Осколки меня в нитях времени

Тонкие пальцы с длинными ногтями проворачивают ключ в замочной скважине несколько раз. Женщина легко удерживает мальчика одной рукой, другой открывая скрипнувшую дверь. Чужое горячее дыхание греет бледную шею, посылая по коже мурашки. Она осторожно укладывает юношу на кровать, ловко снимает с него пальто и укрывает его тёплым пледом. Женщина ласково гладит спящего мальчика по голове, растрепав чёрные волосы. Его спокойное выражение лица успокаивает её. Женщина поправляет плед так, чтобы стопы мальчика были укрыты. Она снимает пальто и вешает верхнюю одежду в шкаф. Пальто Такемичи ему явно велико – оно не принадлежит этому мальчику. Женщина улыбается, и её золотые глаза сияют знанием. А ещё оно грязное – кое-кто явно обтирал собой грязные стены. Тяжело вздохнув и покачав головой, женщина ворчит тихонько о том, что это не входит в её обязанности. И всё же она засыпает порошок и отправляет грязное пальто в стиральную машинку. Термос с чаем женщина оставляет на кухне. Цепкий взгляд золотых глаз находит блистер с таблетками, и женщина недовольно хмурит тёмные тонкие брови. - Этот несчастный ребёнок… - её голос печальный, а взгляд золотых глаз где-то далеко – прекрасное и далёкое, обернувшееся пепелищем. – Жаль, что и ты тоже… Она вертит в тонких пальцах серебристый блистер, подушечкой большого пальца пересчитывая открытые части. Задумчивый взгляд несколько минут сверлит белые круглые таблетки в пластине. Она выдавливает одну таблетку, наливает холодной воды в стакан и относит в комнату Такемичи. Стакан с тихим стуком ставится на прикроватную тумбочку, таблетка прокрутилась немного на боку и замирает. Посторонние звуки не тревожат сон мальчика. Такемичи выглядит таким спокойным, словно болезнь его не тревожит, словно с его хрупких плеч спал тот невыносимый груз, который он нёс на себе столько времени. Несчастный ребёнок… - худая ладонь осторожно треплет чёрные волосы. – Один из тех, кто станет настоящим монстром, если не будет спасён. Такемичи не первый такой ребёнок, которого она встречала на своём пути. Озлобленные звери, обессилевшие герои, растоптанные отбросы – все они были страдающими детьми также, как и Такемичи Ханагаки. Погружаться в их истории было больно, нести за них ответственность – страшный груз, но она смиренно принимала их со всеми их несчастьями и болью – как мать принимает своё оступившееся дитя. Женщина осторожно ложится рядом с мальчиком и прикрывает глаза, устало вздыхая. Такемичи, почувствовав рядом тепло человеческого тела, завозился и прижался к её боку. Золотые глаза устало смотрят на мальчика – тёмные мешки под глазами, осунувшееся лицо, выступающие хрупкие кости. У неё сердце болит за этого милого мальчика, который сломан, растоптан, брошен. Мальчик, которого не спасли. Поэтому он – одинокий, несчастный и уставший, - попытался спасти себя сам. Такемичи хотел разорвать круг боли и страданий, которым он подвергался снова и снова, но восемнадцать кровавых полос на руках ничего не решили. Тогда Аврелия снова нашла его и взяла на себя ответственность за этого несчастного ребёнка. Это так чертовски несправедливо. Почему этот ребёнок должен так сильно страдать? У него самое доброе сердце из всех тех людей, которых она встречала на своём пути, и никто, кроме Такемичи Ханагаки, не жертвовал собой так много раз. Разве он не заслужил спокойного, счастливого конца? Боги действительно жестокие ублюдки, поэтому Аврелия возьмёт всё в свои руки и позаботится об этом ребёнке. Аврелии было сложно видеть кого-то настолько похожего на человека из её прекрасного и далёкого, но она привыкла к этому и потому заботилась об этих несчастных детях со всей отдачей. Они – её забота, её ответственность, её боль и любовь. Адемар смотрел на неё с такой болью и печалью, как на неё никогда не смотрел отец, и Аврелия прислушивалась к нему, как к единственному человеку, которому было не плевать, который понимал их, который принимал их – брошенных детей с тяжёлым грузом ответственности. Вспоминать всё ещё больно – так чертовски больно, но прошло достаточно времени, чтобы она научилась жить с этим. Это то, чего она хочет для Такемичи. Не смирения – кормите этим дерьмом других идиотов, - Такемичи не спасёт смирение. Его также не спасёт месть – она знает это, так как сама пошла по этому жестокому, кровавому пути. Аврелию это освободило, но это не вернуло к жизни тех, кого она любила, с кем спорила с пеной у рта, с кем играла и соперничала, с кем сбегала далеко-далеко и целовалась до боли в губах. Месть не вернёт Такемичи всех тех, кто умирал у него на руках. Ему даже некому мстить. Ну, ладно, есть кому, но это совершенно бессмысленно. Если Такемичи захочет этого, Аврелия сама вложит в его руки оружие и направит в сердце виновника. Может это не подходит для среднестатистического психотерапевта – вот так просто говорить о чьей-то жизни и смерти, но Аврелии это подходило. И Такемичи Ханагаки это тоже подходит. Может это и жестоко, но с ними обошлись ещё более жестоко. Так жестоко, что им пришлось обнажать клыки и когти, выстраивать крепкие стены вокруг себя, чтобы их не ранили снова. Аврелия учила таких детей, как Такемичи, преодолевать препятствия, возвышаться над собственной болью. Эти дети, также как и милый Мичи-чан, жались к ней по ночам, пряча покрасневшие от слёз глаза, открывали ей свои сердца, вкладывая ей в руки самое страшное для них самих оружие. Аврелия никогда не ранила их снова – хотя иногда приходилось причинять им боль, ковыряясь в старых ранах. Даже когда ей приходилось действовать грубо или жёстко, Аврелия никогда не действовала необдуманно. Каждое её действие в отношении этих милых детей имело последствия. Аврелия училась нежности и заботе у Адемара и теперь пытается учить тому же детей, которых она взяла под свою ответственность. Адемар помогал ей встать на ноги после того, как её втоптали в грязь и следовал за ней в самое пекло. Аврелия в прошлом, пряча порозовевшие от смущения щёки и строя высокомерное выражение лица, решила действовать также, как и этот старик. Учить, направлять, поддерживать и помогать. Быть оплотом безопасности. Хотя некоторые считают её жуткой. Интересно, почему? Впрочем, она зевает и сгребает мальчишку в объятия, я их немного понимаю. Такемичи немного возится, укладываясь удобнее, и продолжает мирно сопеть ей в плечо. Женщина нежно гладит его по голове и тоже прикрывает глаза, чувствуя сонливость. Почему бы не отдохнуть немного, когда тут такая мирная, тёплая атмосфера? Аврелия успевает задремать, захваченная воспоминаниями о тёплом и прекрасном, когда Такемичи заметался, страдая от очередного кошмара. Золотые глаза распахнулись и тут же сосредоточились на чужом лице. Ханагаки хмурился, скалился во сне, захваченный болью своего прошлого, тихо постанывал сквозь сжатые зубы. С него градом тёк пот – температура, скорее всего, подскочила на фоне стресса. Здоровье Такемичи сильно пострадало из-за его психического состояния, поэтому Аврелию подобное давно не беспокоило так сильно. Жар не самое ужасное, что могло произойти с этим мальчиком. Кошмар беспокоит его куда больше, чем повышенная температура. Его нужно разбудить и успокоить. Женщина гладит мальчика по спине – с сильным нажимом, чтобы точно разбудить, дать почувствовать – он не один, заземлить. Напуганные синие глаза встречаются взглядом с золотыми, сияющими во тьме. Такемичи тяжело дышит, словно ему воздуха не хватает – и, конечно, так оно и есть, судорожно сжимает в неразгинающихся пальцах плед и рубашку женщины, смотрит затравленным, потерянным взглядом. - А… Аврелия? - Вспомнил? – она усмехается по-доброму и прижимает мальчишку к себе, продолжая гладить по спине, не сбавляя силы. Сейчас нежничать с Такемичи нет смысла, ему нужно почувствовать чужую силу, которая используется для его защиты. Её рубашка быстро намокает от пота и слёз, которые Такемичи неосознанно льёт. Такемичи дрожит и скулит, хныча ей в шею, шепчет, срываясь на хрип, бессвязные извинения. Это дитя так страдало, золотые глаза смотрят на черноволосую макушку, но скоро всё закончится. - Тише, тише, всё будет хорошо. – пальцы другой руки путаются в грязных волосах, массируя кожу головы. – Я рядом с тобой, слышишь? - Авр… Аврелия… - Ты в порядке, в порядке… Такемичи, вырвавшись из кровавого кошмара, в существовании которого он виновен сам, вцепился в чужое тёплое тело, хрипя и срывая голос. Перед глазами всё ещё была кровь, его трясло, воздуха не хватало. Чужой голос звенел в сознании, заставляя морок перед глазами пойти рябью и развеяться. - Ты не сделал ничего плохого. Но Такемичи знает, что он делал много плохого. Со стороны Аврелии, наверное, ничего страшного – он напуганный и сломанный, начал сходить с ума под гнётом проклятой способности. Но это не она создавала блядскую преступную организацию, чтобы этим тёмным, кровавым способом обеспечить дорогим людям безопасную жизнь, не она убивала своих друзей, отчаявшись, не она снова и снова перезапускала ход времени, убивая себя. Аврелия – нечто страшное, пугающее до дрожи, но родное. Может ли и она обладать какой-то способностью? В конце концов, это именно она… Ты хочешь стать богом? Ты хочешь убить богов? Я покажу тебе, как это сделать. - Завтрашний день будет лучше. – чужой голос снова врывается в его сознание, заставляя его сосредотачиваться на реальности. Грубые прикосновения к спине, ласковые поглаживания по голове, спокойный голос и нежный цветочный аромат заставляют его разум успокоиться. Дыхание приходит в норму. - Почему ты так уверена? – его голос срывается, а горло болит, словно он долго кричал. - Десять месяцев назад, когда ты только вскрыл вены, в нашу первую встречу, ты сказал тоже самое. Но сейчас, хоть ты и не верил, тебе стало лучше. Ты не стоишь на месте, даже если ты уверен в обратном. Мальчик, наконец, затих. Дрожь успокоилась, и он только тихонько всхлипывал женщине в плечо. Она продолжала гладить его по спине и голове, успокаивающе напевала странную мелодию – знакомую Такемичи до мелочей, но это что-то, о чём он никогда не спрашивал Аврелию. Только сейчас, немного успокоившись, он начал осознавать. Аврелия. Это имя его психотерапевта, человека, который появился в его жизни десять месяцев назад и пообещал проложить ему путь в нормальную жизнь. Возможно, последнюю. Он вспомнил несколько отрывков из прошлого. Как её тонкие, длинные пальцы обжигали израненные пальцы, прогоняя боль. Как женщина обнимала его, напуганного и дрожащего, а потом поила вкусным чаем. Как они вдвоём лежали на земле, а Аврелия рассказывала легенды и мифы о звёздах, показывая на созвездия и отдельные звёздочки. Как Аврелия высмеивала богов, гладя его по голове, и смотрела такими грустными глазами, словно её сердце, как и сердце Такемичи, было разбито на осколки. Скорее всего, так оно и было. Парень не мог вспомнить чего-то большего, только эти отрывки, но этого было достаточно, чтобы понять – они, кажется, довольно близки. Женщина всё ещё немного пугает его, особенно, когда начинает разговоры про богов, но вряд ли Аврелия причинит ему вред. Это успокаивает. Сеансы терапии всё ещё скрыты под белёсым туманом забвения, но это не кажется Такемичи таким уж важным. Мальчик успевает задремать, когда Аврелия ласково тормошит его и подносит к губам таблетку. Он послушно приоткрывает рот, подцепляет таблетку губами и проглатывает. Края царапают стенки горла, и он кашляет. К его губам тут же подставляют стакан с холодной водой. Несколько капель текут по подбородку, срываются на одежду и плед, оседают мокрыми пятнышками даже на белой рубашке женщины. Они снова укладываются в обнимку. Аврелия возобновляет свою колыбельную, и Такемичи задумывается о её смысле – впервые ли? – рисуя в воображении нечёткие образы. Влюблённое Божество – нечто нечеловеческое и великое, обнажившее свою слабость – любовь к человеку. Смертный Принц – кто-то настолько невероятный, что привлёк внимание высшего существа. Звёзды и цветы – свидание? Свадебный ритуал, вызвавший гнев других богов. Горе влюблённого Божества, вызванное, вероятно, смертью Принца. Такемичи уверен, это далеко не конец этой истории. Могло ли горе кого-то с разбитым сердцем вот так бесследно исчезнуть? Это Божество, вероятно, утопило весь мир в крови. Такемичи дрожит от одной мысли об этом. Где Аврелия откопала эту песню? Впрочем, неудивительно. Эта женщина знает сотни легенд, мифов, старых песен и ещё много, много чего. Настоящий кладезь знаний. К ней можно было обратиться по любому поводу, и она бы с лёгкостью рассказала об этом. Аврелия любит поболтать о чём-то – о чём угодно, женщина способна поддержать любую тему. Мальчик думает, что поведение Аврелии не подходит для психотерапевта. Все эти обнимашки, сон в одной кровати, то, как женщина легко ориентировалась в его доме, - разве это нормально для психотерапевта и его пациента? Но, в конце концов, ситуация Такемичи не такая уж и обычная, а значит и специалист ему нужен тоже необычный, верно? Аврелию сложно назвать обычной. Знает ли женщина о его способности перемещаться во времени? Ханагаки уверен – да, она знает. Он не всегда отслеживает то, что говорит, поэтому вполне мог что-то рассказать об этом. Другой вопрос, если Аврелия знает, почему он всё ещё не в психушке? Ты хочешь убить богов? Ах, да. Его психотерапевт тоже странный человек. Что ж, это даже успокаивает. Совсем немного, но ему действительно становится спокойнее. Это такое странное чувство доверия, которое заставляет его дрожать от волнения, но Такемичи лишь жмётся ближе к женщине, согреваясь. Её руки крепко обнимают его хрупкое тело, поглаживая, успокаивая. Ему страшно, но Ханагаки отпускает ситуацию, впервые доверяя кому-то так сильно. Он не задаёт себе вопроса, почему, просто потому, что… Я понимаю. Ты не должен вспоминать сейчас. Продолжай двигаться в своём темпе. Это то, чего ему так не хватало. Ему разрешили двигаться в удобном для себя ритме, не торопясь, не дрожа от перенапряжения. Не осудили, поддержали – ему хотелось заплакать от облегчения. Ребята и Хината, конечно, не заставляли его торопиться, но их навязчивая забота жутко напрягала его и заставляла беспокоиться. Кто сказал, что ты обязан быть сильным или хорошим парнем? Делай, что хочешь. Будь таким, каким хочется тебе. Беспокойся о себе. Такемичи так не хватало этих слов. Присутствие этой женщины заставляло мальчика чувствовать себя странно, устало, но оно также успокаивало его. Очень странная смесь чувств заставляла его много думать, что Ханагаки совершенно не нравилось, но также не вызывало злости или раздражения. Совсем обессилив после кошмара и последующей истерики, совершенно вымотанный Такемичи засыпает.