Двойная игра

      Уэнсдей принимает душ, переодевается в ночную рубашку, расчесывает длинные волосы и во время всего этого процесса думает. Она помнит свое новое видение – заброшенный дом, монстр, кровь на руках Ксавье. По приезду в Невермор она обязательно пойдет к шерифу и постарается узнать нужную информацию. Как этот монстр связан с Торпом и Тайлером? Ей не нравится то, что она видела и что чувствовала. Видение было в разы ярче, осязательней, она ощущала запахи, холод того места, отчаянье, боль и страх.       А потом мысли совсем непрошено перескакивают на другое событие сегодняшнего вечера и ей снова становится жарко. Зря она это позволила. Во второй раз. Почему? Из-за праздного любопытства? Научного интереса? Неконтролируемого инстинкта? У нее нет ответа. Ей не нужны глупые привязанности, дурацкие романтические обещания, которые никто и никогда не выполняет, свидания, держания за руки, предложения с ниспаданием на одно колено и прочая дребедень, которая пудрит мозги и лишает свободы. Она не такая. Уэнсдей не станет пленницей своих переживаний.       Она умеет абстрагироваться, не поддаваться нелепым чувствам, но в тот момент, когда его горячие губы скользили по шее, собственное тело ее предало. Эмоции – это слабость, и она не поставит их выше старого доброго здравого смысла. Ей стоит избегать Торпа и сделать вид, что ничего не было. Аддамс так и поступит. Первым скоропалительным решением было вызывать такси сейчас же и уехать в Невермор. Но она себя остановила. Во-первых – это самый настоящий побег, а девушка не привыкла так решать проблемы. Во-вторых – глупо бросать затеянное на пол пути. В этот раз она добьет чертову русалку, даже если придется где-то переступить через себя.       Ксавье не спал всю ночь. В голове было столько мыслей, что он никак не мог поймать хотя бы одну и додумать ее как следует. Им с Аддамс определенно стоит поговорить, между ними что-то происходит, и он отчаянно хочет понять, что именно. Просто страсть? Желание? Влечение? А может что-то большее? Они заигрались, и теперь неплохо было бы понять, к чему это привело.       Телефон на кровати Уэнсдей светится новым непрочитанным сообщением.       Конечно же, это Энид:       «Ты не представляешь, что творится. Все только и обсуждают твой визит в дом Ксавье. Бьянка в бешенстве.»       Наверное, Торп выложил вчера фотографии с вечера. Что ж, подобное развитие сюжета чуть порадовало девушку, однако мрачного настроения не улучшило.       А потом приходит сообщение от Ксавье «Спускайся на завтрак к десяти утра. Мы поедим и сразу же в дорогу». Ее взгляд цепляется за это «мы» и ледяная волна ужаса окатывает с головы до пят. Нет, допустить всего, что прячется за этим коротким и емким местоимением она не может. Ей это не надо. Никто не заберет ее свободу, не подчинит нрав, не угомонит стремлений. Ее выбор – одиночество. И точка.       За завтраком их только трое – Ксавье, Аддамс и Винсент. Тишину разбавляет звук приборов и шуршание газеты, которую листает глава семьи. Уэнсдей терпеливо ждет, пока парень доест свою яичницу, и они наконец-то покинут этот дом.       — Поешь, нам долго ехать, — негромко обращается к ней младший Торп, замечая, что она выпила лишь кофе.       — Я не завтракаю по утрам, — короткое объяснение. Винсент дергает бровью и меряет ее взглядом. Аддамс это надоело.       — Сын, я могу украсть тебя на пару минут? — мужчина ставит чашку на блюдце и откладывает газету. — Уэнсдей, ты не против?       Она не понимает, почему должна быть против, поэтому просто отрицательно машет головой. Когда сын с отцом удаляются в кабинет, девушка идет в комнату, в которой спала, одевается, берет сумку и спускается в холл. Аддамс знает про их натянутые отношения отца и сына, а значит скоро будет скандал, и они наконец-то уедут из этого оплота снобизма и буржуазии.       — Ты не говорил, что твоя избранница тоже изгой, — сразу же вступает отец, нервно поправляет пиджак, едва за ними закрываются двери кабинета.       — А кого я должен был встретить в академии для изгоев? — светлые брови от удивления взметнулись вверх. — Не думал, что в нашей семье это проблема.       — Так она видит будущее? — Винсент сцепливает длинные пальцы в замок. — И не контролирует это вовсе.       — Да, — отвечает сразу на два вопроса. — Она пытается, но пока с этим сложно.       — Если твоя пассия не научится контролю, то свихнется в скором времени, — в словах привычная жесткость. — Девчонка не так проста, как кажется.       — Она и не кажется простой, — закатывает глаза, чувствуя неловкость. — Я могу идти? Нам ехать пять часов.       — Сын, ей хоть восемнадцать есть? — между его густыми бровями залегает глубокая морщина. — Без всего этого макияжа и с косичками она выглядит на шестнадцать! Я не хочу, чтоб тебя посадили за растление несовершеннолетней.       — Она учится в академии. Конечно, ей есть восемнадцать, — сквозь зубы цедит юноша. — Это все, что тебя волнует?       — Нет, — он делает глубокий вдох, успокаиваясь. — Она тебе не пара.       — Мне плевать на твое мнение, — тут же парирует, словно весь разговор ждал чего-то подобного.       — Ты не понимаешь…       — Это ты не понимаешь, — голос звенит злостью, отбиваясь от стен кабинета. — Мне не пятнадцать лет, я сам в состоянии выбрать себе профессию, работу и любимую девушку! Понятно?! И если ты хоть попытаешься влезть в наши с ней отношения – это будет наш последний визит в этот дом.       В возникшей тишине после резких слов звук тиканья настенных часов подобен набату. «Любимая девушка», «наш визит», «наши отношения» - громкие заявления для его сына. Винсент сверлит взглядом нерадивое чадо, поражаясь его упрямству. Лучше бы он унаследовал от него хватку и чувство вкуса, а не чертову настойчивость – семейную черту Торпов.       — Ты с ней еще вдоволь хлебнешь горя, — подводит итог отец. — Счастливой дороги. Провожать не стану, уж извини, я наелся ее сарказма еще за вчерашним ужином.       Ксавье разворачивается на каблуках и уходит, не обернувшись. Его колотит от этого никчемного разговора. Ни один визит не проходит без нравоучений отца и его «ценных» советов.       Аддамс ждет парня в прихожей уже в пальто. Ей скорее хочется уехать отсюда. От мысли, что им находиться в тесной близости ближайших пять часов начинает тошнить. Торп подхватывает ее саквояж и берет ее за руку. Движения резки, на лице играют желваки. Что ж, разговор с отцом настроения ему не прибавил.       Но это к лучшему. Почти все время они едут молча и теперь Аддамс даже рада дурацкому радио. Лучше оно, чем тошнотворные разговоры о чувствах и жалкие попытки прояснить то, что она прояснять совсем не хочет.

***

      Аддамс сидит собранная, на низком старте, готовая выскочить из машины, едва та остановится на парковке Неверомора. Она физически ощущает напряжение между ними, даже чувствует, как Торп в голове подбирает слова. Сейчас он откроет рот и скажет тривиальность: «Нам нужно поговорить» и посмотрит на нее тем же забитым жалостливым взглядом, что и Тайлер. Нет. Такого ей уж точно не надо.       — Ты глянь, Бьянка прислала своих прихвостней, — Ксавье аккуратно паркует машину. — Аддамс, считай, что это успех.       Девушка отстегивает ремень и следит за взглядом парня, выхватывая двоих самых близких товарищей сирены – Кента и Дивину. Парочка трется возле живой изгороди и при всем своем желании не привлекать внимание, выглядят максимально подозрительно.       — Что им надо? — Уэнсдей честно невдомек.       — Ну как, — ухмылка трогает губы. — Подтверждения моих намерений. Вот же неугомонная. Что ж ей неймется?       Аддамс напрягается. Это ж каким образом им придется эти самые намерения подтверждать?       — Эти горе-шпионы все доложат Бьянке, — продолжает Ксавье. — Мы можем просто пойти в общежитие, как ни в чем не бывало, а может, довести игру до конца. Выбор будет в любом случае за тобой.       Отрадно, что Торп перемещает весь вектор ответственности на нее. Это ее война и именно она должна искать подходящую стратегию для удачных сражений. Уэнсдей поджимает губы, принимая непростое решение. Не нужно большого ума, чтоб понять, на что пришли поглазеть эти шавки. Если все сработает – противник будет деморализован. Это не финальная битва, нет. Барклай – твердолобая и упрямая. Так просто она не отстанет, но на какое-то время события вчерашнего и сегодняшнего дня ее выбьют из колеи.       — Я выбираю второе, — в голосе холодная решительность. — Хоть и не представляю, что конкретно они хотят увидеть.       — Зато я представляю, — парень дергает бровью. — Слушай, Уэнсдей… А как далеко ты готова зайти в этом своем стремлении отомстить?       — Не знаю, — честно признается. — Обычно я стараюсь доводить дело до конца. Но иногда вмешивается полиция.       — Проехали, — нервный смешок вырывается против его воли.       Ему на сделку с собственной совестью идти не хочется, но все к тому неизбежно катится. Нужно решить вопрос по-взрослому – взять и поговорить. Но что-то ему подсказывает говорить Аддамс совсем не захочет. Он помнит все ее громкие манифесты по поводу отношений, брака и человеческих чувств. Любая попытка достучаться – крик в пустоту. И ему бы по-хорошему забить на это все, и жить дальше. Но что-то внутри него не давало этого сделать. Что ж, нужно быстрее покончить с этим спектаклем и обдумать все накопившиеся вопросы.       Торп отстегивает ремень безопасности и поворачивается к ней, краем глаза следя через лобовое стекло за оживившимися шпионами местного разлива. Он внимательно смотрел на Аддамс, и это ее однозначно тревожит. Она поворачивает к нему голову, хмурит брови.       — Что? — в ежевичных глазах настороженность.       Господи, она действительно не понимает.       — На нас уже смотрят, — тянет губы в привычной ухмылке. Он манит ее игривым жестом пальцев. — Иди сюда…       Она моргает. Потом еще раз. А время идет.       — Аддамс, иди сюда, — он чуть ближе к ней склоняется. — Брось, мы это уже делали.       Девушка закрывает глаза, коротко вздыхает, словно перед прыжком в неизвестность и сама тянется за поцелуем. Это выглядит так мило и невинно, что у парня перехватывает дыхание. Он одной рукой нежно прикасается к ее лицу и целует. Медленно, неспешно, осторожно. В жарком касании так много чувств, что это пугает его самого. Нет той жажды и страсти, излишества, жгучего кипятком желания. Напротив, тягучая томная нежность, от которой щемит где-то под ребрами. Воздух догорает в легких, голова идет кругом.       Ксавье привлекает всю силу воли, чтобы оторваться от желаемых уст. Для дела достаточно, да и для разгулявшегося воображения тоже. Он мягко обрывает поцелуй, и шепчет ей в губы: «А теперь медленно выходи из машины».       Парень порывисто отстраняется, выходит из авто, чуть слышно хлопнув дверью, забирает из багажника свой рюкзак и ее сумку.       Аддамс растеряна. Сердце колотится в груди, как у канарейки, которую она в детстве обезглавила с помощью паровой гильотины. Все внутри заполняется иррациональным теплом, заставляя всегда черно-белый мир расцветать иными красками. И там, под ложечкой, между мечевидным отростком грудины и пупком, где было всегда мертво и спокойно, рождается странное чувство, от которого перехватывает дыхание. И это пресловутые бабочки в животе? Отвратительно. Просто ужасно и в то же время хочется еще.       Это открытие поднимает со дна души первобытный животный страх. Кажется, даже до панической атаки недалеко. Ее щеки пылают огнем, руки дрожат, и она на негнущихся ногах выползает из машины. Единственное, о чем она сейчас мечтает – оказаться от Торпа как можно дальше, лучше вообще на другой планете. Но игра все никак не заканчивается. Он берет ее за руку, переплетая длинные теплые пальцы с ее ледяными, и довольный жизнью, тянет ее в сторону Офелия-Холл.       Уэнсдей плохо помнит, как они дошли до комнаты. В ее голове происходила такая паника, что даже если бы на землю упал метеорит, она бы вряд ли это заметила.       — Ты бледнее обычного, с тобой все хорошо? — Ксавье пугает ее отрешенность во взгляде. — Уэнс?       Она окидывает парня безумным взглядом широко распахнутых глаз, на автомате забирает свою сумку, затем нервно дергает дверь и быстро заходит в комнату, словно убегает от кого-то. Но по факту бежит Уэнсдей от самой себя и именно сейчас это прекрасно понимает.       Ксавье с минуту просто пялится на дверь. Что случилось-то? Все ж нормально было! Но в любом случае сейчас с ней не поговоришь. Да и ему нужно привести в порядок мысли. За эти два дня слишком много всего произошло, и оно требует к себе внимания. Парень уходит, так до конца и не понимая перемены настроения девушки.       Аддамс какое-то время просто стоит, вжавшись лопатками в холодную дверь, словно надеется с ней срастись. В подкаленных ямочках дрожь, сердце колотится баскетбольно, на губах сладость мятной конфеты, которую жевал Торп. Она закрывает глаза, память услужливо подкидывает воспоминания, и мышцы лица мимо воли изгибают вишневые, горящие огнем поцелуя, губы в едва уловимой улыбке. Все. Она сошла с ума и ей самое время собирать вещи в Виллоухилл.

***

      Синклер жаждет подробностей, но натыкается на такую стену отчуждения, что даже забывает обидеться. Аддамс в разы колючая и замкнутая, нежели в первый день своего приезда в Невермор. Что там такого у них с Торпом случилось?       Уэнсдей на все плевать, кроме своего морального состояния. Она приняла ледяной душ, впервые за время учебы выпила из небольшого автомата в главном холле какую-то бурду с кофейным запахом, пытаясь перебить чертову сладость на губах горечью дешевого кофе. Но все мимо.       В подобном коматозе она пребывает до вечера, а потом берет себя в руки. Она напускает на лицо непроницаемость и ледяное спокойствие. Отныне никаких близких контактов, никаких лишних разговоров. Все, кому было позволено нарушать ее личное пространство окажутся за кругом благоразумного отчуждения. Она так жила всю жизнь, ничего не должно измениться.       И ей это удается! Энид сдается на третьи сутки, с Торпом везет не видеться почти неделю. Она ходит по академии мелкими перебежками, не ест в столовой, не выходит в четырехугольный двор, перестала посещать чертов бассейн и фехтование, на лекциях сидит одна. Пусть это и выглядит, как малодушный побег, но это единственное решение, что пришло в ее воспаленный мозг.       Такое ее поведение сбивает с толку всех, в том числе и Бьянку. Сирена смотрит на нее, словно ждет какого-то подвоха. За спиной Аддамс тянется шепот пересудов и сплетен, гулкий как прибой. Что ж, а это хороший метод запугивания врага – показать, насколько ты непредсказуем и хитер.       Единственное, что донимает – отсутствие сна. Каждая ночь добавляла синевы под ее глазами. Из снов вытравить наглого зеленоглазого нарушителя ее размерной жизни не выходит ни бабулиной настойкой от бессонницы, ни изнурительными прогулками, ни чтением нудной литературы перед сном.       Едва голова касается подушки, а глаза закрываются в предчувствии отдыха, память и воображение щедро дарят образы, которые потом выливаются в просто кошмарные сны! И не те, которые Уэнсдей нравились бы! То, что снится ей сейчас подошло бы вечно озабоченной Синклер!       И за виолончель усадить себя не может. И писать. Но тут удается воздействовать на собственную усидчивость и нерадивую музу насилием и длительным медитированием на белый пустой лист бумаги. Отвратительно.       Так осталось протянуть до каникул чуть больше месяца, и она уедет домой. Господи, никогда прежде она так не хотела вернуться в особняк Аддамсов, как сейчас. Ну точно, мозг медленно и уверенно съезжает набекрень.

***

      Ксавье ждет ровно неделю. Сначала ему было смешно – не ожидал он от Аддамс такой абсолютно детской трусости. Девушка всегда казалась ему старше своих лет, рассудительней, смелей и жестче. Что ж, скорее всего, частично данные качества были лишь флером для прикрытия ранимого внутреннего мира.       Она его избегала, и это было очевидно. Энид ничего не могла понять. Болтливая подружка заливалась слезами на плече у Аякса, обвиняла Торпа во всех смертных грехах, пыталась добиться от него, что случилось. Но Ксавье и сам не знал. Для себя он все решил. Раз эта черноглазая девчонка отзывается ему в сердце – какой смысл выдумывать велосипед. Он попробует сделать то, что делал десяток раз – просто пригласит ее на свидание. Откажет – что ж, он попытался. Согласится – это будет другая история.       Но под вечер бравада и напускное спокойствие уступали место тягучей тоске и меланхолии. Ему ее не хватало – колких фраз, обжигающего ледяной холодностью взгляда, тягучего запаха духов, ровного спокойного голоса. Это было иррационально, когда он успел к ней так привязаться? Но факт был налицо – то, чем билось его сердце, перешло границы обычной симпатии.       Он топил хандру в музыке и рисовании – давно его творчество не получало столько внимания. Торп завершил цикл работ для гранта со спокойной совестью, ведь теперь никого не нужно было обманывать.       Художник изобразил свою музу в трех состояниях: злости – он как сейчас помнил то дьявольское пламя на дне черничных глаз, смущении – оттенок едва уловимого румянца можно было сравнить только с цветом розового кварца. А третья – та, с виолончелью. На ней она была собой. Не той колючей и неприступной хмурой студенткой, желающей смерти всему живому и мстящей до последней капли крови. Нет. Темные мазки и росчерки кисти передавали ее хрупкость, чистоту и живость. Возможно, это было видно только его замыленному влечением взгляду. Но Уэнсдей – это не про холод, это про скрытое от посторонних очей пламя.       В понедельник он решился – просто пришел к ней в комнату, зная, что ей в любом случае там ночевать. Синклер пришла в ужас.       — Ксавье, уходи! Она меня прикончит, если поймет, что это я тебя впустила! — на эмоциях ее аж потрушивает. — Я не знаю, что у вас там произошло, но это свернуло ей окончательно мозги. Просто уходи. Дай ей время. Ее, может быть, когда-то отпустит.       — Я как раз и хочу выяснить, что пошло не так, — спокойно поясняет парень. — Мне не все равно, как видишь.       — Она не спит, почти не ест, не играет на виолончели, не пишет роман. Просто сидит за столом перед пишущей машинкой, пялясь в стену. Это до чертиков страшно, Ксавье, — Энид переживает. — Если бы это была другая девушка, я бы сказала, что она влюбилась. Но это же Аддамс! Она не признается в подобном даже под пытками! Поверь, у нее к ним иммунитет.       — Тогда я точно должен с ней поговорить, — сердце ухнуло куда-то вниз, словно он оступился на лестнице, но удержался от падения. — Энид, просто иди к Аяксу. Не бери пример с таких идиотов, как мы, будь умнее - не трать время впустую.       Синклер мнется какое-то время, а потом, прихватив с собой Вещь, выскальзывает из комнаты. Аддамс долго ждать не пришлось. Она открывает дверь рывком, ее движения стали еще острее, чем обычно. Но завидев парня, девушка на мгновение теряется – Ксавье с легкостью отмечает эту крохотную перемену в ее лице, но не выдает ни единым жестом своего понимания.       — Тебе стоит уйти. У меня занятия по музыке, — она в миг ощетинивается, словно ежик, выпуская колючки. Уже знакомое чувство беспомощности, незащищенности заставляло ее руки потеть. Сердце ускоренно забилось в груди.       — Ты уже неделю не садилась за виолончель, — юноша пытается поймать ее взгляд. — Смею утверждать, что ты меня избегаешь.       — Тогда ты должен понимать, насколько я не в восторге от твоего визита, — чеканит слова. — Уходи.       — Я не уйду, пока мы не поговорим, — его тон, поза, в которой он сидит, поворот головы – все выражает спокойствие. Ему кажется, что он идет по тонкому льду, привязав к себе кирпич. Одно неловкое движение и ему не выжить.       — Нам не о чем говорить. Каждый получил то, что хотел. Кто-то из нас даже больше, — ее бровь дергается вверх. — Разговоры себя исчерпали.       — Ты ведешь себя, как маленькая девочка, — все же не оставляет попыток начать диалог. — От простого разговора с тобой ничего не случится.       Аддамс бесит его напускное спокойствие. Ее вообще все в нем сейчас раздражает. Она усилием воли глушит щемящую тоску, колыхающуюся на дне души, и говорит максимально равнодушным тоном, на который только способна.       — У тебя есть три минуты, — засекает время на стоящих в дальнем углу стола часах. — Две пятьдесят девять, пятьдесят восемь...       — Ты мне нравишься, — просто и прямо. — Я пересмотрел свои решения и понял, что не хочу больше играть ни в какие игры, — он поднимается на ноги, делая шаг в ее сторону, отмечая, как Аддамс шарахается от него. Голос звучит ровно, хоть сердце колотится в груди, как сумасшедшее. — Все стало слишком серьезно. Я хочу пригласить тебя на свидание. На настоящее, без глупого желания кому-то насолить.       — Нет, — она отвечает на выдохе сразу же, чувствуя, как деревенеет все внутри. Дыхание перехватывает тугим спазмом в солнечном сплетении. Она не готова была услышать правду. Рациональная часть ее мозга раздраженно закатывает глаза, в то время, как другая половина, проснувшаяся совсем недавно и напоминающая о ее помешательстве, мечтательно вздохнула.       Кажется, парень не удивлен ее ответу. Он ухмыляется, закусывая губу.       — Брось, — в глазах плещется незнакомая девушке эмоция. — Ты же все равно ничего не теряешь.       — Я теряю свое время, — говорит холодно и отчужденно, хотя это стоит усилий. Сердце неприятно дернулось в груди, словно не согласное с ее словами.       — Назови хоть одну причину, по которой ты не хочешь сходить со мной на свидание? — он так просто не сдастся.       — Мне это не нужно, — закатывает глаза.       — Другую, — кивает головой, отчего волосы падают ему на лицо. — Это не причина.       Она смотрит на него минуту, не моргая, словно рентгеном прошибая насквозь. Почему просто «нет» не может быть законченным и весомыми аргументом? Зачем люди всегда пытаются выжать еще какой-то смысл из этого короткого слова?       — Ты напорист, своенравен и заносчив. Слишком упрям в своей правоте и убеждениях, как и я, поэтому нам не найти компромисс. У нас диаметрально-противоположные взгляды на жизнь, отношения и ценности. Ты симпатичен, но очень хорошо об этом осведомлен. Чувства, которые ты себе позволил – делают тебя слабым и уязвимым. С таким мне не по пути, — она выпаливает это все прямо ему в лицо, словно бьет наотмашь. — Видишь, сколько причин. Выбери ту, что больше нравится.       — У тебя ко мне предвзятое отношение, — складывает на груди руки, пораженный ее словами. — Ты меня совсем не знаешь.       — Как и ты меня. Поэтому твое желание пригласить меня на свидание – это попытка угодить собственному мужскому эго, — собирает руки в тугой замок, переплетая пальцы до синюшной белизны костяшек. — А еще, возможно, сексуальное влечение, но тут я не уверена.       — Если ты думаешь, что длинные фразы придают вес твоим доводам, то ты ошибаешься, — парень чуть улыбается уголками губ. — Давай куда-нибудь сходим.       — Нет, — она повторяет упрямо и понимает, что просто так от него не отделаться. Нужно причинить боль, иначе больно потом будет ей. — Ксавье, ты сейчас демонстрируешь чудеса самообмана. Твои бессмысленные попытки найти тайный смысл в моих речах, постоянно читая между строк, обречены на провал. Если я что-то говорю, то это так и есть, без завуалированного желания намекнуть, — тараторит, глядя ему в глаза, стараясь быть жестче. — То, что ты ошибочно принял за чувства – простое желание затащить меня в койку. Выбери для этих целей кого-то другого, благо список желающих внушительный.       Ого. Такого он точно не ждал. Как-то не самого лучшего она о нем мнения.       — Ты ошибаешься, — он хмурит брови. С чего ей в голову пришло такое?       — Нет, я не ошибаюсь, — настаивает. — Все твое впечатление обо мне – это плоды неуемной фантазии художника, склонного к драматизации и романтизации любых человеческих взаимоотношений между двумя полами. Если бы не твой проигрыш в карты, ты бы даже не глянул в мою сторону. А если бы не моя просьба о помощи, мы бы никогда не заговорили. Я не испытываю к тебе ничего, кроме жалости и желания поскорее закончить этот разговор.       Пламенная речь, по всей видимости, возымела эффект. Торп меняется в лице, скулы становятся острей, он поджимает губы и, похоже, впервые не находит слов. Парень широким жестом разводит руки в стороны, словно так пытается компенсировать молчание.       — А знаешь, — наконец-то выдыхает, удивленный собственным смятением чувств. — Ты права. Просто на какую-то долю секунды мне показалось, что за всей той напускной холодностью и мрачностью, скрыто нечто большее, чем равнодушная ледышка.       — Тебе показалось, — рубит с плеча.       — Как скажешь, Аддамс, — соглашается, снова растягивая губы в ухмылке. — Счастливо тебе оставаться в своем иллюзорном безопасном мире. Чувства – они для смелых, что бы ты на этот счет не рассуждала.       И уходит, спокойно и медленно, не одарив ее больше даже беглым взглядом.       Этот разговор еще сильнее пошатнул ее хлипкую лодку самообладания в бушующем море страстей. Она садится на кровать и упирается ладошками в колени. Руки дрожат, в душе пусто, сердце неприятно ноет где-то слева. Впервые причинение боли другому человеку отозвалось в ней так глубоко. Фрейд говорил: «невыраженные чувства никогда не умирают, их закапывают заживо». Этим Аддамс в ближайшее время и займется. Нужно просто переключить мозг, отвлечь его от глупых девчачьих переживаний, занять его работой.       Она выхватывает с кармана пиджака телефон и быстро набирает сообщение. Ей есть чем заняться. Раз не выходит выбросить из головы романтическую пургу привычными способами, она найдет новые.