Осколки меня в нитях времени

      Полный контроль над телом был непривычным. Его маленькая, глупая версия, осколок воли ребёнка послушно потерялся в воспоминаниях. Такемичи позволил себе на секунду прикрыть глаза, привыкая к ощущению слабого, истощённого тела. Шрамы болят, но терпимо, накатывает слабость — последствие приёма лекарств от депрессии. Он тихо усмехается, чувствуя злое презрение к слабости своей младшей версии. Может быть, воспоминания о его прошлом заставят сопляка взять себя в руки.              Мужчина выпрямился через жалобный хруст костей. Он смело повернулся и встретился взглядом с чёрными глазами. Их владелец…              Невысокий блондин с нелепым хвостиком на макушке. В форме своей банды, как всегда самоуверенный и сильный, непоколебимо упрямый и ленивый. Удивительно, что сейчас он не эксплуатирует Дракена, а идёт на своих двоих.              Сердце Такемичи привычно заныло тупой болью. Это не рана, а затянувшийся шрам, который пытаются расковырять.              Майки.              Его боль и любовь, его сожаление и ненависть, его надежда и отчаяние.              Его сердце.              (Сердце Манджиро забилось быстрее, когда он увидел этого худого и болезненного мальчика. Слабый, но красивый — особенно его бесконечно грустные синие глаза.)              Такемичи усмехается, узнавая этот взгляд. Интерес, упрямое желание. Ещё без тьмы в глубине, которая в далёком прошлом заставляла его дрожать от страха, а в недавнем прошлом сходить с ума от желания оторвать ублюдку голову. Ханагаки не позволяет себе дрогнуть или напрячься, он стоит твёрдо и уверенно. К сожалению, пока что не хватает роста посмотреть на Майки сверху вниз, но это было бы как-то мелочно.              Па-чин выступил вперёд с угрюмым выражением лица.              — Эй, это ты Ханагаки? Кадзу сказал, что это ты спас его и Мэй. — грубым голосом спросил парень, сжимая кулаки.              — Да, это я. — Такемичи бесстрашно кивнул. Па-чин может выглядеть угрожающе, но он не станет драться с тем, кто помог ему. — А вы?              — Я друг Кадзу. Можешь звать меня Па-чин. — парень низко поклонился. — Спасибо! Ты можешь рассчитывать на мою помощь в благодарность в случае чего! Только скажи!              Па-чин как всегда. Верность, достойная королей. Только вот Майки не тот король, который может правильно распорядиться этой преданностью. Было бы полезно иметь такого должника. Итого, в его распоряжении прямо сейчас — Казутора, Ханма при должном обращении с ним, Инуи, а где он, там и Коко. Ах, ещё Хаккай с его сестрой.              Должен ли он воспользоваться этими связями?              Ах, нет-нет, он обещал, что больше не будет преследовать Майки. Только после того, как он первым сделает ход.              — Эм, спасибо… Па-чин. — Такемичи заставляет себя улыбнуться.              Эх, как же это надоело. Необходимость притворяться подростком, неуверенным и слабым, немного глупым и добрым. В его собственной команде в этом не было необходимости. Там каждый с самого начала не ожидал от него подобного поведения. В конце концов, добрые и глупые люди умирают довольно быстро в преступном мире. Но здесь…              Вот одна из причин, по которой он предпочёл выпустить на волю младшенького, а сам дремал в глубине сознания — необходимость притворяться невинным ребёнком.              — Спасибо. — Дракен тоже неловко поклонился, но вполне искренне.              Этот большой парень, пожалуй, один из тех, кто был неплох в прошлом. По крайней мере, Дракен вполне справлялся с тем, чтобы удерживать Майки в нормальном состоянии. Неплохой человек, слишком много раз ставший жертвой бесконечной пустоты в сердце Майки.              Майки сделал шаг вперёд.              Ханагаки незаметно вздрогнул, на мгновение погрузившись в болезненные воспоминания. Цепи, удерживающие его в плену, боль в сломанных ногах, простреленная голова Майки на его руках, кровь-кровь-кровь на ножницах в его руках. Безумие и боль в чёрных глазах, шаг вперёд, падение в бездну, белые цветы покрытые кровью. Могила — Хина, Шиничиро, он сам. Вакаса, белые волосы в его руках, чуть завивающиеся на концах, фотография на могиле безмолвная и холодная.              Боль, боль, боль.              Такемичи усилием воли запирает водоворот боли и крови поглубже, и смело смотрит на мальчика.              Майки такой юный. Уже не невинный, но ещё не совершивший тех преступлений, за которые Ханагаки его возненавидел в прошлом. У него нет тех ужасающих чёрных мешков под глазами от недосыпа. Он не такой худой и не одурманен наркотиками, в которых погряз в Бонтене. У Майки нет такого количества шрамов, нет той всепоглощающей тьмы во взгляде. Импульс всё ещё мирно дремлет в нём.              Это не тот Майки, которого он хотел убить.              Но у него есть потенциал стать им.              Такемичи сдержит своё обещание, данное Шиничиро и Вакасе. Он не станет нападать первым теперь. Он понаблюдает за Майки, а ещё лучше — будет держаться от него так далеко, как только сможет. В нём не горит прежняя ненависть, но и какой-либо привязанности к нему тоже нет.              Ах, эта славная, сладкая ложь.              Ханагаки знает, они связаны. Привязаны друг к другу красной нитью судьбы, которая сводит их в жизни снова и снова. Они возвращаются, сталкиваются снова и снова, почти каждый раз. Как одержимые.              Аврелия однажды сказала что-то про стокгольмский и лимский синдромы, за что получила по шее и больше никогда не поднимала эту тему. Она пошутила о том, что кто из преступник, а кто — жертва сложно понять.              Мужчина знает, что он такой же, как и Майки. В кровавом, безумном возмездии он убивал и пытал Манджиро даже тогда, когда он был невинным подростком. Он преследовал его из жизни в жизнь, как одержимый, и мстил, мстил и снова мстил.              До тех пор, пока время не удивило его ещё раз. Майки в том времени был совсем мелким — лет десяти, не больше, а сам Такемичи был довольно взрослым — двадцати лет, ровесник Шиничиро и Вакасы. Эти двое… Они остановили его. Не то чтобы Такемичи стал бы причинять вред такой мелочи…              Ладно, он сделал бы. Он убивал Майки, когда ему было всего пятнадцать. Тогда ему было плевать, сколько Майки лет — тридцать, двадцать или десять. Ну, к счастью, он не сделал этого.              Такемичи может признать, что скучает по Шиничиро и Вакасе. Эти двое… Помогли ему исцелиться. В некоторой степени, по крайней мере. Достаточно, чтобы он отпустил свою боль, и позволил другим войти в его раненное сердце.              Он сдержит это обещание ради них.              Поэтому, Такемичи просто смотрит на мальчика с долей напряжения, но не отступает, даже тогда, когда кошмар всей его долгой жизни стоит на расстоянии вытянутой руки.              Такемичи вглядывается в до боли знакомое лицо. Молодое и красивое, с вечной улыбкой, милыми ямочками на щеках. Его сердце сбивается с ритма от страха, ненависти и любви.              (Майки стоит напротив мальчика и не может дышать. Его инстинкты почти что воют, приказывая ему схватить Ханагаки и не отпускать. Его сердце оглушительно громко бьётся о рёбра, будто пытается проломить грудную клетку и оказаться в чужих руках.)              Ханагаки не вздрогнул, когда тёплая, сильная ладонь сжала его плечо. Кровожадное безумие попыталось сорваться со своего короткого поводка, но мужчина не позволил себе снова погрузиться в это состояние. Он может выдержать один разговор с объектом своей боли. Он может. Он должен справиться с этим.              Ради Шиничиро и Вакасы, напомнил он себе.              Ослепительная улыбка на чужом лице заставляет холодное сердце Такемичи биться о рёбра. Он пытается, правда пытается сопротивляться этому, но из жизни в жизнь он и Майки были рядом. Как друзья, возлюбленные, соперники, смертельные враги. Этот мальчик ещё не познал всей жестокости, не поддался тьме мира — он светлый и улыбчивый, глупый, но смелый и ласковый.              Ненависть и привязанность столкнулись в нём в своём вечном противостоянии.              — Спасибо, Ханагаки. — Майки мягко сжимает тонкое, костлявое плечо и легко треплет.              (Майки едва не колотит от внутреннего напряжения. Ему кажется, что если он сожмёт чуть сильнее, то хрупкие кости затрещат и сломаются. Что угодно, только не это. Майки не хочет причинять этому мальчику боль.)              — Рад помочь. — Такемичи солнечно улыбается, прикрывая глаза, чтобы спрятать боль, таящуюся во взгляде.              Он должен держаться подальше от Майки. Так далеко, как только может. Иначе кто-то из них в итоге пострадает. Майки никогда не может держаться подальше. Разумеется, это ранит обоих. Их история с Майки слишком болезненна. Они оба хороши, на самом деле. Жестокие упрямцы, преследующие друг друга до самого конца.              Однажды это закончилось тем, что Такемичи заперли в плену, сломав ему ноги. Это стало последней каплей для Ханагаки, после которой он отпустил своё кровожадное безумие с поводка. Такемичи с ностальгией вспоминает ту переломную жизнь. Тогда он использовал всю свою хитрость на полную, проник в организацию так глубоко, что ни одна вещь не происходила без его ведома — а он всё ещё был заперт в спальне Майки. Цепные псы Бонтена легко поменяли свою преданность, даже Санзу, этот вечно обдолбанный псих, ранее готовый лобызать ноги Непобедимого Майки.              Такемичи отомстил достаточно.              — Ханагаки… Это фамилия? — спрашивает Майки, продолжая держать горячую ладонь на плече мужчины. Другая рука зависла с раскрытой ладонью. — Как тебя зовут? Я Манджиро Сано, но зови меня Майки.              Такемичи тяжело сглотнул, внезапно заволновавшись. Он протянул дрожащую ладонь в ответ. Ханагаки многое преодолел, но рукопожатие всё ещё триггерит его.              — Такемичи. Такемичи Ханагаки.              — Хорошо, Такемучи!              Его передёрнуло.              Это ненавистное прозвище! Хуже, чем кличка для собаки. Даже «Мичи» лучше, к этому он привык с детства. Его холодная, но любящая мать шептала это ласковое прозвище, целуя его бледные щёки. В детстве, во взрослой жизни, когда она уходила от отца и забирала его с собой, когда он умирал снова и снова. В память о её разбитой душе и раненном сердце, Такемичи полюбил это сокращение его имени. Его молодое «я» может обижаться на мать, но Ханагаки давно преодолел эту нелепую детскую реакцию. У его матери была причина ненавидеть его отца и избегать своего сына.              У Такемичи тоже есть причина ненавидеть и избегать Майки. Он не должен забывать, и не должен давать своему слабому сердцу волю.              Непобедимый Майки — человек, который убивал его десятки раз. Мучил, пытал, издевался. Майки совершил в его отношение всевозможные отвратительные преступления. Он не должен забывать об этом, как бы сильно его сердце не просило об этом.              Это было так плохо. Его сердце нежно тянуло тупой болью любви, инстинкты сходили с ума из-за желания избавиться от ублюдка, а разум холодно напоминал о его обещании Шиничиро и Вакасе. Разрываясь на части из-за противоречивости собственных чувств, Такемичи всеми силами цепляется за голос разума. Ему нельзя испытывать привязанность к Майки. Ни единой капли тепла к этому ублюдку. Но и быть слишком жестоким тоже нельзя — этот конкретный ребёнок пока что ничего не сделал ему.              Тяжело вздохнув, Такемичи заталкивает оголённые, искрящиеся от столкновения противоречий чувства поглубже, и пытается спокойно улыбнуться.              — Я бы предпочёл «Такемичи», пожалуйста.              (Майки замирает. Синие глаза — глубокие и бесконечно печальные, полные затаённой боли. Его инстинкты воют на него как никогда громко. Его с головой затапливает желание схватить мальчишку и не отпускать. Он должен быть рядом. Должен защитить. Должен захватить.)              Майки глупо хлопает глазами, чувствуя себя странно.              — Ничего не обещаю, Такемучи! — блондин нагловато улыбается, хлопая Ханагаки по плечу. — До встречи!              Взбудораженный Майки с красными щеками резво утаскивает ворчащего Дракена и не понимающего ничего Па-чина. Такемичи так сильно сжимает руки в кулаки, что ногти прорывают кожу.              Как всегда. Всё как всегда. Никогда не меняется.              Майки всё такой же самоуверенный и наглый ублюдок, как и во всех вариациях прошлого-настоящего-будущего. Всё такой же наивный, быстро привязывающийся и ранимый.              Такемичи прикрывает глаза, чувствуя скорбь.              Чего в нём больше? Ненависти или любви? Горя или нежности? Отчаяния или надежды?              Как разобраться в себе?              Ханагаки взрослый и ответственный мужчина, но его история с Манджиро длинная и запутанная, полная разных событий — хороших и плохих. В основном плохих, разумеется.              (Хотя когда-то между ними цвела любовь, нежная и яркая. Больная, болезненная и неправильная.)              Шиничиро, Вакаса, как ему быть с этим негодным мальчишкой? Хорошо вам, мертвецам, лежите в холодных могилах и ни о чём не сожалеете. Хотя в этом времени Вакаса жив, это не тот Вакаса по которому он скучает.              Кулаки разжимаются. Руки болят.              Такемичи устал, скучает по своим друзьям, и ему больно. Его тело непривычно слабое и болезненное, в голове лёгкий туман из-за действий антидепрессантов. Слабый и больной, чего не было уже давным-давно.              Он так сильно устал. Лучше бы он продолжал дремать, оставляя муки жизни молодняку. Он своё отстрадал.              Такемичи вздыхает. Ладони саднят, но это мелочь. Просто неприятно. Раздражает. Как и кажущееся тяжёлым больное тело. Таблетки. Туман в голове. Люди. Все. Всё.              Ах, старость…              Такемичи покидает больницу.              Его ждёт долгая ночь, полная неприятных встреч со знакомыми из прошлого-настоящего-будущего. И чего мелочи не сиделось на месте? Всё рвётся куда-то, надеется спасти кого-то. Какой смысл? Такемичи давно перестал стремиться к этому. Всё равно новое путешествие сотрёт все спасённые жизни и заставит начинать сначала. Из жизни в жизнь он пробовал что-то новое, и таким образом понял, что медицина ему очень интересна.              Жить ради чего-то нового или чего-то, что нравится — да, с удовольствием, но ради спасения кого-то? Бессмысленно.              Эх, где же его мирная старость?