Двойная игра

      Озарение на художника приходит во время просмотра отснятых фотографий. Пару дней он не расставался с камерой, доводя Аддамс до яростного желания всадить ему клинок между глаз, не меньше. Она отворачивалась, злилась, вздрагивала от вспышки и, казалось бы, придется для работ на экзамен искать кого-то еще. А потом среди вороха фото, которыми разве что можно пугать детей, он находит уникальные кадры, помогающие осознать одну деталь - все это время Торп пытался втиснуть Уэнсдей в привычные стандарты фотоискусства. Но это ошибка. Ведь сама Аддамс значительно выше любых рамок и границ.       Цветное фото совершенно не передает глубины ее натуры, сложной и противоречивой. А вот черно-белое изображение, сделанное в качестве отчаянного эксперимента, оказывается, бьет прямо в цель. Вот она задумалась над очередным поворотом сюжета своего детектива – ее руки изящно зависли над чуть потертыми клавишами пишущей машинки, взгляд устремлен вглубь себя, она чуть хмурится, словно физически пытается поймать нужную мысль.       А на другом фото ее отвлекает Энид, и она оборачивается, выдернутая из собственных раздумий, во взгляде читается легкое разочарование и нарастающая неприязнь, губы приоткрыты в немом вопросе и это кажется не просто фотографией, а кадром из черно-белого старого фильма.       В экзаменационную папку отправляются фотографии сделанные и вовсе исподтишка, когда она даже не подозревала, что ее фотографируют. Задумчивый взгляд, лирический профиль, небрежный локон у виска, тонкая шея, россыпь пепельных веснушек, ямка на подбородке.       А еще удается закончить первую из трех картин. Ее образ так ярко стоял перед глазами, что Ксавье среди ночи сделал набросок. Темные линии, игра полутонов и теней, он прямо слышал, как она играет на виолончели, пока рисовал. Удивительно, как она менялась во время занятий музыкой, словно сливалась с ней, отдаваясь до последней клеточки. Какой разной может быть эта девушка и сколько всего скрывается за суровым взглядом и гордо вздернутым подбородком.       Чем больше он рисовал, фотографировал, находился с ней рядом, тем ярче снова становились сны. Казалось порой, что она поселилась у него в голове и чернотой своих очей отравляет его здравый рассудок. Это пугало, но вместе с тем вызывало привыкание, словно раз за разом он принимал крохотную порцию яда, который огнем бежал по венам, проникая в самое сердце.

***

      Не имея возможности заняться расследованием, Аддамс денно и нощно анализирует своего врага. Почему Бьянка, даже застав ее в комнате Торпа среди ночи все равно не верила в их отношения? Да, отчасти всему виной чертов спор Ксавье, но все же! Уэнсдей казалось, что финал ее битвы – это эмоциональное сражение сирены. Она была уверена - как только та поймет, что Торп теперь влюблен в другую, то поражение русалки станет очевидным. Она будет плакать, может даже схватит моральную травму и депрессию. Этого достаточно для того, чтоб потешить самолюбие Аддамс. С вопросом неверия Бьянки в искренность их с Торпом чувств, девушка обратилась к эксперту по части отношений, благо для этого не нужно было выходить из комнаты.       — Так вы не выглядите, как влюбленная парочка, — сразу же отвечает Энид на волнующий вопрос соседки. — Вы похожи на друзей, приятелей, не больше. Ты вечно отсаживаешься от Ксавье на милю, он постоянно держит руки в карманах, словно боится к тебе притронуться.       — Правильно делает, — подтверждает догадку блондинки.       — Ну вот я о том же! И еще – ты себя в зеркало видела? Вещь, ну хоть ты ей скажи! Не может «влюбленная девушка», — пальцами замыкает словосочетания в воображаемые кавычки. — Ходить, как… Зачем ты вообще надеваешь форму академии?! Это формальность! Ее почти никто не носит!       — Мне ее выдала Уимс, — хмурится. — И что не так? Разве, чтобы нравиться кому-то, нужно выпячивать на показ оголенное тело?       — В твоем случае да, — вздыхает. — Ты должна составлять Бьянке конкуренцию.       — Я и так ее составляю, — спорит, хоть и сохраняет непроницаемое лицо. — Я написала эссе, которое вошло в ежемесячный сборник академии, а ее работа не прошла.       Стекло за спиной Аддамс тихо задребезжало от стука.       — Не помешал? — заглядывает Ксавье, отворяя створку окна. Он стал частым гостем в их комнате из-за «домашнего ареста» Уэнсдей. Хорошо, что смотрительница общежития свято уверена - Аддамс – последняя, к кому может прийти парень. Опять ее недооценили. — Мне нужно сделать еще пару кадров.       — Входи, мы как раз обсуждаем ваши с Уэнсдей отношения, — весело щебечет Синклер. — Как ты думаешь, Ксавье, почему сирены вам не верят?       — В каком смысле не верят? — он снимает пальто, вешая его на спинку стула.       — Ты серьезно считаешь, что пара фоток на твоей странице, совместный поход на бал и то происшествие с ее ночевкой в твоей спальне сделало вас влюбленной парочкой? — кажется, ее брови сейчас уползут куда-то на затылок. — Не разочаровывай меня!       — Ну, тут я с тобой соглашусь, — он копошится с фотокамерой, кожей чувствуя прожигающую неприязнь. — Но мы делаем, все, что в наших силах, да Уэнс?       Она награждает парня острым тяжелым взглядом, словно выстрелом. Все же эти двое имеют парадоксальную способность сговариваться против нее.       — Этого мало! — восклицает Синклер. — Предлагаю, вот прямо с завтрашнего дня начинайте жарко проявлять ваши чувства на публику. Не стесняясь.       Ксавье не смог сдержать рвущийся наружу смех. Парень со всей своей безмерной неуемной фантазией не мог такое представить. Аддамс, скорее признает поражение, нежели будет делать что-то в подобном роде.       — Нет, — кривится Уэнсдей, подтверждая мысли Торпа. От такого предложения ее вообще воротит. — Этому не бывать.       — Тогда ничего не выйдет. Как Барклай может злиться на то, чего нет?       Хороший вопрос. Такая мысль Аддамс не приходила в голову. Она окидывает хмурым взглядом Ксавье и тут же отворачивает. Нет. Через себя она не переступит.       — Подумайте над этим, — разводит руки в стороны. — Не буду вам мешать. Пойдем, Вещь.        Они уходят, оставляя парня с девушкой наедине.       — Отчасти она права, — начинает Ксавье, снимая крышку с объектива. — Возможно в этом и проблема – никто не видел нашего проявления чувств.       — Даже не мечтай, — награждает собеседника хлестким взглядом и тут же вздрагивает, ослепленная вспышкой. — Прекрати.       — Мне нужна парочка фото. Ты сама согласилась, — он тянет губы в наглой усмешке и снова делает снимок.       Аддамс чувствует прилив злости. У Торпа парадоксальная способность – выводить ее из себя за считанные минуты. Ей так и хочется стереть с его надменного лица эту вечную нахальную ухмылку. И с нее достаточно дурацких фотосессий. Сколько можно?!       — Сегодня я не в настроении фотографироваться, — заявляет, не скрывая раздражения. — В другой раз. И удали то, что снял сегодня.       — Э-э-э нет, — снова фото. — У меня сроки горят.       И снова фотовспышка, бьющая в глаза.       Грань терпения Уэнсдей нынче очень тонка. День выдался ужасным, но далеко не в том смысле, который предпочитает девушка. Торнхилл достала ее душевными беседами и попытками помочь научиться контролировать видения. Сейчас больше всего ей хотелось завершить главу романа да принять прохладный душ, и терпеть яркие всполохи, бьющие по глазам в угоду чьей-то о чужой воли, она совсем не намерена.       — Отдай фотоаппарат, — строго и безапелляционно. — Немедленно.       — Это не твое, — Ксавье нагло скалится, вертя дорогой игрушкой в руках.       — Ты ведешь себя, как ребенок, — делает шаг навстречу парню. — Не советую тебе играть со мной в подобные игры.       — А то что? — намеренно поддевает. — Ты выглядишь забавно, когда злишься.       Аддамс моргает, что свидетельствует о крайней степени замешательства. Забавно? Он действительно это так интерпретирует? У него что, проблемы с чувством самосохранения? Она открывает рот, чтоб объяснить наглецу простую истину – называть ее «забавной» равноценно засовыванию головы в пасть аллигатора – эффектно и очень небезопасно. Но Торп снова фотографирует, и чертова вспышка пускает радужных зайчиков ей в глаза. Что ж, пожалуй, самое время перейти от угроз к решительным действиям.       Аддамс делает обманный выпад, словно хочет отобрать фотоаппарат, заставляя Ксавье поднять руку высоко над головой. Туда девушке добраться только со стремянкой, но ей этого не нужно. Она юрко подныривает под его свободную руку, цепко впиваясь тонкими пальцами в локоть. Рывок, точный удар каблуком в подкаленную ямку и поверженный противник с грохотом валится на пол, едва успев дернуть рукой, чтоб не уронить ценный девайс. Туше.       — Оу! — удар об пол вышибает из легких воздух. Торп явно не ожидал ничего подобного. Он силится встать, но в грудь упирается ее тяжелый ботинок. Она склоняется к нему ближе, вдавливая подошву в ребра. На суровом лице проскальзывает тень самоликования.       — Удаляй сегодняшние снимки, — она звучит грозно, да в целом выглядит весьма устрашающе. — Быстро.       Ксавье хочется засмеяться в голос – так наивна ее самоуверенность. И он принимает правила игры.       Парень смотрит на нее снизу вверх, не скрывая фирменной улыбки. В его одной руке по-прежнему зажат фотоаппарат, зато вторая абсолютно нахальным образом крепко смыкается на ее ноге и бесцеремонно ползет вверх. Зря он недооценил ее пристрастие к дурацкой форменной юбке.       Уэнсдей вздрагивает, чувствуя недозволенное касание. Даже сквозь плотные чулки кажется, что чужие пальцы провоцируют ожог. Щекотная дрожь пробегает вдоль позвоночника, отзываясь в сердце пропуском удара.       — Мне нравится твоя страсть к доминированию, — наконец-то выдыхает парень, скользя ладонью выше. — Так что ты хочешь от меня?       Игра слов режет ухо, но Аддамс скорее придушит сама себя, нежели сдастся.       — Убери сейчас же руку и удали фотографии, — голос звучит максимально безразлично и ровно. — Тебе меня не сбить с толку.       Она складывает руки на груди, гордо вздергивая подбородок вверх, стискивая зубы. Уэнсдей игнорирует чужое прикосновение, хоть это и получается с трудом.       Ксавье готов поспорить, что девчонка уже сбита с толку, хоть никогда в этом и не признается. Парень ухмыляется, переводит взгляд с девушки на свой фотоаппарат и обратно, а затем, глядя прямо ей в глаза, опускает камеру на пол и отталкивает от себя.       — Хочешь удалить – вперед, — облизывает нижнюю губу и нагло улыбается.       Аддамс чувствует, что это отчаянная провокация, но будучи полностью уверенной в себе, убирает ногу, наконец-то сбрасывает с себя его прикосновение и делает решительный шаг в сторону нужной вещи. И вместе с тем совершает непростительную ошибку.       За секунду до неизбежного, она вновь ощущает цепкие пальцы на своей лодыжке, а затем едва успевает выставить руки, чтоб не встретиться лбом с дощатым полом. Ксавье рывком подтягивает ее к себе, от скольжения попутно задирается юбка с пиджаком, и теперь уже Уэнсдей оказывается крепко прижата лопатками к полу. Торп перехватывает тонкие запястья, с силой вжимая их в пол по обе стороны от ее лица. Побрыкавшись для приличия пару минут она четко понимает - ей не выбраться. Она в ловушке. Недооценивать противника – ее пагубная привычка.       — Знаешь, в чем наша с тобой проблема, Аддамс, — он низко склоняется над ней, отчего светлые пряди касаются ее лица. Парень говорит тихо, вкрадчиво, обдавая теплым дыханием девичьи губы. — Мы оба любим быть сверху. Но мое преимущество в том, что я готов тебе иногда уступать, — он отпускает ее и рывком встает на ноги.       Ксавье отряхивает брюки, убирает волосы с лица и все так же нахально тянет губы в улыбке, отчего проступают ямочки на щеках.       — Ведь умение уступить и есть сила, — протягивает ей руку. — Я удалю фотографии, а ты в эти выходные поможешь мне. Помнишь, я говорил про ужин, но так и не услышал положительный ответ?       Она смотрит на протянутую ладонь, все еще не веря в собственное поражение. Но чувства знакомой горечи от проигрыша нет. Вместо него учащенный пульс и пылающие смущением щеки.       — Потому что ответ отрицательный. И где же здесь уступка? По-моему, это выглядит как хорошо спланированная манипуляция, — она игнорирует предложенную помощь, и сама поднимается на ноги. В ее глазах – напускное равнодушие.       — Это нужно нам обоим, — Торп поднимает камеру и не торопясь прячет ее в сумку для фотоаппарата. — Ты позлишь Бьянку, а я отца.       — И что конкретно ты хочешь?       — Видишь ли, у нас отцом весьма натянутые отношения, — продолжает собираться парень. — Этот прием – фарс и его прихоть. И я очень хочу, чтобы отец навсегда запомнил мой двадцать первый День рождения. Справишься с такой задачей?       — Довести родителя до предынфарктного состояния? — ее губы едва заметно изгибаются в злой усмешке. — В этот раз ты обратился по адресу.

***

      В субботу утром Аддамс стоит перед зеркалом, скептически осматривая свое отражение – да уж, матушка точно была бы удивлена. Энид приложила все свои усилия, чтоб наряд подруги соответствовал двум характеристикам «никаких ярких цветов» и «должен ошеломлять».       — Даже не знаю, что сказать, — Уэнсдей в который раз попыталась прикрыть разрез на подоле платья. — По-моему, дать тебе волю в выборе платья было ошибкой.       — Ты выглядишь шикарно! — расплылась в улыбке соседка. — Слегка вызывающе, да и черный цвет на Дне рождения не в тему… Но ты же этого и хотела! И перестань поправлять, от этого ткань не сошьется.       — Жаль, — поджала накрашенные яркой вишневой помадой губы. — Скажи, ты эти туфли забрала из пыточной? Как в них можно ходить?       — Уэнсдей, та излюбленная тобой обувь на платформе уместна только в двух случаях – на карнавале и похоронах хорошего вкуса, — глубокомысленно изрекает блондинка. — Ты идешь на светский раут. Поверь Louboutin – это то, что нужно. Хорошо, что родители оставили тебе кредитку.       Аддамс хмурится. Из-за дурацкого наказания она не имела возможности выйти в город и все обязанности по подготовке ее образа к визиту в поместье Торпов добрая соседушка взяла на себя.       Она выглядит не вульгарно, но вызывающе: черное атласное платье струилось к полу, обнажая в разрезе при ходьбе ногу. Неприличный вырез спереди почти до пупка, в котором болтался медальон с ее инициалами, и такой же неприличный сзади до копчика, обнажающий спину. Шифоновые длинные рукава заканчивались узкими манжетами. Тонкость талии подчеркивал серебряный металлический поясок. Неудобные туфли на высоченном каблуке и перехватывающими подъем ноги тугими тонкими ремешками. С выпрямленными распущенными волосами и слишком агрессивным макияжем она выглядит значительно старше своих лет. Неизвестно, как отца Ксавье, но своего таким видом она бы точно вогнала в ступор.       — А что ты ему подаришь? — тарахтит Энид, кружа вокруг соседки с пушистой кистью. — Ты так и не сказала.       — Не важно, — отмахивается от разговора. — Присмотри за Вещью, ладно? Он хоть и кичится своей самостоятельностью, но на деле за ним нужен глаз да глаз.       Соседка быстро кивает и подает ей пальто.       — Я так тебе завидую, — вдруг мечтательно выдает Синклер, собирая свои ладошки вместе.       — Чему ты завидуешь? — она окидывает приятельницу непонимающим взглядом. Лично Аддамс больше завидует ей – Энид останется на все выходные сама в комнате. Вот это настоящая удача. А то, что Уэнсдей по чистой случайности и собственной глупости должна будет провести столько времени в буржуазном элитарном кругу позеров и выпендрежников - ужасно скучная пытка, не из тех, которые нравились девушке.       — Ну…— она как-то смущенно и загадочно улыбается. — Ты познакомишься с семьей Ксавье. Это… Это серьезный шаг в ваших отношениях.       — Энид, никаких отношений нет. Мой визит туда носит чисто формальный характер с целью позлить двух людей – Бьянку и старшего Торпа, — подкатывает глаза, объясняя это уже десятый раз. — Мы не пара. Мы… Соратники.       — Я сделаю вид, что поверила, — поджимает губы и разводит широко руки в сторону. — Ну, хорошо тебе провести там время.       — Это вряд ли, — награждает ее привычным тяжелым взглядом. — И я напоминаю – никаких совокуплений на моей кровати.

***

      Ксавье ждет ее у машины, подперев спиной двери. Выглядит парень, как всегда, словно только что сошел с обложки журнала и Уэнсдей резко хочется дать заднюю. Она едва терпит собственных родственников, как ей не прикончить чужих? Хотя, возможно, для этого Торп ее с собой и берет, чтоб самому не марать руки.       Парень вскидывает брови при виде девушки и ухмыляется фирменной усмешкой. Она выглядит… Необычно. Густо подведенные черным глаза, темная помада, остро очерченные скулы, распущенные волосы струятся по плечам- все это делает ее старше своих лет.       — Привет, — коротко бросает Аддамс, не сводя с Торпа привычного хмурого взгляда. — С Днем рождения, Ксавье.       — И даже не поцелуешь своего парня? — он наигранно хватается за сердце и Уэнсдей на этот жест подкатывает глаза. Человеку сегодня двадцать один год, а ведет себя в тринадцать.       — Прибережем этот спектакль для твоего отца, — резонно замечает девушка.       — И то правда, — он становится чуть серьезней. — Я могу узнать, что надето под твоим пальто?       — Одежда, Ксавье, — открывает дверь машины. — Или ты хотел, чтоб я поехала к тебе домой голышом? Нужно было предупредить об этом.       Остроты со стороны парня заканчиваются. Он очень некстати вспоминает подробности своего сна и надолго замолкает, стараясь отвлечься от назойливых картинок, припоминая таблицу умножения. Но выходит плохо, потому что полы ее пальто раскрываются, демонстрируя стройные ноги и все пошлые мысли, как зацикленные, идут по новому кругу.        Большую часть дороги они молчат. Радио едва слышно надрывается каким-то попсовыми мелодиями, то и дело вызывая у Аддамс приступы тошноты и желание выпрыгнуть из авто на полном ходу.       — Будут какие-то наставления? — она выключает проклятое радио и разворачивается к водителю.       — Будь собой, — кивает Ксавье. — Я не горю желанием вообще находиться сегодня там. Эти люди – кучка самовлюбленных эгоистов, желающих выпендриться друг перед другом. Их взбодрит твое неприятие элитарного общества.       — Я тоже на это надеюсь, — она расстегивает пальто, в машине жарко. — То есть ты даешь мне карт-бланш на вечер. Не боишься, что под конец мероприятия отец удавится собственным галстуком?       — Ты так хороша в этом деле? Доводить людей до суицида?       — Ты даже не представляешь, насколько, — ее губ касается мимолетная ухмылка. — Прошлый мой психотерапевт, назначенный предписанием суда, отправился в полугодовалый отпуск с диагнозом большое депрессивное расстройство.       — У тебя было предписание суда? — он отрывает взгляд от дороги, переводя его на девушку. — За что?       — Какое именно из трех тебя интересует?       — Три?! — восклицает Торп, не веря ушам. — Ты сожгла школу или что?       — Одно за очиститель для труб в соке, второе за выпущенных в бассейн пираний и третье – тот инструктор по вождению просто слабохарактерный идиот, не понимающий иронии, — она отворачивается к окну. — Жаль, но все остались живы.       — Да уж, Аддамс, отныне я стану воспринимать твои угрозы всерьез, — он смеется, откидывая волосы с лица. — Там на вечере будет девушка – Люсьен Хольц. Ее можешь не щадить.       — Очередная надоедливая бывшая? — Уэнсдей бросает короткий взгляд.       — Нет, — хмыкает. — Очередная настойчивая рекомендация отца.        И они снова молчат. Аддамс думает о том, как все лихо завернулось и свернуло не туда. Вроде она просто хотела пустить слух по академии, что между ней и Ксавье что-то есть, и вот теперь едет к нему домой знакомиться с отцом. Понятное дело, что это все забавный фарс и игра на публику, но все же ее одолевало некоторое волнение. Она-то и на свиданиях толком не была, что уж говорить про знакомство с родителями.       Торпу не верится во все происходящее. Игра, которую они оба затеяли, сменила правила и переросла во что-то странное, название которому парень дать никак не мог. А может, не хотел. Девушка на пассажирском сидении была слишком сложной, противоречивой, эгоистичной и своенравной. С такой завязывать отношения - означает сразу же накинуть на шею петлю и дать ей другой конец веревки в руки. Но он как-то так к ней привык, что Аддамс давно перестала восприниматься им как нечто странное или чуждое в этом мире, каковой сама себя считала. Да, ее причуды порой выбивали почву из-под ног, а слова хлестко подстегивали самолюбие, но она была другая. Не такая, как все. И этим невозможно было не любоваться.       Подъезжая к Нью-Йорку, в его голове мелькает мысль, что по закону подлости, сегодняшний вечер еще не раз ему аукнется.