделки я ведь выполнил, так?       — Отчасти, — он дергает подбородком вверх. — Барклай просто притихла. Но не затишье ли это перед бурей?       — Давай решать проблемы по мере их поступления, — дружески касается ее плеча, и она привычно отшатывается. — Прости. Так что – мир?       Уэнсдей смотрит на парня, пытаясь принять решение. Ничего не изменилось, на ее свободу вроде никто не посягает, а помощь в деле с Бьянкой еще точно пригодится. Да и свою часть обещанного выполнить придется. Девушка кивает и неспешно идет вперед, позволяя Торпу проводить себя до общежития.

***

      Глядя на то, как Аякс с пошлым причмокиванием всасывает в себя малиновые губы ее подруги, Аддамс тотчас мечтает ослепнуть. Уэнсдей не рада уже, что эти двое помирились, сопли Синклер вперемешку со слезами и то были не так отвратительны, как их слюнявые поцелуи. Словно она снова дома и созерцает непомерную страсть своих родителей.       — Ребят, хватит. Вы тут не одни, — не выдерживает даже Торп. Они все вчетвером сидят за столом, но ланч так и остался не тронут – помирившимся любовникам не до еды, а случайным свидетелям их страсти тошнит от акта слюнообмена приятелей, что кусок в горло не лезет.       — Что ты собираешься делать после пар? — спрашивает Ксавье, отворачиваясь спиной к целующимся. Он в пол оборота смотрит на Уэнсдей, всматриваясь цепким взглядом в каждую деталь.       — Если ты и дальше будешь разглядывать меня под микроскопом, то я буду занята до самой ночи, — Аддамс встает со скамейки, собирая со стола свое яблоко и сэндвич.       — Привыкай, — разводит руками. — Это только начало. Я должен присмотреться к мелочам, подобрать выгодный ракурс.       — Я говорила, как сильно жалею, что согласилась тебе позировать?       — Раз десять и это только за сегодня, — ухмыляется. — Так что?       — А что нужно делать? — за всю свою жизнь она фотографировалась только на семейных праздниках и для школьных фотоальбомов, ну и точно ни разу никому не позировала.       — Позволить понаблюдать за тобой, — объясняет. — Я не буду мешать, правда. Представь, что на ближайшие пару дней я твоя тень.       Аддамс закатывает глаза. Вот это счастье-то привалило! За ней по пятам станет тащиться Торп, куда бы она не пошла. Мрак. И зачем она согласилась?       Быть тенью у Ксавье выходит из рук вон плохо. Он хоть и молчит, но его поразительно много, а от изучающего взгляда зеленых очей становится не по себе. То и дело бросает в жар, и начинают мерзко потеть ладони. Может, она больна и ей повезет умереть?       Честно говоря, художник понятия не имел, что ему делать с этим темноглазым существом. Она все время была прямая, несгибаемая, жесткая, словно бревно, которое вколотили в землю. И если бы он не знал, какой она может быть, то просто бы послал все к черту. Но Торп хорошо помнил ее гибкий тонкий стан в своих руках и не мог понять – как эти два состояния могут уживаться в одном теле.       Единственное занятие, за которым она хоть капельку себя отпускала – это игра на виолончели. Она закрывала глаза, ресницы трепетали, губы теряли надменную жесткость линий, становясь мягкими и манящими, руки с изящными хрустальными пальцами плавно извлекали музыку. Она не отвлекалась, была погружена в процесс и казалась живой. Все остальное – чтение книг, сочинение романа, игра с Вещью в шахматы, прогулка, трапеза – будто в ось ее позвоночника воткнули металлический прут! Она даже ходила, не пружиня, словно сама себя вдавливала в землю.       Торп пытался понять, почему так? Ведь он оказался прав – Уэнсдей красивая девушка. Не просто симпатичная, или как он тогда, в жалкой попытке подобрать слова, ляпнул – привлекательная, нет. Тогда на балу она затмила всех без исключения. И даже без красивого наряда и броского макияжа она не теряла то, чем наделила ее сама природа – хрупкостью и утонченностью. Никакой мастер красоты такого не подарит. Оно либо есть, либо нет. Складывалось чувство, что Аддамс просто не осознает этого. Не понимает, как выглядит в глазах других.       И это она была одета в сто застегнутых наглухо одежек. А ему ведь нужно будет как-то еще ее раздеть! Можно было прямо сейчас идти к директору и забирать заявление на грант. Что-то ему подсказывало, что она его быстрее прикончит, чем снимет с себя хотя бы галстук.       Показывая эскизы и наброски Фелтону, своему руководителю курса, парень дал волю профессору выбрать то, что покажется самым оригинальным.       — Необычная красота, — улыбнулся в густую седую бороду мужчина. Небольшой рост и круглобокая полнота делали его похожим на доброго гнома, а не на строгого преподавателя. — Холодная и глубокая. Но, по своему опыту скажу одно – порой то, что холодно снаружи - очень горячее внутри.       Ну, тут он не станет спорить с учителем. В мыслях сразу же возник тот единственный поцелуй. Торп был готов поспорить, что Аддамс – горячая штучка. Но нет такого ледоруба и ледокола, чтоб к этому огню пробраться сквозь ее вечную мерзлоту и отчужденность.       — Да, но она слишком зажата, — решил спросить совет у мастера. — Я хотел сделать несколько фотографий с ней, но камера сразу же отображает всю неестественность. У нее не получается позировать. Если с картинами можно пофантазировать, то с фотографиями…       — Мне нравится, мистер Торп, что вы не ищите легких путей. Попробуйте поснимать ее в быту, — дал совет Фелтон. — Когда человек делает рутинную работу, он расслаблен, ведь не нужно напрягаться.       Но это было не про Аддамс! Пожалуй, Торп впервые видел, чтоб кто-то, складывая учебники в рюкзак, держал спину, словно идет по подиуму. Казалось, ней можно подпереть, что угодно и она простоит вечность, не моргнув и глазом! К слову, об этом! Святые угодники! Она же не моргает! Просто смотрит прямо, иногда в сторону, сквозь предметы и не моргает. Это выглядит жутко, особенно когда она хмурит брови. В такие моменты Торпу казалось, что она мысленно затачивает секиру палача для того, чтоб отрубить недругам голову.        В таком наблюдательном режиме он провел пять дней и взял перерыв. Легче не становилось, девушка лишь сильнее раздражалась и злилась, особенно если он порой просил ее как-то повернуться, или положить руку, опустить взгляд. Тяжко, ему будет. Очень тяжко.       Ксавье как раз собирается отвлечься от творческих мук и посетить фехтовальный зал, когда позвонил отец. К счастью парня такой чести, его удостаивали редко, и еще реже связывался с ним по видеосвязи. Но сегодня выдался именно тот день, когда Винсенту приспичило обсудить что-то с глазу на глаз с сыном.       — Здравствуй, отец, — парень выдавливает из себя улыбку. — У тебя есть ровно пять минут, у меня фехтование.       — Я не отниму много времени, — вежливо и холодно. — Раз ты так занят, сразу же сообщу радостные новости – в честь твоего Дня рождения будет проведен традиционный прием.       — Я не приеду домой на свой День рождения, — ровным тоном сообщает Ксавье. — У меня есть свои планы.       — Отмени их. Тебя не было дома на Рождество, — Винсент выбрасывает свой козырь. — У нас договоренность – две семейные встречи в год. А ты, выходит, должен одну еще с прошлого года.       — Ты не очень расстроился из-за моего отсутствия, — замечает парень.       — Традиции не обсуждаются, — кивает старший Торп. — О времени я сообщу. Не волнуйся, уже на следующий день ты вернешься в Невермор.       — И кто же приглашен? — Ксавье чувствует, как злится. Он снова ощущает себя тем забитым мальчиком, который не может дать отпор могущественному отцу.       — Твои кузены, моя сестра, некоторые мои коллеги с детьми твоего возраста, мистер Хольц с дочерью - ты должен ее помнить, — без энтузиазма объясняет мужчина, отчетливо поглядывая на часы. — Наша виртуальная встреча подходит к концу. У тебя есть вопросы?       — Я могу кого-нибудь пригласить на свой День рождения? Из тех людей, от кого меня не тошнит? — сквозь зубы цедит юноша, сжимая руки в кулаки под столом.       — Прости, я забыл, что у тебя есть друзья, — улыбается неискренне. — Да, кого-то одного можешь взять с собой. Счастливо.       И отключается. Ксавье с силой закрывает крышку ноутбука, что слышен хруст. Он не хочет праздновать свой День рождения вообще, а тем более дома. После смерти матери, отец в честь него устраивал подобные сборища совершенно безразличных друг к другу людей. Две кузины и кузен – дети двоюродной сестры отца. Затем родная сестра Винсента с мужем, тетушка Мэри, куча незнакомых Ксавье друзей старшего Торпа. Еще приезжала крестная, но она не дожила до его одиннадцатого дня рождения.       Они имели совсем немного родственников – мама была одна в семье, и ее родители погибли еще до рождения Ксавье. К счастью, родичи не считают нужным в принципе общаться часто. Все разбросаны по миру и проживают собственные жизни. И та кучка родни, которая собиралась дважды в год за столом, не имела права называться семьей.       Ну и, естественно, он не хотел видеть Люсьен Хольц. Отец видел в этой вычурной блондинке пару Ксавье, ведь это хорошая партия для бизнеса. Каждая клеточка внутри парня противилось этому изо всех сил. А девушка оказалась удивительно настырной. Их впервые познакомили в прошлом году, и она до сих пор иногда написывает парню, хотя тот дал понять – между ними ничего не может быть. Но у богатой и капризной наследницы состояния Хольца были свои мысли на этот счет.

***

      Ксавье пропал из ее поля зрения на два дня. Она уже как-то привыкла к его вечному нахождению рядом. Фелтон освободил его от некоторых занятий и Торп спокойно расхаживал за ней по пятам, на зависть Барклай и всем девочкам вокруг. Со стороны казалось, что он ее преследователь и это еще больше распаляло слухи. Ей подобное было на руку, да и в его присутствии никто к ней не лез. Торп одновременно облегчал ей жизнь и усложнял.       Воспользовавшись его отсутствием, она махнула в город и до самого вечера штудировала старые газеты, пытаясь все же разобраться в своих видениях. Ее данная история волновала, пускай она никому и не говорила об этом. Аддамс поддерживала ленивую переписку с Тайлером, чтоб иметь возможность при надобности узнать у него какие-то подробности.       Случаи нападения медведя оказались не редкостью, и продолжаются больше трех лет. Первая жертва – Лили Зигмунд, молодая девушка, бегала по вечерам в лесу и добегалась до того, что ее части тела пришлось собирать еще два дня. Потом, если верить местной прессе, был перерыв пару месяцев. И случаи с медведем почему-то стали ужасающе привычными. Как минимум раз в полгода, иногда чаще, кто-то пропадал и был после обнаружен в разобранном, так сказать, состоянии посреди леса. Все это наталкивало на очень неприятные мысли – в городе орудует маньяк, или же тот монстр из предсказания. Ей нужно было видение или же тот, кто тоже видит смерть.       Аддамс решительно направлялась в сторону сарая, гордо именуемого мастерской. Перед дверью чуть замерла, прислушиваясь – было тихо, но свет в мутном окне намекал на присутствие хозяина этой жалкой лачуги.       Двери противно скрипнули. Что ж, неожиданно появиться не выйдет. Ксавье оборачивается на гостя, а его лицо пару раз меняет выражение, но он быстро собирается.       — Привет, — здоровается. — Не ждал тебя сегодня.       Аддамс проходит в мастерскую обычным приземистым шагом и оглядывается, скользя равнодушным взглядом по имуществу художника. Вся комната была увешана ее изображением. Словно Уэнсдей попала в логово личного маньяка.       — Что скажешь? — он улыбается, вытирая руки от краски.       Аддамс смотрит на картину, которую он только что рисовал и смущается. Что ж, у парня хорошая фантазия и он явно ей льстит с размером груди. Девушка подходит ближе, изучая плавность линий, изгибы своего же тела, росчерк мазков, глубину цвета. Неужели он видит ее такой.       — У меня тут родинка, — тычет тонким пальцем в изображение самой себя. — Между седьмым и восьмым ребрами.       — Откуда ж мне было знать, — разводит руки в широком жесте.       — Я надеюсь, ты это не оживлял? — чуть заметно приподнимает бровь.       — Господи, нет, — он хохочет. — Мне и тебя одной хватает выше крыши. Будь вас двое - я бы сошел с ума. Почему ты так подумала?       — Даже и не знаю, — она саркастически дергает бровью. — Твою мастерскую считают обителью порока. Вон, даже ложе для разврата появилось, — кивает в сторону дальней стены на застеленный потертым пледом старый матрас, которого в прошлый ее визит не было. — Или же все банально просто и таскаешь сюда девчонок?       — Надо же, не думал, что за мной тянется подобная слава, — врет, и не краснеет парень. — Что ж, ты права. Если я чем-то подозрительным тут и занимаюсь, то только с живыми людьми. Твой образ по-прежнему не осквернен. И да, я иногда здесь просто ночую. В одиночестве, если тебе интересно.       — Мне неинтересно. — прямоты ей не занимать. — Я обещала тебе позировать. Ты передумал?       — Нет, я просто прикидываю разные варианты, — он чувствует неловкость. — Учитывая твою любовь к статике, из тебя выйдет прекрасная натурщица. Просто…       — Я не хочу, чтобы, глядя на мое изображение, люди видели кого-то другого, — она хмурится. — Между мной и девушкой, которою ты изобразил из общего только лицо. Все остальное – плоды твоей неумной фантазии. И ты дважды совершаешь одну и ту же ошибку – называешь цену и в итоге не берешь плату. Тупейший альтруизм из тех, что мне доводилось видеть.       Он не находит слов, и просто с минуту смотрит ей в глаза, пытаясь поймать хоть какую-то эмоцию, кроме твердолобой решительности. Но все тщетно.       — Убедила, — сдается. — Давай попробуем.       Как Торп и полагал, было нелегко. С Аддамс в принципе, наверное, легко не бывает. Он усадил ее на высокий стул и муторно долго подбирал ракурс. Она казалась не живой, словно он не с человека делал набросок, а с манекена. Такого, с гнущимися руками и ногами, на металлических шарнирах. Вот и Уэнсдей была такая же. Она вертела головой, куда он скажет, сидела неподвижно, уставившись в одну точку, покорно молчала. Но ни удовольствия, ни приемлемого результата он не получил.       — Слушай, сядь так, как тебе самой удобно, — сдался парень. Может, если дать ей свободу действий, дело пойдет лучше. — Как ты обычно сидишь. Или встань. Ну вот твоя естественная поза.       — Мне удобно, — она, кажется, не понимала в чем дело. — Я всегда так сижу.       Точно. Прямая спина, собраны руки на коленках, сами колени сведены вместе, кажется, до тянущей боли в щиколотках. Подбородок внизу, взгляд каменный, пугающий, губы сжаты. Живая демонстрация слова «скованность», словно ее действительно связывали какие-то невидимые глазу оковы.       Ксавье закрыл глаза, тяжело выдыхая.       — Парадоксально, но с собственных воспоминаний тебя было рисовать значительно легче, чем с натуры, — он откладывает свой набросок.       — А что не так? — девушка оборачивается на него всем корпусом.       — Да все так, — дергает плечом. — Просто чего-то не хватает. Ладно, предлагаю продолжить завтра, мы и так прозевали время отбоя. Нужно возвращаться, пока никто не кинулся.       — Погоди, — девушка слезает со стула, поправляя плиссированную юбку. — Я вообще-то не за этим приходила. Тебе больше ничего не снилось?       Хороший вопрос, однако, она точно спрашивает не о том, что подумал парень. Скорее о смертельных предзнаменованиях. Да уж, и такие были.       — Сейчас, — он начинает активно искать нужный блокнот, но в вечном творческом хаосе это сделать крайне сложно. Какие-то листы валятся ему под ноги, он перебирает альбомы, гремит баночками с краской. — Вот, буквально позавчера нарисовал, смотри…       Он протягивает ей набросок и Аддамс молча забирает листок, внимательно его рассматривая. Ничего нового – она видела то же самое.       — Эта стена из того заброшенного дома, — парень бросает на нее короткий взгляд. — Синим зарисовано мое граффити.       — Я поискала кое-какую информацию, — девушка откладывает рисунок. — Нападения на людей совершаются в лесу больше трех лет с завидной регулярностью. Почему же до сих пор молчит полиция?       — Шериф Галпин – очень противный тип, — Ксавье складывает разбросанные баночки с краской в металлическую коробку. — Он занимается только теми делами, за которые можно получить повышения. А поскольку общественность уверена, что убийства – дело лап гризли, то и шериф не станет обращать на это внимание. Хотя после гибели сына мэра Уокера, может, кто и зашевелится.       Аддамс размышляет над этим. Возможно, есть смысл переговорить с самим мэром? Находясь в скорби, он, возможно, захочет отыскать убийцу. Да и на шерифа Уокер точно имеет влияние.       До ее башни они идут молча, стараясь не привлекать лишнего внимания. Не желая быть пойманными, Аддамс решает вернуться в комнату через окно. Ксавье провожает ее до самого витража.       — Что ж, доброй тебе ночи! — парень опирается на стекло и створка под его пальцами приоткрывается, впуская в помещение морозный воздух и взамен выпуская оттуда приглушенный девичий вскрик.       С минуту они прислушиваются к возне в ее комнате. Аддамс не может истолковывать звуки, она в миг подбирается, готовая прийти на помощь соседке. Но Торп деликатно отодвигает ее от окна, закрывая черно-белую половину витража.       — Думаю, Энид сейчас немного занята, — ему и неловко, и смешно одновременно. — Она не предупреждала тебя ни о чем?       — Что ты выдумываешь, — Уэнсдей настроена весьма воинственно. — Там что-то происходит, и я должна помочь.       — Поверь, в данной ситуации Аякс ей поможет лучше тебя, — Торп намекает, надеясь, что до Аддамс все же дойдет. — Ты понимаешь, о чем я?       — Нет, — честно признается.       — Господи, за что мне это, — он картинно вскидывает голову к небу. — Смотри телефон. Синклер не могла не сообщить о столь интимных планах на вечер.       Девушке ничего не остается, как достать телефон с кармана. Чертов девайс опять сам себя перевел в режим полета. Она отменяет настройку и ей тут же приходит с десяток сообщений от блондинки. Последнее гласит: «Я договорилась с Йоко! Умоляю! Переночуй у нее». Аддамс листает переписку вверх – ах вот на что намекал Ксавье! Чувство неловкости жжет щеки и уши.       Чтоб попасть в комнату к Йоко, ей нужно спуститься вниз, обойти корпус и влезть на второй этаж. И что-то подсказывает ей, что незаметно подобное провернуть будет довольно сложно.       — Есть где переночевать? — интересуется беззлобно парень.       — Я ее удавлю, — злится Уэнсдей. — И Аякса тоже.       — Могу предложить помощь, — начинает Ксавье. — Предупреждаю сразу, пока ты не набросилась на меня со своими феминистическими убеждениями о хитростях патриархата – это просто дружеский жест. У меня есть свободная кровать и на твою честь я не претендую.       Что ж, похоже, другого варианта нет. Она еще раз награждает свою соседку тремя древними проклятиями и нецензурной лексикой на испанском. Ночевать в комнате Торпа – это худший кошмар, который только можно представить. Но идея заночевать на крыше – совсем не вариант.