Двойная игра

      Торп уходит в творческий запой. Это такое странное состояние, когда чувствуешь в голове дурман, словно перебрал с крепким алкоголем, но на деле этанол тут вовсе не при чем. Время приобретает растянутую вязкую структуру, будто бы в старом магнитофоне зажевало пленку, оно скрипит в ушах, искажает изображение. И единственное, что удается делать – рисовать. Как одержимому.       Аякс приходит к нему каждый день, пытаясь вразумить, достучаться, но все мимо. Ксавье сперва просто игнорирует, а затем и вовсе перестает пускать друга. Ему хорошо в этом акварельно-масляном угаре. Есть холст, кисть и образы, которые нужно выплеснуть, иначе они просто расколют голову пополам.       Он не спит ночами, практически не ест, все базовые потребности приглушены обжигающими душу терзаниями. В горле противно скребется никотиновый смог, пепельница который день давится окурками. Иногда измученный организм вырубается, прямо у холста, но ожидаемое забытье не наступает. Во сне тоже господствует причина его душевных пыток. Черноглазая зазноба ласково-безразлична, молчалива и чаще всего обнажена. Такие приходы заставляют его рисовать с удвоенным желанием, подобно маниакальному. Вспышками в спутанное сознание проникает и новый образ – окровавленные длинные когти острее бритвы, выпученные глаза, огромная сгорбленная фигура монстра. Ее он тоже рисует, уже не отделяя сон от предсказаний, а фантазию от реальности.       Но, что парадоксально, физические страдания не глушат эмоции, не помогают забыться. Чувство, вспыхнувшее в груди, мешает дышать, словно в легкие залили свинец. Оно тянет нервы, рвет грудную клетку, жмет голову, вспарывает вены. Такого никогда прежде не было, это похоже на проклятие.       Аякс у двери умоляет его выйти на свет Божий, вернуться к занятиям, перестать творить с собой то, что он творит. Но он не может. Вернее, не хочет. Весь его мир сузился к холсту, черной краске и хрупкому силуэту, рождающемуся на полотне росчерком кисти.

***

      Аддамс подавила в себе все, что жалкое слабое сердце попыталось ей навязать. Придавила мерзкое чувство каменной могильной плитой еще в зачатке. Даже снова смогла сесть за инструмент и написать пару глав романа. По ночам она все еще не спит, и иногда навязчивым взмахом головы отгоняет мысли, но в целом ее состояние считается приемлемым.       Белокурая соседка забросила попытки вести с ней душеспасительные беседы. Это тоже отрадно. Все иллюзорно встало на свои места. Ее мать, однако, что-то видела, ибо трижды задавала вопрос о душевном благосостоянии дочери. Аддамс все отрицает, сама поражаясь упоению, с которым это делает.       Вечер за окном окрасил сумерки в дымчато-сизый цвет. Снег мягко спускается пушистыми хлопьями. Тишина приятно окутывает сознание. Аддамс неторопливо продумывает сюжет, пока соседка с упоением подпиливает ногти Вещи. Хрупкое равновесие нарушает стук. В двери комнаты настойчиво тарабанят, вернее даже нервно колотят.       — Входите, — Энид встает с кровати, словно чувствуя опасность. Но видя гостя, ее черты лица разглаживаются, и улыбка озаряет комнату.       — Аякс? — кокетничает. — Ты не говорил, что придешь, я бы…       — Аддамс, как тебе живется вообще, а?! — жестко спрашивает с порога, повергая в шок свою возлюбленную. — Совесть не мучает?       — У меня ее нет, — поднимается со стула. — И пока ты не ворвался ко мне в комнату в суматошном приступе истерии, жилось вполне сносно.       — Что он только в тебе нашел… — парень в два шага преодолевает расстояние между ними и больно хватает ее за локоть. Аякс тянет девушку к выходу из комнаты. Аддамс выдергивает руку, готовая ответить уже не только колким словом.       — Аякс, ты что творишь?! — Энид ошеломлена и напугана. — Что случилось! Я не…       — Что случилось?! — он повышает голос. — Твоя чокнутая подружка довела Торпа до края! Вот что случилось!       — Это не моя вина, — от монотонности и льда в ее голосе по спине горгоны мурашками прокатился холодок.       — Нет, это ты виновата, — но он все равно стоит на своем. — Иди и поговори с ним, поняла! Ты уничтожаешь его! Неужели в тебе совсем нет сердца!?       Уэнсдей чувствует себя героиней дешевого женского романа с незамысловатым сюжетом. Она не виновата, что Торп – слабохарактерный и наивный фантазер, воспылавший к ней какими-то там чувствами и, ожидаемо не получивший взаимности, заперся в своей художественной келье.       Аддамс специально обрубила с ним любые контакты – она не станет идти на поводу у его сердца, она на свое-то не обращает внимание. Пройдет. Все в этом мире проходит, тем более любовь. От упоминания последней ее передергивает.       — Хочешь, чтобы я вытерла ему сопли? — ее злит присутствие третьих лиц в этой истории. — Ему что, совсем не отказывали?       — Ты полная идиотка, если не понимаешь, что творишь, — Аякс отшатывается от нее, словно от прокаженной. — Поговори с ним. Прояви хоть каплю человечности.       — Милый, прекрати, — вступается Энид, беря парня за руку. Но тот вырывает ладонь.       — Хоть ты ей скажи! — под шапкой на голове парня шевелится клубок змей.       — Аякс, — сталь, скользнувшая холодком в тоне Синклер, заставила и Аякса, и Аддамс внимательно на нее посмотреть. — Хватит. Они сами разберутся.       — Да если бы, — парень сникает, еще раз быстрым взглядом окидывает Уэнсдей, не сдерживая презрения. — Ты просто больная на голову эгоистка. И ты его попросту недостойна.       Он уходит так же быстро, как и пришел, не забыв напоследок громыхнуть дверью. Во рту после беседы с ним у Аддамс появился горький привкус сожаления. Мерзость.       — Уэнсдей, — аккуратно начинает Энид. — Слушай, я…       — Обойдусь без советов, — она снова усаживается на стул, игнорируя происшествие. Но писать уже не хочется.       Какие же слабые эти мужчины. Подумаешь, отказала. И все? Это способно выбросить парня из жизни на неделю? Что с ним такое? Неужели действительно угораздило в нее влюбиться? Вот так новость.       Осознание этой данности колючими мурашками ползет по коже, ускоряет биение сердца, сбивает дыхание, заставляет потеть руки. Мерзкое противное чувство, которое она придушила, как феникс восстало из пепла. Нет. Так не пойдет. Сегодня она раз и навсегда с этим покончит.       Она поднимается со стула, хватает пальто и быстро уходит, не давая себе времени на лишние раздумья. Торп хочет поговорить опять – ради Бога. В этот раз она использует все аргументы, чтоб объяснить этому тупому барану, насколько ей на него плевать.

***

      В мастерской горит лишь ночник, от яркого света давно режет в глазах. Ксавье успел принять душ, перехватить кофе и забрать из комнаты новый блокнот до того, как сердобольный товарищ набросится на него с просьбами прекратить безумие.       Аддамс приходит поздним вечером, нагло взламывая замок, и распахивает двери мастерской, впуская в накуренное душное помещение зимний воздух. Торп отвлекается от наброска, пытаясь сфокусировать взгляд. Какое-то время ему кажется, что это просто мираж, очередная игра сошедшего с ума воображения.       — Ты выглядишь жалко, — ее голос звучит ровно и сухо.       Он сидит все на том же матрасе, откинувшись на стену. Рубашка распахнута, руки, измазанные краской, собранные на затылке волосы, кусочек черного угля зажат в крепких пальцах.       — Сегодня я не стану вести с тобой диалог, — голос парня хриплый, низкий. Под глазами черные синяки, скулы стали в разы острее – кажется, если к ним прикоснуться, наверняка можно пораниться. — Завтра приходи.       Аддамс понимает, что он не воспринимает ее, как живого человека. Поэтому она подходит ближе и касается его руки ледяными пальцами. В месте соприкосновения их кожи проходит разряд тока. Ксавье шарахается от нее в сторону, словно из приятного миража она превратилась в ужасное приведение.       — Ты… Ты настоящая, — он клонится назад. — Уходи…       Уэнсдей только сейчас оглядывает помещение и чувствует, как сжимается горло, а воздух застревает в легких. Вся мастерская увешана ее портретами и рисунками, черно-белые полотна с красным. И еще есть пара холстов с изображением ужасного монстра, приходящего в ее видения. Она сглатывает, помешательство Торпа вдруг перестает быть выдумкой Аякса.       — Нам нужно поговорить, — она рвано выдыхает, комкая ткань юбки. Отчего-то нужные слова не собираются в голове. По пути в мастерскую она обдумывала этот разговор, но все пошло точно не по плану.       Его внешний вид вызывает в сердце болезненный отклик. Это сбивает с толку, отнимая возможность ясно мыслить. Он смотрит на нее снизу вверх, и от этого ей как-то неловко.       — Ты, наверное, шутишь? — его глаза сужаются. — Уходи сейчас же. Ты все сказала еще в прошлый раз.       — Не драматизируй, — запихивает собственные переживания куда подальше. — Твои страдания – это признак слабости.       — Что? — в глазах всполохом появляется безумие. Он рывком поднимается на ноги, надвигаясь на нее, заставляя пятиться к выходу. — Ты обвиняешь меня в слабости? Меня?! Я признал и принял все, что чувствую, в отличии от тебя. Ты как маленький капризный ребенок – ломаешь все, что попадет под руку, даже не задумываясь, что все твои высокие речи о равнодушии – лишь броня, которую ты сама воздвигла из-за страха!       Его голос звенит болью и злостью. Он захлебывается, заходится чувствами, словно он и есть одна сплошная эмоция. Аддамс делает шаг к двери. На ее глазах изображения оживают, выходя за границы подрамников, и это выглядит весьма пугающе. Особенно сгорбленный монстр, протягивающий к ней окровавленные когти.       — На самом деле слабая тут только ты! — продолжает надрывать голосовые связки.       — Ты похож на отца, когда злишься, — говорит девушка ровным тоном и это мигом сбивает с Торпа всю спесь. Он разжимает кулаки, делает глубокий вдох и все ожившие образы с картин снова становятся всего лишь рисунками.       — Уходи, — он опускает голову, стараясь больше не смотреть на девушку. — Нам не о чем говорить. Я понял - тебе не нужны чувства, ты не собираешься тратить на меня свое время и все, что было – ничего не значит. Это все или есть что добавить?       — Я пришла, потому что твой друг устроил истерику у нас в комнате, — голос отчего-то надломился. — Выйди уже к нему, не то он убьется в паническом припадке.       — Какая же ты все-таки бесчувственная стерва, — выпрямляется, глядя прямо ей в глаза, а на красивых губах болезненно распускается улыбка разочарования. — Поверить не могу, что в такую влюбился.       Признание вышибает из легких воздух. Высказанное в лоб, оно сбивает с ног прямотой и ясностью, отсутствием дурацких пошло-лирических фраз и отвратных метафор. Простое, честное, откровенное в своей искренности.       И это производит должный эффект. Аддамс сникает. С лица пропадает надменность и холодность, она делает рваный вдох, пытается, все вернуть, как было, но не может. Ее наполняют неизвестные, новые ей чувства до самой макушки, заставляя снова паниковать. Она не должна чувствовать так много и сразу.       Пауза заполняется густой тишиной и напряжением. Нужных слов не подобрать. Аддамс злится. Какой она после этого писатель, если во рту, кроме путающихся между собой инфинитивов и падежей ничего нет.       — Я этого не просила, — наконец-то выдыхает, чем, кажется, срывает чеку с гранаты.       — Ты… — он не может сформулировать мысль. Одной фразой она разбивает все его призрачное спокойствие. — Слышишь сама, что несешь?       — Давай без истерики, — собирает в кучу мысли, выдавая очередную глубокомысленную тираду. — Я предупреждала.       — Хватит! — выкрикивает. — С меня довольно твоих идиотских умозаключений! Просто уйди и забудь все, что я сказал. Я думал… Хм… Нет. Больше никаких признаний. Ты законченная эгоистка, трусиха и… Да ты еще просто ребенок!       — Тогда почему ты ко мне прицепился? — шипит ему в ответ, чувствуя, как взводятся, подобно оружейному курку, нервы. — Найди себе ту, что по душе, не эгоистку и постарше. И отстань уже от меня!       — Да я и рад бы отстать! — крепкие ладони смыкаются на ее плечах. — Не могу только!       Он порывисто привлекает ее к себе и, не дав опомниться, впивается в вишневые губы жадным болезненным поцелуем. По телу пробегает разряд тока, прошибая обоих насквозь. Страсть, рожденная на стыке осколков чувств и болезненного желания обладать, вспыхивает алым пламенем безумия.       Все то, что Аддамс с маниакальной скрупулезностью заталкивала в дальний угол подсознания, выплеснулось наружу кошмаром влечения. Словно мозг перевели в режим автопилота, вытесняя оттуда все здравое, рациональное, правильное. Тело бросило в жар, и гормональный шквал крутым кипятком опалил все внутри. Ее не пугают напористые, жадные ласки парня на грани легкой, приятной боли. Наоборот, лишь подливают масла в огонь. И хочется большего.       Крышу Ксавье снесло уже давно и те жалкие остатки здравомыслия просто не могли достучаться до опьяненного желанием сознания. Он лишь чувствует, как в предвкушении дрожат руки, и горит все тело. Ладони беспорядочно скользили по хрупкому стану, сминая одежду.       Ей следует остановиться, определенно следует. Это было бы разумно. Но разум подавлен первичными человеческими инстинктами. Возможно, ублажи она желания тела, на какое-то время заткнется и сердце?       Аддамс наспех сбрасывает с себя пальто, настойчиво толкая Торпа к тому настилу, где он еще пять минут назад самозабвенно предавался творчеству. Он послушно опускается, пытаясь увлечь за собой девушку, но она уворачивается. Ксавье смотрит на нее снизу вверх, взгляд затуманен желанием, зеленая радужка погребена под чернотой расширенного зрачка.       Уэнсдей снимает пиджак, непослушными пальцами путаясь в пуговицах. В ее глазах такая решительность, что это чуток сбивает градус тягучего возбуждения у Торпа и он словно приходит в себя.       Нет. Нет. И еще раз нет. Что она творит? Что он творит? Так неправильно.       Парень перехватывает ее запястья, не давая снять уже расстегнутую блузку. Он пытается прочесть хоть что-то в глубокой пьянящей черноте ее глаз, но натыкается только на недоумение.       — Уэнс…— выдыхает, едва удерживая границы реальности. — Не надо…       — Если ты сейчас остановишься, ты меня больше не увидишь, — ее голос звучит хрипло, но уверенно. Вот уж точно, если что решила, то назад не повернет.       Он раздумывает минуту, пытаясь понять, готов ли поставить на карту все, что у них сейчас есть. Секс никогда не упрощает ситуацию, лишь все усложнит. Но вот она стоит перед ним, полураздетая, трогательная в своей решительности и готовности шагнуть туда, где прежде не бывало даже ее воображение. Плевать. Лучше сокрушаться о содеянном, чем всю жизнь жалеть об упущенном.       — Иди сюда, — движения резкие и жадные, он рывком сдергивает с нее рубашку, тянет на себя, заставляя усесться сверху, и снова целует.       Ее голова кружится от незнакомых ощущений. Уэнсдей шалеет от нетерпеливых ласк, мужские пальцы оставляют следы на гладкой прохладной коже.       Шорохи, липкие, сладкие звуки, касания и движения тел - все смешалось в одном горячем желании. Ее потряхивает от возбуждения, жесты становятся дерганными, а дыхание судорожным. Тонкие пальчики путаются в русых волосах парня, притягивая его еще ближе.       Ксавье легко справляется с застежкой ее лифчика, отбрасывая ненужный элемент одежды в сторону. То, что прежде было сокрыто от посторонних глаз теперь доступно только ему одному. Это осознание пьянит лучше любого алкоголя.       Аддамс подавляет желание прикрыть грудь, вместо этого просто опускает руки вдоль тела, цепляясь дрожащими пальцами в колючий плед, позволяя себя рассмотреть. Подобное странным образом будоражит кровь, снова и снова сбивая дыхание.       У него захватывает дух – острые ключицы, аккуратная маленькая грудь, тонкие ребра, узкая талия, прерывистое судорожное дыхание. Ему хочется изучать, исследовать и касаться, растягивать пьянящее удовольствие.       Теплые пальцы скользят по шее и опускаются к излому ключиц, медленно поглаживая. Мягкие губы вторят рукам, повторяя их путь, прикасаясь легко и влажно, разгоняя сладкую дрожь по телу. Одной рукой он придерживает ее за спину, а вторую тянет ниже, продолжая путь от ключицы. Он касается груди, пробегаясь по ореолу, кончиками пальцев легко сжимая сосок. Это срывает с девичьих губ рваный вдох и первый негромкий стон. Кажется, будто реальность теряет свои очертания, погружая сознание в лихорадочную дымку откровенного желания. Ей сложно обрабатывать сенсорную информацию, и она закрывает глаза, чувствуя, как тело окончательно сдается под напором умелых ласк. По венам вместо крови бежит кипяток, а между бедер становиться горячо и влажно.       Ксавье снова целует бьющуюся жилку на ее шее, чуть прикусывая нежную кожу, несильно сжимает ладонью грудь. Губы спускаются к ключицам, а руки к бедрам. Он быстрым движением подтягивает ее к себе еще ближе, ощущая, как девчонка на миг замирает в его объятиях.       Аддамс крупно вздрагивает, чувствуя степень возбуждения парня. Это не пугает, а наоборот вызывает обжигающий прилив тепла в самом низу живота. Она ерзает, тело требует продолжения, томится в огне нетерпения.       Юбка путается под руками, мешает, раздражает. Парень берется за подол и тянет его вверх. Уэнсдей послушно поднимает руки, позволяя себя раздевать дальше. Ее влечет эта игра, интригует, обжигает изнутри. Она, осмелев, пробирается ладошками ему под рубашку, медленно скользя ноготками вверх, заставляя его что-то глухо пробормотать и свести лопатки, а потом неторопливо тянет хлопковую ткань вниз. Ксавье помогает ей, лишь на миг убирая руки от ее кожи, и она тут же чувствует неприятный холодок. Удивительно, но ей не хватает того тепла, что щедро дарят его ладони.       Аддамс неосознанно двигается, все теснее и теснее прижимаясь к нему. Сама того не понимая, она распаляет его, дразнит. Торп рывком опрокидывает ее на спину, вжимая лопатками в плед, и срывая тихий удивленный вздох. Челка сбита на бок, глаза искрятся чистым безумием, щеки горят бледным румянцем. Она, кажется, хрупче стекла и словно соткана из нежнейшего шелка. Можно сойти с ума уже от одного этого вида. Парень склоняется над ней, медленно целуя ямочку между ключиц, обводя языком затвердевший сосок, тянется неторопливыми поцелуями по впалому животу, вырывая с приоткрытых алых уст тихие вздохи.       Она плохо соображает, где она и что делает. Это странное состояние, когда тело все горит и плавится, и в самом низу живота стягиваются тугим комком оголенные нервы, внутри образовалась пустота, и мышцы ритмично сжимаются, словно просят прикосновения.       Торп снимает с нее плотные чулки и обувь, а затем аккуратно берется за обычные хлопковые трусики. Девушка распахивает глаза, непроизвольно сжав ноги.       — Одно твое слово и я остановлюсь, — но пальцы уже нетерпеливо стягивают лишнюю преграду. Он смотрит в ее глаза с поволокой желания, и не может сдержать довольной ухмылки, когда девушка приподнимает бедра, помогая себя полностью обнажить. Ему приятна его правота, и под толстым слоем ее льда действительно томилось настоящее пламя.       Торп обещает себе непременно нарисовать ее такую – пылкую, податливую, открытую. Он чуть нависает над ней, целует глубоко и властно, пока ладонь одним томительным движением скользит по животу, устремляясь к сосредоточию ее желания. Его палец медленно проникает в нее, чувствуя жар и влагу. У него самого отнимается дыхание. Это невозможно возбуждающе.       Новое острое ощущение срывает с ее губ низкий стон, заставляет выгнуться в спине. Ладони сминают плед до белизны костяшек.       Ксавье скользит горячим ртом к тонкой шее, там, где отчаянно бьется пульс в яремной вене, губы сменяют зубы и с первым легким укусом, он добавляет второй палец, толкаясь медленно и глубоко.       Это нельзя ни с чем сравнить, кажется, все в ней фокусируется вокруг настойчивых движений пальцев внутри нее. Ей совсем не больно, лишь легкое ненавязчивое сопротивление ее тела новым ощущениям. Уэнсдей хочется поторопить его, заставить двигаться быстрее, грубее. Желание разъедает вены и проникает в каждую клеточку, пропитывает все органы, оставляя только дикое стремление к удовлетворению.       Похотливая улыбка касается губ Торпа. Раскрасневшаяся, задыхающаяся от ощущений девчонка, не контролирующая ни стонов, ни собственного тела совсем не похожа на ту холодную готическую принцессу, которая утверждала, что не терпит прикосновений. Он подавляет в себе желание ее помучить, для первого раза с нее и так достаточно.       Парень касается пульсирующей горошинки клитора легко и трепетно, заставляя девушку прикусить губу и поджать пальчики на ногах. Несколько интенсивных движений пальцев и она громко стонет, выгибаясь и сжимая его руку в судорожном движении бедер. На такое он был готов смотреть вечно.       Накативший оргазм в глухую отшибает ей мозги, превращая свободное падение в полет по кромке звездного неба. Ничего похожего прежде в своей жизни Аддамс не испытывала. Казалось, Вселенная утратила свои границы, расщепилась на атомы, утонула в бесконечном потоке удовольствия.       Ксавье дает ей пару минут передышки, девственницей он ее отсюда не выпустит. Томящееся желание давно стало болезненным и тянущим, ему хочется большего, ему хочется обладать ею целиком и полностью. Парень снимает с себя остатки одежды и, перегнувшись через девушку, тянется к секретеру у стены, доставая из ящика презерватив. Когда Аддамс предположила, что он водит в мастерскую девчонок, то была права. Вернее, водил. С их знакомства тут не было ни одной барышни, кроме самой Уэнсдей.       Пара ловких манипуляций, и он готов продолжить. Аддамс обращает на него расфокусированный взгляд. Он с нажимом проводит руками вверх, задевая ребра, вынуждая девичье тело выгибаться под силой его пальцев. Она сразу же реагирует легкой дрожью, чувствуя, как вновь наливается истомой тело. Уэнсдей вдруг понимает, что голодное пламя, которое разжег внутри нее Ксавье, никогда не будет сыто.       Торп подминает девчонку под себя, снова жарко целуя. Руки гладят влажное тело, сжимает нежную кожу бедра, ненавязчиво требует согнуть ногу в коленке, опускается пальцами туда, где все еще томится желание. Ее ладошки все равно прохладные, губы горячие, она пытается поспевать за ним, касаясь его в ответ. Аддамс выгибается, двигает бедрами, стараясь сделать контакт их тел максимально полным. С губ слетают стоны, и уже знакомое напряжение сковывает низ живота. Ей нужно больше, однозначно больше и прямо сейчас.       — Что ты ждешь? — хрипит, прихватывая зубами кожу над ключицей и тут же целуя укус, срывая с его уст полустон.       — Тебе скорее всего будет больно, — выдыхает в приоткрытые губы, крепче сжимая ее бедра. Ксавье сам поражается, как все еще сдерживает себя. Желание обладать ею туманит ум и кружит голову, вызывая перед глазами радужные круги.       — У меня, — ее дыхание сбивается. — Завышенный болевой порог…       Кто бы сомневался. Торп мягко разводит ее бедра, впиваясь пальцами в подвздошные косточки и одним решительным движением проникает в нее, сразу глубоко и на всю длину.       Ее глаза распахиваются, Аддамс замирает на вдохе, не издав ни звука. Зрачок расширяется, тело непроизвольно дергается, сжимаясь внутри. Это вызывает у парня волну дрожи. Она и так узкая, и горячая, и до одури желанная, ему приходится приложить все силы, чтоб удержаться на месте и дать ей немного времени привыкнуть к новым ощущениям.       Боль остра и мимолетна. Она расходится тонким импульсом по нервным окончаниям и теряется где-то глубоко внутри, перерастая во что-то новое, неизвестное, но желанное. Аддамс не хочет ждать, она хочет почувствовать. Девушка легко ведет бедрами, намекая, что можно продолжить.       Все это безумие кажется бесконечным, словно время утратило над ними свою власть. Жарко, влажно, лихорадочно. Горькая нота выкуренных Торпом сигарет, терпкий аромат пота и солено-густой туман секса заполнили все пространство вокруг них.       Очень скоро томящие, медленные толчки стают резче и грубее. Желание более тесного, глубокого проникновения убивает все болевые и неприятные ощущения, вынуждая двоих искать одну цель – разрядку.       Девушка поддается ему навстречу, лихорадочно впиваясь ногтями в спину. Его движения - сильные, точные, уверенные - медленно приближают ее к желанной черте. Она дрожит, совсем собой не владея, поддаваясь напору мужской силы, сдаваясь и растворяясь, тая как воск в горячих ладонях.       Ксавье теряет тонкую грань реальности, полностью отдаваясь ощущениям. Минуты плавятся, текут сквозь пальцы, сердце гулко стучит в висках. Сквозь пелену накатывающего удовольствия, он видит, что девчонка на грани. Господи, откуда в ней столько взрослой страсти, желания и даже похоти?       Ее губы приоткрылись в звонком вскрике, вынуждая парня увеличить амплитуду своих движений. Несколько секунд - и Аддамс дрожит под ним, цепляясь ногтями за влажные плечи. Это больно, и это заводит. Она вся сокращается, пульсирует, лишая Торпа остатков самообладания и зовя за собой. Сделав последний толчок, он замирает, до синяков сжимая ее бедра, впиваясь пальцами в тонкую кожу. Волна чистого экстаза заполняет каждую клеточку тела.       Пару минут он пытается прийти в себя, в ушах шумит, тело наливается знакомой приятной усталостью. Торп аккуратно скатывается с нее, откидываясь на матрас, рукой нащупывая свои брюки, и достает с кармана сигареты. Подкурить удается с третьей попытки, пальцы дрожат и не слушаются. Он делает затяжку и блаженно прикрывает глаза.       Ей все равно. Аддамс в жизни никогда не была такой расслабленной и безвольной, даже когда Пагсли промахнулся и вместо белки подстрелил ее, попав транквилизатором ей в ногу. Тело кажется легким, голова пустой, и спокойствие наконец-то окутывает вздернутые нервы. Теперь понятно, с чего весь сыр бор вокруг секса. Это оказалось значительно приятней, чем она могла даже представить.       Они молчат. Слова себя исчерпали. Расслабленное, сытое тело отказывалось напрягаться и злиться. Парень докуривает сигарету, медленно одевается, своей рубашкой небрежно прикрыв обнаженную девушку. Аддамс никак не реагирует на этот жест. Ее глаза все еще прикрыты, а черты лица расслаблены. Парень отходит к столу, упираясь ладонями в столешницу, влажные пряди волос прикрывают лицо. Теперь он точно знает - физическая близость не решает проблему эмоциональной отчужденности.

***

      Первое, что замечает Синклер, когда ее соседка возвращается в комнату – горящие безумием глаза. Аддамс молча, нетвердой походкой идет мимо нее, прямо в пальто заходя в ванную комнату.       «Она что, выпила? Что-то случилось.» — тут же беспокоится Вещь.       Но Энид так не думает. От подруги не пахнет алкоголем, зато за версту несет мужскими духами. Нюх оборотня не подводит ее никогда. Слишком долго Уэнсдей не было, слишком странная она вернулась. И отделенная от тела рука права – что-то случилось. Девушка не задает никаких вопросов, лишь тактично стучит в двери душевой, когда пребывание там Аддамс занимает больше часа.       — Все нормально? — тихо спрашивает, беспокоясь.       — Нормально, — звучит оттуда уверенно и громко.       Что ж, глупо было надеяться, что Уэнсдей захочет с ней чем-то личным поделиться. Синклер вздыхает и укладывается в постель. Возможно, когда пройдет немного времени, она узнает, что там между ней и Торпом произошло.       Аддамс до сих пор не может вернуть себе трезвость рассудка. Она читала, что секс отключает критическое мышление, лобную и височные доли, контролирующие поведенческие реакции. В кровь выбрасывается огромное количество дофамина и окситоцина, гормонов, которые вызывают чувство удовольствия и привязанности. В теории это выглядело не так критично, как на практике. Но девушка даже не предполагала, что ей придется в этом лично убедиться.       Когда первый дурман страсти развеялся, на нее навалилось осознание произошедшего, тут же захотелось пристрелить себя. Что ж, Уэнсдей, браво! Вместо того, чтоб раз и навсегда объяснить Торпу, что ваши дорогие максимально параллельны, ты с ним переспала. Отлично.       Теория про то, что удовлетворенное тело равно спокойному сердцу с треском провалилась. Ей лишь стоит прикрыть глаза, как перед мысленным взором встают картинки ее недавнего грехопадения.       Полчаса под душем не смыли ни его прикосновений, ни отголосков страсти. Ее еще пошатывает, и мышцы приятно покалывают, между бедер саднит и чуть тянет низ живота. На бледном теле синевой расцветают синяки. Шею и ключицы багровым украшают отметины страсти. Она словно до сих пор чувствует горячие сильные руки на своем теле, обжигающее дыхание, бархатный низкий стон, вырвавшийся из его груди и ее тихий вскрик… Это помешательство, и оно ее сведет к чертям с ума.       Энид нетерпеливо стучит в дверь и Аддамс приходится выйти из временного убежища. Она так же молча идет к кровати, переодевает ночную рубашку и ложится в постель, закрывает глаза, усилено делая вид, что спит. На самом же деле блаженное забытье так и не приходит.

***

      Аякс привычно тарабанит в двери спальни товарища. Энид уже ночью написала, что случилось «нечто». Что именно – она, естественно, не знала. Аддамс вернулась поздно, словно пьяная, молчаливая и сразу ушла спать. Где Ксавье - Синклер не знала. Парень решил попытать удачи и начать с комнаты Торпа. Возможно, он хотя бы ночевал здесь и можно будет снова попробовать с ним поговорить. Надежда на то, что беседа с этой чокнутой идиоткой возымеет какое-то действие, была слишком призрачной. Но двери все же раскрываются, на пороге стоит сонный Ксавье, неприветливо глядя на нарушителя своего покоя.       — Входи, — отходит, пропуская Аякса. — Чего так стучать?       — И я счастлив тебя видеть, — начинает Петрополус, раздраженно. — Рад, что ты все же не сдох.       — Если ты пришел читать морали – проваливай, у меня и так болит голова, — он отворачивается от друга и тянется за футболкой, висящей на спинке кровати.       Белая спина все вдоль и поперек исполосана тонкими красными царапинами.       — Ого, чувак! — выдыхает Аякс. — Ты че, занялся самоистязанием?       Ксавье понимает, о чем говорит парень. Все эти художества, оставленные в порыве страсти несносной девчонкой, еще и неприятно саднят. Торп скорее натягивает футболку, скрывая следы вчерашнего разгула.       — Так что случилось? — игнорирует вопрос Ксавье.       — Просто хотел спросить, ты как? — засовывает руки в карманы Петрополус.       — Лучше, — выдыхает, кривясь в ухмылке.       — Лучше, чем когда? — не унимается горгона.       — Лучше не спрашивай, — хмурится, убирая волосы от лица. — Ты что-то хотел? Мне сегодня ко второй паре.       — Неужели тебя отпустило? — с подозрением глядя на товарища, спрашивает Аякс. — Еще вчера днем ты сидел в своей мастерской прибитый горем безответной любви. Что изменилось за ночь, я не… Не гони! — на удивление, парень быстро улавливает что к чему. — Так вы с ней…       — Прости, но я не стану это с тобой обсуждать, — довольно враждебно обрывает интерес Аякса. — Не хочу об этом говорить.       — Ладно, я рад, что ты вернулся, бро, — улыбка выходит кислой и печальной. — Что дальше?       — Ничего. Все нормально. Планета вертится, солнце светит, экзамены никто не отменил, — врал сам себе и был чертовски убедителен. — Жизнь продолжается.       — Ну-ну, — смешок недоверия вырывается сам по себе. — Я запомню твои слова и обязательно вставлю их в свою речь на вашей свадьбе.       — Ты говоришь, как девочка-подросток, — закатывает глаза. — Аякс, Энид на тебя плохо влияет.       — Уж кто бы говорил, — скалится и они оба грустно улыбаются.       Вчерашнее здорово взбодрило Ксавье. Он все еще не мог поверить в случившееся. Не то, чтоб он этого не хотел. Хотел, еще как. Но секс было не первостепенным, чего ему бы хотелось добиться от Аддамс.

***

      Руководитель курса внимательно осматривает его работы, скользя взглядом от одного полотна к другом.       — Вы нашли свою музу, мистер Торп, — гладит седую бороду. — Потрясающе. Столько глубины, любви и боли. Искусство рождается в страдании. Браво.       — Выберите на ваш вкус, что подавать на грант, — он говорит это равнодушно. Сейчас внутри него оглушающая пустота.       — Я возьму все, — улыбается. — Это должны увидеть студенты всего курса. Не каждый может так тонко сублимировать переживания в живопись. Мы подготовим выставку к концу недели, я все решу с директрисой.       — Спасибо, — кивает, не в силах оценить масштабы этого события. Да даже порадоваться не может. После Аддамс внутри – выжженное поле.       — Мистер Торп, позвольте дать вам совет, — преподаватель касается его плеча. — Не трясите зеленую яблоню - когда яблоко созреет, оно упадет само. Дайте ей время, оно все рассудит.       Его голубые проницательные глаза смотрят на студента с теплотой и пониманием, словно отец на сына. Винсент на него так не глядел ни разу. Торп в ответ просто кивает, чувствуя в сердце уже знакомую тянущую тоску, словно на его нервы, натянутые струнами, невидимая рука нажала смычком, и теперь умело добывает из него страдания и чувства. Вряд ли это пройдет. По крайней мере, не в этой жизни.