Двойная игра

      Аддамс лениво смотрела в окно, даже не пытаясь скрыть свое пренебрежение. Сандс-Пойнт – рассадник буржуазии и элиты. Ясное дело, что семейное поместье Топов находилось именно тут.       Она благодарна была родителям, что они не стремились перебраться в район, подобный этому. Все эти вычурные особняки, словно с мылом вымытый асфальт, ровно до рези в глазах подстриженные живые изгороди, одинаковые почтовые ящики вдоль улицы навевали смертельную тоску.       — Я напомню, что мы – пара. Постарайся не шарахаться от меня и не воткнуть мне вилку в глаз во время трапезы, — он косится в ее сторону.       — Объятия, поцелуи и другие тактильные проявления мне неприятны, — нехотя объясняет очередную свою странность.       — Совсем? — похоже, ей снова удалось его удивить. Что-то он не заметил ничего подобного во время их того единственного поцелуя. — Но тебя же все равно касаются…       — Касаются, но это не значит, что подобное мне по душе, — чеканит слова. — Постараюсь ничего в тебя не воткнуть, но и ты поменьше распускай руки. Не хочется чисто рефлекторно заехать тебе с локтя в нос при твоих родственниках. Это поставит нас в неловкое положение.       — Еще бы, — нервный смешок вырывается сам по себе. — Мне кажется, когда ты найдешь подходящего человека, то пересмотришь некоторые взгляды на поцелуи и прочие физические контакты.       — Я никого не ищу, — хмурится. — И не питаю ложных надежд по поводу излечимости своей гаптофобии       — Проехали. Уэнсдей Аддамс, добро пожаловать в обитель великого и могущественного предсказателя Винсента Торпа, — помпезно, с долей обжигающего сарказма, провозгласил Ксавье. — Ванна сразу по коридору и налево, если тебя стошнит от всего этого шика и выпедрежа.       — Ты не очень любишь свой дом, — выбирается из машины Уэнсдей. — Вообще тут не бываешь?       — Это не мой дом, — он выдыхает и Аддамс, обычно мало что смыслящая в эмоциях других людей, вдруг замечает тяжелую, удушливую тоску в зеленых глазах парня. — Отец купил его после… После смерти матери. Я тут почти не жил. Мое детство прошло по закрытым школам, пансионатам и академиям для трудных детей.       Печальное откровение задевает что-то в груди Уэнсдей, заставляя сопереживать. Странное и противное ощущение, однако. Что ж, ей повезло однозначно больше.       — Пойдем, мне не терпится посмотреть на свой подарок, — обалдевшее выражение родного отца от прекрасного знакомства с моей девушкой. — он подхватывает ее небольшой кожаный саквояж, а саму девушку берет за руку.       Аддамс глубоко вздыхает в предвкушении максимально некомфортной атмосферы в кругу снобов и обывателей. Они делают быстрое селфи на фоне дома – специально для Бьянки и входят в особняк.       — А вот и мой припозднившийся именинник! — в просторную прихожую выходит хозяин дома – высокий статный мужчина с такими же зелеными глазами, как у Ксавье. — Да не один, а с прекрасной спутницей.       Аддамс кивает, даже не пытаясь быть любезной или улыбнуться. Она быстро сбрасывает свое пальто, протягивая его из ниоткуда материализовавшейся прислуге, и картинка замирает.       Ксавье дважды переводит взгляд с нее на отца и обратно, а потом медленно ощупывает ее глазами с головы до самых пят. Тоже делает и его отец. Что-то подсказывает ей, что Энид перестаралась с той частью, где наряд должен был выглядеть «ошеломительно».        — Это, — младший Торп прочищает горло от внезапной хрипоты. Он собирается, кладет ей на талию свою руку и говорит с явным вызовом. — Познакомься, папа, это моя девушка, Уэнсдей Аддамс.       Отцу, кажется, нужно чуть больше времени, чтоб прийти в себя от подобной «радости». Он смаргивает, поправляет галстук и выдавливает вежливую улыбку.       — Приятно познакомиться, Уэнсдей, — а затем, задумавшись на пару секунд, добавляет. — Простите за мое любопытство, но не дочь ли вы Гомеса Аддамса?       Теперь пришла очередь самой Уэнсдей напрягаться.       — Вы абсолютно правы, Гомес Аддамс мой отец, — в ее взгляде читается настороженность. Она мельком смотрит на Ксавье, но тот занят разглядыванием ее декольте. Девушка легко толкает своего кавалера в бок, заставляя отвлечься. —Предполагаю, вы знакомы?       — Да, мы вместе учились в Неверморе. Вы очень похожи на свою мать, — продолжает свою речь Винтсент. — Прекрасные были времена. Ну а что ж мы стоим! Там все вас уже заждались.       Сравнение с матерью звучит для Аддамс сродни оскорблению. Винсент еще раз награждает девушку взглядом, в котором помимо замешательства, четко читается «не голая и слава Богу», а еще «куда смотрят ее родители». Ее это забавляет. То ли еще будет, мистер Торп, вечер ведь только начался.       — Ты решила прямо сходу организовать отцу микроинфаркт, — горячечно шепчет в ухо Ксавье. — Аддамс, ты хоть понимаешь, как выглядишь?       — Полагаю, вызывающе, — тоже шепотом. — Считаешь, переборщила?       — Жалею, что до этого дня не смог выйти из твоей френдзоны, — наглая ухмылка загорается ямочками на щеках.       Они входят в столовую, где накрыт шикарный стол, и все гости разом на них оборачиваются. Стоп кадр повторяется, только теперь с большим количеством отвисших челюстей и негодующих взглядов. Даже скрипка в руках музыканта дрогнула.       Аддамс скользит хмурым взором по притихшим родственникам Ксавье, сразу же выделяя среди них ту самую Люсьен Хольц. Это сложно не заметить, ведь ее грубо размалеванная физиономия перекосилась больше других. В этом кремово-пастельном раю она выглядит так же нелепо, как анекдоты на похоронах. Даже больше, она в своем черном платье, словно на похороны и пришла вместо именин. Но когда ее подобное заботило? Она уверенно выпрямляет спину, позволяя Ксавье притянуть ее к себе максимально близко. Что ж, пожалуй, пора бы начаться шоу.       К Торпу начинает надвигаться человеческая волна из желающих его поздравить, и Аддамс силой удерживает себя на месте - ей подобное внимание выдержать едва под силу. Она искренне рада, что никто не пытается к ней прикоснуться, все жмут руку Ксавье, хлопают по плечу, поздравляют рядом стоящего Винсента с рождением наследника.       — Какая прелестная юная леди, — к ним подходит женщина, немолодая, но, как и все в этой комнате, элегантная до крохотной булавки с бриллиантом в шляпке. — Винсент! Это тебе за то, что ты не молился!       — Мэри, не смущай девушку, — окликает женщину старший Торп. — Присаживайся, мы, итак, задержали ужин.       — Не верится, что мой племянник остепенился.       Уэнсдей хочется возразить, но она молчит. Пестрая разодетая толпа усаживается за стол. Ксавье берет Аддамс за руку и тянет в нужном направлении.       — Ну что, не появилось желание скорее отсюда уйти? Мой лимит любезности почти исчерпан.       — Ты не бывал на наших званых ужинах, — спокойно отвечает девушка. — Меня не смутить парой родственников и их убогими репликами.       Дальше ужин превращается в натужную церемонию, полную заунывных речей, пожеланий, через силу выжатых поздравлений и бесед о всякой неинтересной скукоте. На нее все время бросает косые взгляды эта Люсьен – наверное, девица надеялась, что Аддамс вылезла из какой-то пещеры и должна была упасть в обморок от количества столовых приборов. Неизвестно, сколько ей еще пришлось умирать от скуки, если бы слово не взяла дочь Хольца.       — Ксавье, ты невероятно замечательный парень, я таких никогда не встречала, — она только начала свое поздравление, а Уэнсдей уже готова была вернуть часть съеденного за ужином. — Твоей… девушке очень повезло. Ведь ты… В общем, будь счастлив и бери от жизни все!       — Брать от жизни все негигиенично, — Аддамс говорит это «своему парню», но слышит это не только он.       — Что, прости? — голубые глаза Люсьен смотрят на нее с нескрываемым презрением.       — Говорю, от жизни брать все – негигиенично, — повторяет громче. Ее подобным не смутить. — Присаживайся, чего ты стоишь?       Видимо наследница империи Хольца приняла это за личное оскорбление, судя по надутым малиновым губам и раздутым ноздрям. Застолье плавно перетекло в вялое общение и неспешный досуг.       — Ты прекрасно держишься, — тихо говорит ей на ухо Торп. — Лично я больше не могу. Уже голова болит от нудной болтовни.       — Пойдем, выйдем? — предлагает Аддамс, желая хоть на минуту скрыться от десятка изучающих ее очей.       Парню не нужно повторять дважды. Он поднимается сам и помогает выбраться Аддамс. Они выходят из столовой под пристальный взгляд родственников парня. Девушка чувствует себя лягушкой на столе для препарирования – с такой скрупулезностью ее разглядывают. Все в этом доме кричит о богатстве и состоятельности его хозяина. Уэнсдей ложно полагала, что Ксавье – истинный сын своего отца, такой же пустой внутри и вычурный снаружи, но в этот раз она рада была собственной ошибке.       — Хочешь выйти на улицу? — спрашивает парень.       — Хочу подарить тебе подарок, — вспоминает Аддамс. — Пойдем, пока эта дурнушка с одной извилиной от берета тебя не кинулась. Кстати, плевать она хотела, что у тебя есть девушка.       — А мне плевать, что ей плевать, — путается в словах Торп и сам с себя смеется. Зеленые глаза за легкой поволокой алкогольного дурмана кажутся еще ярче. — Последний бокал виски был явно лишним.       — Тебе сегодня двадцать один, имеешь законное право на употребление алкоголя, — она чувствует себя расслабленной тоже из-за выпитого. Находиться за столом в окружении буржуазии и не пить ей нельзя, не то она угостит горьким сарказмом всех присутствующих без разбора. А с Винсента и так уже достаточно. Выбор Ксавье ему пришелся явно не по вкусу, к нему подошли все родственники, перешептываясь и бросая быстрые взгляды в ее сторону. Мужчина краснел, бледнел, поправлял тугой узел на галстуке и видимо готовил для своего отпрыска воспитательную речь.       — Спасибо, что поехала со мной, — вдруг говорит Ксавье, поднимаясь по широкой каменной лестнице, усланной ковровой дорожкой. — За последние лет десять — это первый День рождения, на котором мне не хочется вскрыть себе вены десертной ложкой.       — Погоди, десерт еще впереди, — она дергает бровью под челкой.       — Ну да, — ухмыляется. — Это твоя спальня, — Ксавье указывает на массивную дубовую дверь. — А моя чуть дальше по коридору.       — Как благородно, мистер Торп, — язвит. — Решили не компрометировать девушку?       — Решил, что девушка скорее вызовет такси и уедет в гостиницу, нежели предпочтет делить со мной комнату, — в тон ей отвечает парень. — Или же я ошибся?       Она лишь вскидывает саркастически бровь, едва заметно меняясь в лице, и отпирает дверь. Спальня выполнена в темных тонах, Аддамс не успевает особо оглядеться. Девушка выуживает из сумки подарок и выходит к парню, застывшему на пороге. Торп напрасно пытается собраться, его мысли путаются еще сильнее. То, что он тогда так умело задвинул в дальний угол во время поездки в Италию, смело выбралось наружу, принуждая сердце биться чаще. Желание к ней прикоснуться становится практически невыносимым, оно ноет в ладонях, заставляя руки стискиваться в кулаки.       — Вот, — протягивает черный кожаный футляр, закрывая за своей спиной дверь. — С Днем рождения, Ксавье. Откроешь уже у себя в комнате.       Она не знает, куда деть глаза, и руки, и вообще, почему так бьется сердце и жжет лицо? Это все новое для нее, девушка не может дать этим чувствам названия.       Парень принимает подарок, снимает черную ленту и сразу открывает, игнорируя инструкцию Аддамс. Что ж, он потрясен. Удивительно, действительно ли Уэнсдей так внимательна, или просто осведомлена во всех вопросах, но для художника кисти данного английского бренда все равно, что украшения Tiffany для девушек. Ручная работа, ворс из хвоста колонка, серебряное обжимное кольцо. У него есть такие, и это удовольствие не из дешевых.       — Говорят, рисовать не так уж сложно, если под рукой правильная кисть, — без едкого замечания это была бы не Аддамс.       — Ты абсолютно права. Спасибо, — он не знает, что надо говорить и как себя вести. Если бы на месте Уэнсдей была бы другая девушка – все просто: поблагодарил, обнял, поцеловал. С Аддамс и ее маниакальной неприятием телесных контактов это не сработает. С ней вообще ничего, из того, что знал о девушках Торп, не работало. И это по-своему его привлекало. — Ты очень наблюдательна.       Повисает пауза, терпкая и неловкая. Время изменяет свою структуру, замедляется, сгущается. В тесном пространстве коридора становится нечем дышать.       — Что ж, пожалуй, нам нужно вернуться к гостям, — выдыхает Ксавье, пряча подарок во внутренний карман пиджака. Он чуть склоняется к ней, шумно вдыхая воздух возле ее виска. Она пахнет так же, как он помнил, только теперь еще добавилась терпкость вина. И Торп отчаянно понимает, как попал.       Уэнсдей нервничает. Тогда на балу все начиналось примерно так же – его близость вперемешку с алкоголем туманит здравый рассудок, и девушка уже знает, к чему это может привести. Трепет подобно волнам поднимаются откуда-то из солнечного сплетения, ускоряя пульс и сбивая дыхание. Мозг привычно отключается, успевая выбросить в кровь, подогретую алкоголем, добрую порцию гормонов. И пока Ксавье медлит, находясь в сладкой дымке очарования девушкой, Аддамс делает неуверенный первый шаг. Она сокращает расстояние между ними, обхватывает прохладными пальцами острый подбородок, поворачивая его голову к себе, и с упоением наблюдает, как прячется зеленая весенняя радужка за черным расширяющимся зрачком. Торп мешкает, несколько секунд смотрит ей прямо в глаза, а затем рывком притягивает вплотную к себе и целует. Жарко, жадно, горячо и совсем не так, как в прошлый раз. И девушка отвечает сразу же, ни на йоту не уступая в пылкости.       Голова идет кругом, ноги будто больше не хотят ее держать. Кажется, ее организм не способен переносить подобных эмоциональных качелей. Она чувствует, как сердце колотится в реберной клети, жар приливает к лицу и самообладание, которое она считала своей добродетелью, лопается, как мыльный пузырь. Аддамс отдается во власть новых ощущений, вскользь отмечая, как ее собственное тело реагирует на нетерпеливые горячие ласки. Его руки касаются обнаженных участков кожи, оставляя после себя ожоги. А потом горячие губы находят бьющуюся жилку на ее шее и остатки здравого рассудка растворяются в громком вздохе, бесконтрольно слетевшем с вишневых губ. Жар поднимается по спине, неизбежно плавя лед отчуждения, и концентрируется в самом низу живота, заставляя сжиматься мышцы, о существовании которых девушка и не подозревала.       Дальнейшее Торп воспринимает обрывками – его рука находит разрез в платье и он сминает гладкую кожу бедра, подхватывает ногу под коленкой и вжимает хрупкое тело в дверь. Ее короткие ногти впиваются в кожу шеи, провоцируя его на легкую грубость, парень чуть прикусывает нежную кожу возле ключицы, с удовольствием отмечая, как дрожит в его руках девушка. Это наваждение буквально отшибает мозги обоим, заставляя забыть, где они и что делают.       — Ах вот вы где! — Идиотски радостным голосом говорит Люсьен и в этот момент Торп серьезно готов ее прикончить. — Ой, я… Извините, что помешала…       Хольц быстро ретируется, а несостоявшиеся любовники застывают, пытаясь прийти в себя. Уэнсдей всю колотит и знобит, тело горит и внутри все жжется. Между бедер возникает странное тягучее ощущение, неприятное и даже болезненное, очень-очень отдаленно напоминающее чувство, когда ее отрывают от написания романа, выдергивая из творческого потока. Только сейчас это ярче и глубже, и имя этому ощущению – неудовлетворенность. Осознание данного факта бьет по голове обухом, отрезвляя. Она деревенеет, замирая в чужих руках, словно загнанный в угол зверек.       Ксавье моментально чувствует перемену в девушке, и старается быть максимально осторожным. Противная боль в паху мешает думать, а отголоски страсти бьются в теле, все еще заставляя сердце бешено стучать, а руки подрагивать. Он выпускает ее из объятий и отстраняется, оставляя руки на ее талии. Им обоим нужно отдышаться и привести себя в порядок. По их растрепанному внешнему виду даже дурак поймет, чем они тут занимались.       — Иди в комнату, поправь платье и через минуту я за тобой зайду, — голос хриплый, но спокойный. — Уэнс, ты меня слышишь?       Она вскидывает голову и внимательно смотрит на парня. Ее глаза чернее черного пробирают до костей и заглядывают в саму душу. Она делает глубокий вдох, выдох, и утвердительно кивает головой.       Оставшись наедине, Аддамс пытается упорядочить мысли, но пока что мозг отчаянно отказывается думать. Неужели это она только что готова была отдаться прямо там, в тесном коридоре, не доходя до кровати? Какой ужас! И в то же время тело, сошедшее с ума, требовало немедленного продолжения. Ее лихорадило, выгибало в пояснице, перехватывало дыхание. Откуда в ней, холодной ледышке, столько горячего желания? Худо-бедно она собирается, поправляет все, как было, да только блеск возбуждения не желает уходить из глаз, как и болезненный румянец на перманентно бледных щеках. Плевать.       Торпу приходится распахнуть окно и вывалиться из него наполовину, чтоб проветрить мозг. Больше всего ему хотелось удавить голыми руками эту белобрысую заразу, которая обломала то, что еще полчаса назад казалось нереальным. Господи, как же его накрыло. Желание было таким сильным, аж до болезненной рези в глазах. Что это черт подери такое? Словно он опять подросток, который не в состоянии контролировать свои гормоны. Он умывается, поправляет одежду, смотрит на себя в зеркало и понимает, что попал по-крупному. Это не пройдет само по себе и дальше будет прогрессировать, как самая настоящая болезнь.       Аддамс уже ждет его на лестнице, привычно собранная и отстраненная, и только горящее пламя в обсидиановых очах выдает ее недавнее состояние. Они возвращаются в зал, как ни в чем не бывало. И все повторяется снова, только теперь вместо вторых блюд разносят десерт и сладкий чай. И, казалось бы, вечер пройдет в натянутой скуке, но хабальская натура Люсьен, подогретая вином и недавним зрелищем, лезет наружу. Она принялась цеплять Аддамс в открытую.       — Как давно вы вместе? — задает вопрос, едва не давясь ядом.       — Почти два месяца, — отвечает Торп, сразу учуявший накаляющуюся атмосферу. — Уэнсдей перевелась из другого колледжа и… Все случилось с первого взгляда.       — Да, до оскомины романтично, правда, — Аддамс не удерживается от колкости.       — А на кого ты учишься? — в разговор вступает отец Ксавье. — Тоже… рисуешь? — кажется, он не в восторге от занятий сына.       — Нет, я скоро издам свою первую книгу, — спокойно объясняет Уэнсдей.       — Как интересно, — присоединяется кузина младшего Торпа, Розали. — А…       — Я тоже очень люблю писать! Стихи! Ксавье, ты же их читал, помнишь?! — перебивая, начинает щебетать Люсьен. — Поэзия — это прекрасно!       — А о чем ты пишешь, — повторяет вопрос кузина. Ей, как и Уэнсдей, по всей видимости, не нравится дочка Хольца.       — Это детектив, — Аддамс поправляет волосы.       — Кто сейчас читает детективы? — и снова выход белобрысой выскочки. — Это, так скучно, правда же, Ксавье?       — Люсьен, — Уэнсдей не сводит с нее своего убийственного коронного взгляда. — Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что если бы у всех людей на планете были бы такие же умственные способности, как у тебя, то человечество никогда бы не узнало, что такое телевизор, космические ракеты, и до сих пор умирало бы от оспы?       Аддамс говорит это с таким непроницаемым лицом и стеклянным взглядом, что у Торпа вырывается смешок абсолютно случайно и очень громко. Он прикрывает рот рукой, стараясь не нарушать правил хорошего тона.       — Что…— Хольц в замешательстве. — Что-то я не догоняю…       — Эволюцию, Люсьен, как минимум одну ступень, — снисходительно выдает девушка. — Понимаешь ли, мозг – не брови, если его нет - не нарисуешь.       Похоже, это становится последней каплей для блондинки.       —Ты что себе позволяешь! — ее голос делается неприятно высоким, режущим по ушам. — Думаешь, самая умная тут? Ксавье, где ты откопал эту хамку? Она, кажется, заблудилась – перепутала именины с похоронами!       — Люсьен, я бы попросил выбирать выражения в адрес моей девушки…       — Ксавье, не стоит, — тормозит попытку вступиться. — Иногда я позволяю убогим подшучивать надо мной, потому что это единственная радость в их никчемной жизни. Пусть потешится.       — Что? — она вскакивает с места, обращая на себя внимание. — Да как ты смеешь! Мелкая потаскушка!       По залу прокатился ропот.       — Люсьен, прекрати! — на нее шипит отец, одергивая блондинку. — Извинись и сядь немедленно на место!       — Она меня оскорбляет!       — Что ты, я не хотела тебя обидеть, — Аддамс говорит ровным тоном, пропуская скабрезность мимо ушей. — Лучше природы и зеркала у меня все равно не выйдет.       Теперь от смешка не сдерживается добрая половина присутствующих. Винсент краснеет.       — За сегодняшний вечер, юная леди, вы использовали весь годовой кредит сарказма, позволенного в этом доме, — наконец-то высказывается глава дома в адрес Уэнсдей.       — Я кто угодно, только не леди. А сарказм – это доступное мне в данный момент оружие, ведь бить людей ногами незаконно, — она поднимается. — А теперь прошу меня простить. Чудесный вечер, но я устала.       — Я провожу, — следом встает Ксавье.       Никто не смеет возразить, кроме старшего Торпа, который просто гневно смотрит на сына, едва не лопаясь от злости.       Уэнсдей выходит из-за стола, чуть оступается и рефлекторно хватается за руку парня. Знакомая вспышка боли пронзает голову и выгибает позвоночник. Перед глазами сполохами мелькают картинки все того же особняка, животный страх, ужасный монстр в полный рост. Все вокруг в крови, она скапывает со смертоносных клыков и когтей. И еще кровь на чьих-то руках, длинные пальцы измазаны алой влагой. Аддамс без труда узнает ладони – утонченные и сильные, принадлежащие художнику и скрипачу. Она вскидывается, чувствуя, как отнимаются ноги.       Торп удерживает ее, крепче прижимая к себе. В комнате повисает молчание, даже музыка притихла. Что ж, а вот и обещанные спецэффекты.       — Так ты что тоже, из этих? — голос Люсьен звучит слишком громко.       — Это из каких? — Ксавье глядит на Хольц с толикой презрения. — Имела ввиду, изгой?       И теперь все двадцать душ смотрят исключительно на Люсьен.       — Прошу прощения за мою дочь, Ксавье. Твоя девушка верно подметила – интеллект не самая сильна сторона Люсьен, — отец блондинки быстро реагирует, поглядывая на хозяина дома. Винсент в свою очередь внимательно изучает Аддамс.       — Пойдем, тебе нужно прилечь, — Ксавье помогает ей, бережно поддерживая. Уэнсдей делает пару шагов и чувствует, как в глазах темнеет, а тело становится безвольным и слабым. Сквозь шум в ушах она слышит, как ее зовут по имени, но ответить не может. Перед внутренним взором снова возникают картинки недавнего видения, и она отключается.       — Уэнсдей! — такого раньше с ней точно не случалось. Ксавье подхватывает бесчувственную девушку на руки и выглядит это максимально драматично. На ноги вскакивает Винсент. Начинается суета.       — Это всегда так происходит? — над ухом звучит суровый голос отца, пока парень укладывает ее на кровать. Аддамс выглядит мертвее прежнего.       — Нет, обычно она не отключается, — Ксавье волнуется. От алкогольного дурмана не остается и следа. — Может, нужен врач?       — И чем он поможет? — Винсент спокоен и собран. — С аптечки, там, в ванной неси нюхательную соль и стакан воды прихвати.       Глава семейства нащупывает одной рукой на тонком запястье пульс и кладет свою вторую руку ей на лоб, отодвигая челку. Он закрывает глаза и сосредотачивается над слабыми ударами чужого сердца под пальцами. Сначала возникает знакомый шум в ушах, который вскоре сменяется четкими голосами и потом проявляется размытая картинка:       Ксавье сидит у синей стены, его руки, волосы, лицо измазаны алой кровью. Она скапывает на пол, струится ему под ноги, впитывается в одежду. Бледное лицо не выражает ни единой эмоции. А над ним, зажав в мертвецки бледных пальцах револьвер, стоит Уэнсдей Аддамс.       — Пап, вот это? — Ксавье резко вырывает его из мира предзнаменований.       Винсент жмурится от вспышки боли в голове, а затем лишь открывает глаза. Он переводит взгляд с сына на эту Уэнсдей Аддамс и не может поверить в то, что только что видел. Да, видения – это всегда неточно, всегда переменчиво, образно, символично. Но также это один из вариантов развития будущего. Господи, что может такого произойти? Его настораживает увиденное, но он не подает виду.       Винсент подносит баночку с солью к девичьему лицу и Аддамс морщится, мотает головой и приходит в себя. Обводит мутным взглядом комнату, хмурится, настораживается.       — Я пойду к гостям, — поднимается с кровати старший Торп. — Запоминающийся вышел вечер, сынок. Поговорим позже.       Ксавье не хочет с ним говорить. Его сейчас куда больше заботит бледная девушка в смятении чувств.       —Ты как? — он протягивает ей стакан воды. — Полегче?       — Что случилось? — она приподнимается на подушках и берет склянку с жидкостью. — Помню, как словила видение и все.       — Ты упала в обморок, — объясняет. — Как я понял, раньше такого не было.       — Нет, — делает глоток. — Мне… Я хочу привести себя в порядок.       — Да… Конечно, — он спохватывается. — Ты сама справишься?       В ответ Аддамс награждает его недовольным взглядом. Что ж, значит ей точно полегче. Он уходит, оставляя ее одну, и уже точно не планирует спускаться вниз. С него веселья хватит. Отец прав, такое нескоро забудется.