Молчать нельзя любить (Неозвученные чувства)
17 февраля 2023 г., 21:26
Залетел пулей в дом и тут же чертыхнулся из-за громко хлопнувшей двери — хотел без лишних звуков и свидетелей как можно скорее скрыться в спальне. Может, стало бы легче, если бы набрался смелости и решился во всем сознаться. Да, Фроуд влюбился, но не признался...
Я не готов вновь ударяться в отношения...
Он желал для дяди счастья. Клаус заслуживал этого. Потому и сморозил, что постарается сделать все возможное для этого, даже если самому будет больно. Он ещё ничего не успел сделать, а больно уже стало. Так, что аж глаза щипало от подступающих слёз, тело странно колотило, словно в ознобе. Ещё и Роланд дал о себе знать — внутри всё будто разрывалось на множество мелких кусочков. Брат злился, но не понятно, из-за чего именно. И это скопище чувств потихоньку сводило с ума. Хотелось скрыться под толщей одеял, провалиться в сон и просто забыть этот дурацкий день, этот разговор в машине, собственную глупость и наивность...Я не могу забыть Дэйва...
Ноги сами подкосились, из-за чего с характерным ударом прижался спиной к двери. Дурак. Дурак! Дурак! Дурак! Сердце бешено колотилось, болело, но не так, как из-за брата. Как-то иначе. Словно это что-то его личное, что не поймет никто другой. Что стоит стереть из памяти раз и навсегда, а не обсуждать с матерью, вышедшей с кухни — гадство, она явно поняла, что что-то не так... — Мальчики, с вами всё хорошо? Правая рука с хрустом сжалась в кулак, впиваясь ногтями в кожу. Ничего не хорошо! Но так бы ответил Роланд. Фроуд же мило улыбнулся и отрицательно мотнул головой, тряся кудряшками — пытался прикрыть раскрасневшиеся блестящие глаза. — Фроуд... — Мать всегда почувствует, если её дитя полно беспокойств. — Что случилось? Она аккуратно поймала в ладони мягкое лицо. Почувствовала, как напряжены сокращающиеся мышцы, зашкаливающий пульс. И мальчишку затрясло сильнее. Вот бы закричать, признаться в том, что он влюбился, но его любовь к этому не готова, а брат против всего этого. Но его чувства ненормальны. Нельзя испытывать подобное к дяде, даже если он не кровный родственник. Нельзя плевать на чувства близнеца, который, в противном случае, станет заложником. Просто продолжал улыбаться. Вымученно. Криво. Сквозь слёзы. — Я... не могу сказать, что случилось. Прости, мам... Сбросив нежные прохладные руки, Фроуд, что хватало сил, побежал к лестнице. Надо всё переварить. Надо успокоиться. Надо побыть... Чёрт, даже в одиночестве не получится побыть — брат неистово кричал, перекрывая все остальные существующие и окружающие звуки. Но пусть так, возможно, с ним получится выговориться, раскрыться и, наконец, позволить комку чувств вырваться на волю. Забежав в спальню, перевел щеколду, заперев дверь, и запрыгнул на кровать. Прижал к груди подушки, уткнувшись в них лицом. Перестал сдерживаться и закричал, пока горло не засаднило, а мышцы лица и шеи не за ныли. И пока сам Роланд неожиданно не стих. — Фроуд?.. — Мальчишка лишь всхлипнул, не обращая внимания на голос брата. — Нам надо поговорить. Не шелохнулся, лишь сжал зубами наволочку, пытаясь так себя заглушить. — Фроуд. Возьми зеркало. Нам надо поговорить. — Да оставь ты меня в покое! — выкрикнул он, отпихивая подушку в сторону и агрессивно натирая заплаканные глаза. — Это только мои проблемы! Они тебя никак не касаются! — Как давно меня не касаются твои проблемы?! Почему это не касается?! — Голос отдавал эхо. Начинал вновь злиться. — Потому что!.. — Замер, глядя в пустоту и раскрыв рот, но не издав ни звука. Сказанное могло очень обидеть, и как бы сам Фроуд не расстраивался, он не имел права ещё и подобные вещи произносить в адрес брата, лишенного всего. — Возьми зеркало. Хрипло вздохнув, всё же послушался и вытащил из нижнего ящика треклятое зеркальце, которое бросил на подушку и сам завалился напротив. Лицо опухло, веснушки светлыми пятнами виднелись ярче, губы раскраснелись, а капилляры сетками выступили на белках глаз и с каждой секундой темнели. Так брат проявлял себя. Не больно, но зрелище не из приятных — потому и не показывал этот способ связи семье. Необходимо было сделать этот ментальный переход, погрузиться в хаос, разносящийся по телу с кровью, провалиться в сознание, в котором его ждали. — А теперь говори. Отражение в зеркале на первый взгляд никак не изменилось, однако жило оно сейчас своей жизнью. Роланд поймал его в момент перехода и теперь мог видеть, в каком состоянии был близнец. Так общаться было проще, хоть и получалось не так часто, как хотелось им обоим. — О чём?.. — Фроуд сделал вид, будто не понимает, чего от него хотели. — Говори, что чувствуешь сейчас. — Ничего... — Не ври. — Я говорю, что ничего не чувствую, значит это так. — А мне кажется, что тебе больно и обидно, — нахмурившись, парировал брат. — А ещё мне хочется услышать, что ты там не договорил. Почему меня не касается то, что тебя беспокоит? — Потому что... — Замялся. Было стыдно смотреть на Роланда, произнося нечто столь, наверное, колючее. — Это мои эмоции. Это мои чувства, а не твои. Тебе... — Не понять, да? Продолжал хмуриться, мышцы в районе носа нервно вздрагивали. А в глазах, что на тон темнее и больше похожи на отцовские, мелькнула обида. Ещё бы его не задели эти слова. Может, Роланд и не мог ощущать тепло и холод, влагу и сухость, боль и нежность и прочее на физическом уровне так, как Фроуд, но вот внутри он всё прекрасно понимал. Он осознавал, когда грустил брат, а когда сам. Он ощущал его радость и свою собственную. И он не мог не пропустить через себя тоску и горечь, которую не сам испытывал. Только Роланд и мог понять, что в самом деле беспокоило. — Ты влюблен в дядю Клауса, — выдержав паузу, выдало отражение, заставив мальчишку дрогнуть и испуганно округлить глаза. — И тебе больно от того, что он всё ещё живет чувствами к мертвецу. — Не смей так называть!.. — вспылил Фроуд, но прикусил язык из-за недовольного взгляда. — Я уважаю дядю Дэйва. Но факт остается фактом. Он мёртв. А то, что дядя Клаус продолжает жить прошлым... Это лишь уничтожает его. Ты сам это знаешь. Все это знают. В этом была своя правда. Да, вроде как мужчине удалось принять гибель любимого человека, смог, якобы, окончательно отпустить. Но это лишь для близких. На самом же деле его накрывало, он рыдал ночами, с тоскою глядел на старые фотографии. И винил себя в том, что не смог в очередной раз спасти. Это действительно разрушало его изнутри, терзало и не давало покоя, но он продолжал улыбаться и шутить. Не хотел больше беспокоить других. Наивно верил, что справится сам, но ни черта не справлялся — благо, не вернулся к самым излюбленным и максимально дурным привычкам. Он нашёл отдушину и свои краски... в рыжем мальчишке. Клаус научился улыбаться искренне вместе с ними... с ним... — Ты любишь его, Фроуди. Но тебя так волнует мертвец, что ты даже не осилил просто сказать, что в самом деле чувствуешь. А теперь Клаус будет думать, что ты решил собой жертвовать, лишь бы ему было хорошо. Ему легче от этого станет? — Нет... — Именно. Но он хотя бы мог знать правду, обсудить всё с нами. Он ведь тоже что-то испытывает к тебе. — Думаешь?.. — Роланд, улыбнувшись, кивнул. — Уверен. Слова брата вселили крупицу света. Стало немного спокойнее — по крайней мере, уже не было тряски, а слёзы не текли без остановки. Но какой-то горький ком застрял в глотке. Всё же, что-то продолжало беспокоить. — А если это не так? — Пока вы не признаетесь и не поговорите, то не узнаете правду. Так и продолжите, ну или ты один, биться головой о ворота, словно бараны. — Фроуд уныло вздохнул. — От молчания легче никому не станет. Да и лучше пожалеть один раз о том, что на чувства не ответили взаимностью, чем жалеть всю жизнь о том, что не осмелился сделать этот шаг. — Ты прав... Но... — Обо мне не беспокойся. — Но ты же злишься из-за него. Тебя он чаще раздражает. Да и сегодня ты бесился!.. Как я могу любить того, кто тебе так не... Роланд как-то странно отвел в сторону взгляд. Словно смутился, старался скрыть уже знакомую горечь и тоску. И тут Фроуд кое-что вспомнил. Дрожь в правой ладони, учащённое дыхание и сердцебиение, сухость во рту и тихие вздохи удовольствия от касаний. Да, сам все это испытывал и ловил каждый миг, а ещё чувствовал, что делил это не один. — Ро-Ро... Тебе тоже нравится Клаус? — Неуверенно, откровенно ломаясь, но в итоге кивнул и посмотрел в глаза. — Но знаю, что вот я ему не нравлюсь так, как ты... В отличие от брата, Роланд не мог признаться в своих чувствах... он не мог толком сказать всё сам. А ему хотелось. Могли и не принять признание, отругать, послать, да что угодно! Но зато именно его, от его собственных слов. Но вынужден лишь наблюдать со стороны и умалчивать о том, как же хорошо понимал близнеца всё это время. Он был влюблен так же сильно, и обиду испытывал схожую. Да, в каких-то моментах они расходились, испытывали эмоций по-разному. Но вот только они и способны разделить всё это на двоих, чтобы потом это стало единым, потому что иначе они сведут с ума не только тех, кого полюбили и полюбят, но и, в первую очередь, самих себя. Потому что их всегда будет двое. От признания, пусть и такого, стало немного легче. А ещё захотелось, чтобы и у брата был шанс на счастье. У всех них, ведь они заслужили. — Пока не поговорим, не узнаем, так ведь? — передразнил Фроуд, вызывая смешок. — Так. Но если вдруг выяснится, что он любит только тебя... — Если любим, то оба, если любят, то обоих, — отчеканил резко и без шанса сказать что-то против. — Если ненавидим, то вместе. Если ненавидят, то нас двоих? — Именно. — Хорошо. Ну а сейчас... Фроуди, прости меня. Не сразу осознал, за что именно попросили прощения, но как только ощутил пробегающий жар под кожей, вознамерился возмутиться. Роланд задумал захватить часть тела — подобное удавалось редко и требовало много сил, но иногда ситуация вынуждала. Он не занимал место главного, просто его сторона больше влияла на другую. Они встали с постели, неряшливо утерли лицо и, захватив рюкзак, выбежали из спальни. Фроуд даже не стал особо противиться, когда понял, — почувствовал, — что задумал брат. Перед новым хлопком двери выкрикнули, что к десяти вернуться, не обратив внимания на недовольные отцовские возгласы. Они попросят прощения, отработают свой проступок уборкой, но потом. Сейчас нужно было бежать, обжигая легкие, совершать глупые поступки и говорить о чувствах, а не молчать. 
