Считая звёзды

      — Да заебись, четыре ноги, бегать быстрее буду, — Андрей отмахивается рукой и вяло улыбается. Веки его приспущены, волосы растрёпаны. Сидит, закинув и вытянув одну ногу на диван, руки по-царски расположены — одна на подлокотнике, другая на спинке.       — Обожаю твой оптимизм, — Букер смеётся, сидя рядом с Пирокинезисом и мешая себе в стаканы самый тривиальный коктейль — виски с колой.       Фёдор был из людей, что не спрашивал ничего и никогда лишнего, дожидаясь, пока человек сам не поделиться своей внутрянкой. Он не любил силком вытаскивать откровения, эмоции и наболевшее, предпочитая не начинать такие диалоги. Но одновременно с этим Букер очень любил говорить по душам, обсуждая всё на свете — от русских традиций до рэпа. Хотя эти два явления уже давно стояли бок о бок (русская душа и рэп давно слились в Букере, если уж про него говорить).       Фёдору было понятно, что с Андреем что-то не то, но так же ему было более удобно продолжать не касающиеся его состояния диалоги. От них бы он никогда не отказался.       — Да по-другому хтонь ебучая, — Андрей улыбается шире и принимает коктейль от своего друга.       Пирокинезис был человеком, что любил обсуждать себя и никогда этого не скрывал, но больше он любил то, когда другие начинали о нём тему. Андрею нравились комплименты, лесть, разговоры о его творчестве и похвала. Нравилось, когда люди замечали, что он чувствует себя не очень и поднимали эту тему. Но начинать диалоги о своём состоянии Андрей не любил — он мог косвенно рассказать что-то о своём творчестве, мог изредка выговориться, но преимущественно любил обсуждать философию, сказки и всё прекрасное. Андрей был хорошим рассказчиком, не более, и из-за этого у него почти не случалось конфликтов — он не обсуждал других и не начинал темы о себе.       Андрею было удобно, когда его спрашивали о том, как он. Сейчас же Пирокинезис, если честно, хотел сейчас поговорить с кем-то о себе.       — Надо развеяться как-нибудь, старый. От людей отдохнуть, за город там, не знаю, — Федя отпивает своей коктейль, перед этим зачем-то чокнувшись с Андреем.       — Я уже не знаю, как развеиваться. Сжирает так всё, вообще удовольствия этого не понимаю.       Пирокинезис слышит, как где-то в коридоре громко распахнулась дверь и мимо комнаты, где сидели Федя с Андреем, пробежал Серафим, попутно натягивая кофту, что секунду ранее была сжата в кулаке.       — Серый, ты куда? — Кричит Фёдор вслед.       — По съёбам.       Спустя полминуты был услышан хлопок двери в подъезд.       — Он с женщиной какой-то был, — Андрей хмурит брови и пальцами потирает переносицу, шмыгает носом и следующем движением его же чешет.       Серафим же был человеком, что никогда не скажет, что у него внутри и никогда не ответит, если его спросят. Он может говорить о хороших чувствах, но о плохих — никогда и никому, его невозможно было вывести на подобные диалоги. Сидорин был либо на веселе, либо язвил, а если ничего из этого, то просто молчал или находился в состоянии, когда просто не мог говорить. В такие моменты всё понятно и без слов.       Ему было удобно просто не начинать и не продолжать такие темы, аккуратно их переводя.       — Когда успевает? — Причитает Букер, мотая головой.       То, как Андрей и Федя перекинулись парой слов Серафим не услышал. Если бы услышал — точно бы разозлился, с большой вероятностью полез бы в драку и не постеснялся бы обозвать друзей парой ласковых.       Но несмотря на это Сидорин правда был хорошим другом — он всегда стоял за своих горой, никогда в первую очередь не спасал свою шкуру, а постоянно думал о других. Парень был человеком, про которых говорят «он за своих перегрызёт глотки». Но и на друзей все могут срываться.       На улице еле неприятно капал дождь, было свежо и прохладно. Кожа покрывалась мурашками, но после долгой Питерской жары это было наслаждением для Серафима, который вышел из подъезда и пошёл куда-то вдоль дома, закуривая попутно сигарету. На парковке грустно стояла Злата, в голове владелец машины себе пообещал, что с утра её обязательно заберёт или попросит кого-нибудь пригнать машину к себе во двор.       Рой мыслей. Непонятных, спутанных, не выстраивавшихся даже в попытку целого, не дающие спокойствия и умиротворения. Они словно копошились, шевелясь и извиваясь, не давая сконцентрироваться хоть на чём-то.       Почему опять так?       Шаг ускоряется, от грома подошвы кед из кустов взлетают надоедливые насекомые, упавшие на тротуар ветки превращаются в кашу. На улице пахнет сыростью и почему-то бензином, на улице одиноко, на улице всё-таки больше холодно, нежели прохладно, на улице всё пугает, она кажется жуткой и устрашающей, хочется от неё убежать.       После выхода из двора появляются кучи ярких вывесок магазинов и баров, что словно кричат на Серафима, ругаются, бьют мурашками по телу, заставляя его шарахаться от проезжающих мимо машин, что поднимали за собой всплески грязи. Своим движением автомобили разрезали лужи, что успели появиться на дороге. Тревога одолевала.       Мимо прошла толпа рабочих, что оставила свой вечер в каком-то дешёвом баре. Возможно эта толпа оставляет свою жизнь в подобном отдыхе и эта мысль кажется Серафиму мерзкой.       А он чем лучше?       Сидорин уже чуть ли не бежит по улице, щелчком пальцев выбросив окурок от сигареты куда-то в сторону. Тлеющий пепел вылетает из бумаги и шпарит ладонь. Парень не знал, куда или от чего бежит, всё ускоряясь и ускоряясь. Мыслей стало так много, что ни за одну невозможно было ухватиться.       Город страшный. Город ругается. Наркота уже не спасает. Где Федя? Где Андрей? Хочется к Андрею. Или к Деле? Вернуться за Златой? Сесть за руль? Сейчас бы воды. Сейчас бы с Алисой… поговорить?       Сидорин загибался от мысли, что он осознал себя бесчеловечным. Потерял все свои качества, сейчас живя лишь под влиянием эмоций и каких-либо внешних факторов. Фраза «овладели бесы» была слишком сильео привязана сейчас к его состоянию.       Серафим останавливается и стекает по стене одного из домов, присаживаясь на нывысокую лестницу, что вела в закрытый магазин.       Страшно. Холодно. Никого нет.       Глаза намокли. Давно такого не было. Сидорин трёт их, чуть ли их не выдавливает костяшками пальцев. Руки трясутся, руки не слушаются. Вокруг мысли, мысли, мысли и ни одного довода, морали или вывода.       — Блять, я не могу, — Серафим разрывается изнутри, хватает себя же за плечи, больно впивается в них пальцами.       Страшно. Ком в горле, тряска по телу. Из всех мыслей одна выбилась в самую навязчивую — он сейчас умрёт. Прямо здесь, в эту секунду, на этой мокрой улице, в эту же ночь. Распластается посреди узкого асфальта, будет забрызган лужами, что разнесут машины, впитает в себя едкий запах грязи и бензина под светом неоновых вывесок. Серафим провалится сквозь землю и о нём никто не вспомнит. Время, что было отведено ему на пожить будет утеряно и ни во что не выльется.       После него останется ничего.

***

      — Андрей, ты когда домой планируешь ехать? — В комнате появляется Деля с осипшим голосом.       Вечеринка была в самом разгаре, а по девушке было видно, как она за день устала — уложенные некогда волосы собрались в небрежный пучок, одежда уже перестала вечно поправляться и выглядела слегка неопрятно, макияж на лице осыпался.       — В ближайшее время думал, — честно отвечает Андрей, что чуть не заснул на диване в гостиной.       Под веществами Пирокинезис не был склонен к кутежу и веселью, а скорее наоборот — к мыслям и рефлексии. В нетрезвом виде музыкант никогда не писал текста для песен, но образы и истории придумывать любил. Особенно любил считывать своё состояние, то, что было пройдено в последнее время и переводить это на музыку.       Так в своё время родилась песня «пальчики паноктикум», когда артист осознал, что всегда его вдохновением являются исключительно негативные эмоции и будто ему каждый раз надо «ломать себе пальчик», чтобы ощутить боль и дать публике и слушателям новый материал.       Андрей в принципе был склонен к апатии и хандре и с этим уже ничего нельзя было поделать.       — Я могу машину пока вызвать. Как ты на это смотришь?       — Вызывай.       Пирокинезис встаёт с дивана и упирается в костыли, шатко двигаясь по квартире. Он был в более или менее вменяемом состоянии, но подагра, что поставила его на костыли очень сильно подкашивала.       Толпа людей периодически чуть ли не сбивали с ног, но Андрей молча продолжал стучать деревянными ногами по ламинату квартиры Феди Букера. Этот стук противно врезался в уши, заставлял морщиться, ведь звонко отдавал где-то в голове. Пирокинезис шёл со спокойным видом, но на самом деле в данный момент ему хотелось взять и разбить что-нибудь вдребезги, разломать на мелкие куски, разложить на части — вазу, костыли или себя неважно.       В коридоре уже почти собралась Деля, принимая от друга костыли и помогая сесть ему на стул в прихожей. За всеми действиями словно надзиратель наблюдал Федя Букер.       Андрей натягивает обувь, стаскивает с крючка ветровку, со второй попытки просовывает руки в рукава, попадая в них. Тянет руку Феде.       — Ну всё, старый, до связи. Не хворай, — Фёдор жмёт руку, попутно помогая встать Андрею со стула.       — Давай, счастливо, — Пирокинезис кивает и выходит в подъезд, зная, что следом шла Деля.       На лестнице еле как спускаются вниз, во дворе ожидают машину, после в неё же садятся. В машине почему-то пахнет спиртом (хотя, скорее, это был стёклоочиститель), вонючей «ёлочкой» под зеркалом заднего вида и сигаретами. Таксист мужчина в возрасте, молчаливый и не улыбчивый. Питер тёмный.       Андрей забивается в угол машины, щекой упирается в стекло, по привычке обнимает пару костылей. Нога поражалась вспышками боли, отчего Федорович еле заметно подрагивал, прикрывая глаза и шипя себе под нос. Но как только боль даже на секунду стирала, он чувствовал себя даже больше, чем хорошо, проваливаясь в состояние некого небытия. Комфортного и тёплого.       — Как ты себя чувствуешь? — Деля спрашивает несколько жалостно, вскинув брови вверх и сложив их домиком.       Андрей молчит, лишь сильнее сжимает костыли в руках. Слова возвращают его в сознание, а возвращение в сознание означает то, что боль вновь начинает чувствоваться. Строит из себя королеву драмы, загадочно посматривая в окно и поджимая губы.       — Андрей, — мягко напоминает о своём вопросе девушка, не получив должного ответа.       Аделина же была из людей, что интересовалась состоянием близких. Ей было важно знать то, как они себя чувствуют, обсуждать их проблемы и радости. Девушке было не по себе когда она видела как человеку нехорошо, но не разговаривала с ним на этот счёт. Логика была проста — если ты показал, что тебе плохо, значит ты должен об этом поговорить. Люди, которые не хотели чаще всего своё состояние не показывали.       Андрей же и правда любил строить драму, искать поводы для погрустить и вести себя так, будто он является главным героем в какой-то мелодраме. В периодах с ним было тяжело из-за этого общаться, но в общем и целом представление о человеке это качество не портило. Надоедало иногда, но не более. Но ведь в каждом человеке есть надоедающие качества?       — Плохо, — коротко отвечает Андрей, как машина резко поворачивает и парень ещё сильнее впечатывается в угол, неприятно стукнувшись плечом о дверь.       Аделина выжидающе смотрит на своего друга, готовясь слышать продолжение, которого пока что не было. Сцепила руки в замок, наклонилась немного вперёд, приготовилась внимательно слушать, а парень так и молчал.       — Волосы надо покрасить, — Андрей поправляет чёлку бледно-жёлтого цвета, рука его слегка трясётся.       — Ты мне скажешь, что с тобой происходит или нет?       Происходит напряжённое молчание в минуту. Деле становится некомфортно ещё раз спрашивать, напоминать, что она что-то спросила.       — Ответь мне честно, — Пирокинезис наклоняется в ответ к Деле, разрывая тишину, держа расстояние между их лицами в десяток сантиметров. Пристально смотрит в глаза, слегка изподлобья, — насколько я немощен?       Девушка замолкла от такого вопроса. Немощным она Андрея и секунды не считала, наоборот, где-то внутри думала, что почему-то обязана о нём заботиться в такие моменты. Парень помог ей устроиться в Питере, который год делит с ней квартиру, спокойно относится ко всем её странностям, всегда поддерживает. Деля и вправду не могла подумать, что Андрей может задаваться таким вопросом.       Сидела и молчала, смотря в глаза друга, что отражали фонари за окном машины и разница в цвете радужек была сейчас как никак заметна.       — Деля? — Пародируя девушку в момент своего же молчания Андрей так же вскидывает брови, но выглядит это так, будто он над ней издевается.       — Нисколько ты не немощен, — Аделина округляет глаза, отчего выглядит несколько испуганно.       Но зрительного контакта не прерывает. Казалось, что отведи она сейчас взгляд, то диалог закончится. С концами. Возможно диалогов между ними никогда и не будет — такая вот крайность.       — Да ты врёшь, я же вижу, — Андрей начинает улыбаться, гримаса его сейчас казалась жуткой, ненастоящей. Перед девушкой как будто сидел не Федорович, не Пирокинезис, а абсолютно чужой человек.       — Ты не немощен. Всё в порядке. Ты тот же самый Андрей, настоящий, тот же душный Андрей, весёлый, смешной, я хуй знает, что ещё добавить, — голос дрогнул, на этом моменте Аделина решила прекратить свою речь.       Парень отворачивается. Ничего не сказав, никак не отметив, собирается он продолжать диалог или нет.       За время молчания такси уже успело заехать в знакомый двор и затормозить у не менее знакомого подъезда.       Деля выходит из машины, продолжая молчать (или продолжая ожидать конца молчания Андрея), открывает дверь в подъезд и оглядывается, высматривая Пирокинезиса.       Парень же только вышел из машины, подождал, пока она тронется и со стуком костылей проковылял за подругой.       Лестница, дверь, квартира.       Девушка скидывает вещи, проходит в свою комнату, закрывает за собой дверь и стоит около неё, выжидая пару минут после того, как Андрей зайдёт к себе в комнату.       Сейчас главное переварить эмоции. Не вспылить, не нагрубить, а мягко или хотя бы сухо всё объяснить. Как там? Вдох, выдох, вдох. И так по кругу.       — Как тебе? — При входе в комнату Андрея Деля не блещет эмоциями. Движения её резкие, отрывистые. Видно, что состояние на грани истерики.       — А? — Андрей смотрит снизу вверх, сидя на своём диване и немного приоткрыв рот.       — Как тебе твоё состояние? Нравится? — Девушка складывает руки на груди, жестикулируя ладонью. В этот раз Аделина не выдерживает и пары секунд молчания. — Если ты себя немощным считаешь, то с хрена ли делаешь себя ещё более немощным? А?       — Я абсолютно не понимаю о чём ты.       — Да заебал ты, Андрей, со своим «абсолютно», — Деля выдыхает, она устала от этого короткого и глупого диалога. Всплескивает руками, опускает их вниз, садится рядом с парнем. — Ты же хочешь лечить вот это вот всё, если не лечить, то хотя бы скрашивать последствия. Андрей, сука, я тебе не буду ставить уколы, пока ты будешь под чем-то или в отходах — мне похуй, бухло это или наркота, ещё что-то. Я и не дам тебе их себе ставить, ну это пиздец неправильно будет. Ты себя сейчас разрушаешь, понимаешь? Тебе это надо? Ты не заигрался?       — Я запутался, — честно и кратко признаётся Андрей, продолжая смотреть перед собой. — Я вообще ничего не знаю.       — Я переживаю за тебя, понимаешь? Федя за тебя переживает, Серафим, Плакин, там, я не знаю. Юра, наверное. Понимаешь? Вот как за Серафима ты переживаешь, так же все мы за тебя. Что ты творить опять стал?       — Да я же ничего криминального не сделал, всё хорошо, — Андрей умел прикидываться дураком, но здесь он этого не делал. Он искренне не понимал своей ошибки.       — Я понимаю, ты захотел расслабиться, спрятаться. Но сейчас не время. Сейчас у тебя вот это, — девушка стучит костылями по полу, специально сильно, оглушающе, — пожалуйста, давай немного потерпишь, подержишься, хорошо? Блять, немного, я не прошу большего. У тебя же курс лечения там или типа того, хотя бы в эти рамки давай влезешь.       — Прости меня, — еле слышно выдаёт Андрей через ком в горле. Не глядя на Делю забирает у неё костыли и укладывает на пол в сторону. Лишь бы чем-то занять руки и отвлечься.       — Не извиняйся. Просто давай сбавим обороты. Я переживаю за тебя, — глаза мокнут, Деля пальцами проходится по нижним векам, выводя движения к вискам. — Давай, правда, потерпим. Мы точно сможем.       — Я постараюсь.       — Спасибо, — голос захрипел.       Андрей приобнимает Делю за плечо и притягивает к себе. Девушка утыкается лицом куда-то в район груди парня, прикладывает к своей груди ладони, сжатые в кулаки, чувствует, как её накрывают второй рукой сверху и прижимают крепче. Пирокинезис укладывает подбородок на макушку Аделины, прикрывая глаза и шмыгая носом. Он уже и успел забыть, что такое ходить занюханным с прожённой слизистой. — Я правда постараюсь. Обещаю.