Герман Радищев. Искупление не предусмотрено.

      — Вы хотите, чтоб с ним я разобрался? — прозвучал ломанный немецкий хриплым, тихим голосом. — Опять сбрасываете на меня всю грязную работу?       Говоривший явно, несмотря на притворно недовольный тон, был в приподнятом настроении, и слова его существовали никак иначе, кроме как в виде сарказма. Будь в комнате хоть на грамм больше света, можно было бы разглядеть на бледном лице острую, наглую улыбку.       Тяжелые шаги зашаркали по полу, но тут же раздался недовольный возглас, тот же, хриплый. Голос у этого неизвестного человека был странный: и не высокий, и не низкий, как будто бы нервный и постоянно срывающийся при малейшем изменении громкости, словно совершенно не желавший слушаться своего хозяина, но было в нём что-то особенное, чарующее. Пожалуй, этой самой яркой чертой и была одна лишь теплая, мягкая хрипотца.       — Михаэ-э-э-эль!       Не прошло и секунды, как что-то громко треснуло с неприятным металлическим скрежетом, и, моргнув сперва, небольшая лампочка на потолке в углу вспыхнула тусклым, желчно-бронзовым светом.       Это было небольшое подвальное помещение, чистое, но более никак не ухоженное. Пустой бетон на стенах, потолке и полу был пошаркан, слегка выцвел, но разглядеть пятно или паутину было нельзя — сюда спускались не так редко, чтоб запускать комнату до плачевного состояния, слишком уж большим спросом она пользовалась у «местных». По бокам двух противоположных друг другу стен были наставлены металлические стеллажи с множеством различных ящиков, чемоданчиков, странных шкатулок, и всё — железное, сверкающее белым холодным блеском даже при здешнем освещении, что придавало комнате какой-то особой, больной чистоты, точно в операционной. Так посмотреть, и здесь даже можно было жить: у дальней стены, за перегородкой, стояли небольшой столик и койка с висящими по бокам жгутами для привязи — ну буквально все условия!       Но из всего антуража кое-что другое особенно бросалось в глаза: большое кресло в самом центре, напоминающее стоматологическое, но внушающее больший ужас. Один из двух присутствующих в комнате мужчин, тот, что стоял дальше от входа, устало глянул в сторону этого удивительного предмета мебели.       — Хороший экземпляр. Крепкий? — хриплый, волшебный своей приятной неприятностью голос принадлежал именно ему.       Мужчина это был невысокий и очень тонкий, словом — маленький, до болезненного худой и бледный, но ещё явно молодой. В его остром, но изящном лице проглядывались искорки сдавленной жизни, усталости и заторможенного возбуждения. В этой угрюмой обстановке все его женственные черты, от тонких длинных губ, растянутых в скептическую улыбку, до хитрых, обрамленных тёмными кругами от постоянного недосыпа и продолговатым шрамом, тянущимся через всю левую половину лица от брови до краюшка верхней губы, больших глаз с густыми ресницами и плотными, массивными, но ухоженным бровями — всё вычурно сияло надменным благородством. Особенно привлекали тёмные, явно необычайно мягкие кудрявые волосы, более всего вьющиеся на концах у затылка. Челка, закрывавшая большую часть левой половины лица, и вовсе была сплошными колечками, непослушными, но будто очень продумано расходившимися в разные стороны. Даже «орлиный» нос, большой, острый, с горбинкой и немного неровной перегородкой, на первый взгляд такой неказистый, лишь дополнял величественный профиль этого человека.       Манеры аристократа виднелись и в самой фигуре, несмотря на весьма забавный рост. Он держал плечи ровно, а руки спрятал за спиной и всем своим существом как бы демонстрировал то ли полное хладнокровие, то ли самовлюблённое превосходство над всем и всеми вокруг. Даже одежда мужчины никак не вязалась с окружением: на нём был чистенький, идеально выглаженный деловой костюм темно-бордового цвета, состоящий из брюк и жилетки, надетой на чёрную атласную рубашку с большой янтарной брошью на шее, а на ногах — кожаные тёмные туфли.       Этот человек, будучи с виду таким завораживающим и статным, жутко отталкивал. Может, причиной было слишком острое, чёткое лицо, словно нарисованное черным грифелем, может, неподвижная надменная поза, а, может, и просто чересчур нагло-горделивый взгляд глубоких, золотисто-карих глаз.       — Этот? О да — та ещё проблема, — хмыкнул в ответ Михаэль.       На фоне «Хриплого голоса» он мерк невозможно из-за приличного возраста и, как казалось со стороны, тучной неповоротливости. Впрочем, если закрыть глаза на присутствие молодого брюнета в комнате, то тут же думалось, что и обильная седина среди светлых волос, и крупные морщины не сильно уж портили его мужественного лица, да и фигура, массивная, явно бывшая когда-то в прекраснейшей форме, почти не растеряла былой внушительности. Особенно располагающие у него были мелкие, проворливые, на первый взгляд совсем честные голубые глаза, чуть впавшие назад из-за больших мягких щёк, но невероятно ярко светящиеся ласковой строгостью — человек он был явно не из «простых смертных». Одет он, тем не менее, был куда незамысловатей, и кроме серых брюк с белой классической рубашкой на нём ничего примечательного и не было, не считая обычных уличных ботинок.       — Он здесь у нас со вчерашнего утра пылится.       На протяжении разговора оба непрерывно смотрели в сторону того самого стула по центру. Вернее, на человека, что сидел там всё это время. Вся нижняя часть его лица была плотно замотана белыми повязками, а глаза, прикрытые слипшимися от неизвестной жидкости волосами, опущены куда-то вниз. Поза у человека и вовсе была такая, будто он спал или находится без сознания, и даже на протяжении непродолжительной беседы двух мужчин он не подавал никаких признаков осознанной жизни.       — Бедный, — «Хриплый голос» притворно, в демонстративно-театральной манере вздохнул и двумя широкими шагами приблизился к сидящему на стуле.       Он грациозной, спрятанной под темной атласной перчаткой рукой, грубо ухватил несколько светлых влажных прядей, тут же брезгливо поморщившись. Дёрнул руку вверх — голова связанного повиновалась, запрокинулась назад, а «Хриплый» лишь начал сильнее наматывать на пальцы чужие волосы, запутывая и перекручивая их. Он, точно кот, принюхался, чуть наклонившись и закрыв на секунду глаза, а после, резко тряхнув чужую голову, разжал пальцы и жестким, бесцеремонным рывком сдернул с чужого лица стягивающую всю челюсть повязку.       Изо рта мужчины тут же посыпались самые отборные ругательства, да так, что брюнет даже отпрянул назад с видом полного отвращения. Актер из него был не самый расчудесный, явно переигрывал, да он и не пытался казаться таковым. Потому, спустя несколько секунд этой неубедительной сцены он, лишь хмыкнув и пожав плечами, выдернул из кармана левую руку и грубо, даже будто намеренно стараясь сделать жест более жестким, заткнул ею рот связанного.       — Молчать, — сладко и властно, чарующе понизив голос, пропел «Хриплый». Не имело значения, с кем этот человек говорил, каждое его слово отдавало иронией, сатирой и насмешливостью — удивительный коктейль получался из ломанного немецкого языка и русского яркого акцента.       Он надавил рукой чуть сильнее. Стало видно, как зубы, островатые и сероватого оттенка, впились в перчатку, а сам связанный задрожал так, будто вложил в этот укус всю силу. Но только вот нельзя было разглядеть и призрака ни то что боли, но и удивления на благородном лице, разве что вальяжное снисхождение, словно с огромной, недосягаемой высоты.       — Вы только гляньте, борзый, — он засмеялся и, выдернув руку из человеческой пасти, с размаху ударил кулаком по чужому лицу. Раздался громкий, твердый стук металла о зубы, сидящий вскинул голову со сдавленным всхрипом, плюнул и закашлялся. — Какая гадость, на пол плюёт, — драматично прошипел брюнет, поджав к себе ногу, якобы чтоб не запачкать ненароком ботинок в коричневой густой жидкости.       Он скривил губы в той же отвратительной усмешке, спрятал руки в карманы и начал вышагивать по тесной комнате сперва в одну, а после в другую сторону.       — Это хорошо, это просто замечательно, — спустя несколько секунд заговорил он, чуть повернув голову в сторону пожилого собеседника, — я даже как будто могу поблагодарить за то, что скинули его именно на меня. Как раз был свободный вечер, я уже голову себе ломал, чем заняться, и вдруг — такое счастье, — он хихикнул, обнажив ровные, но с легким желтоватым оттенком, — от него раздавался яркий запах табака и кофе, — зубы. — Одно лишь мне скажите: я ведь прав? — он странной дернул головой и пожал плечами, — я не первый здесь с ним?       Он дёрганым движением, точно кто-то невидимый толкнул его в спину, подлетел обратно к «жертве» и жадно заглянул тому в лицо, подцепил проворными пальцами одну из резиновых веревок, что перетягивали запястья несчастного и смешивали их с железными подлокотниками, оттянул её вверх, насколько позволили силы, и отпустил. Она с громким хлопком врезалась обратно в кожу привязанного и тот тихо поскулил, неслышно выдавив из себя новое ядовитое ругательство.       У входа раздался несдержанный добродушный смех. Глаза Михаэля превратились в две щёлки, и он, с особой беспечностью смотря на брюнета, старался тут же подавить хохот.       — Радищев, у тебя совершенно нет совести! — тот тут же с самодовольной улыбкой, будто слова старшего были самым лестным комплиментом, хитро покосился на мужчину и кивнул. — Мы так старались, замазывали ему синяки, чтоб ты не обиделся, не ревновал, — Михаэль оперся о железную дверь, всё ещё посмеиваясь.       — Вы знаете, мне не свойственна ревность, — пожал плечами Радищев. Среди его привычек всегда была любовь к этим замысловатым высказываниям, которые он предпочитал простым фразам и, даже несмотря на постоянные комичные ошибки, если говорил на немецком, он казался особо очаровательным в этой своей заносчивой повадке. — Работа Жулии, не так ли? — Радищев снисходительно улыбнулся, рассматривая белые следы от пудры, оставшиеся на перчатке после того, как он с сильным нажатием провел по щеке связанного. — Девочка, конечно, умница, но можно было провести эту работу чуть ювелирнее. Тон, к примеру, пожелтее, а то этот контрастирует с кожей. В следующий раз советую нанять профессионального визажиста, у Жучки пока ещё совершенно не достаёт навыков, она и свою рожицу так же малюет. Иной раз посмотришь, одни пошлые мысли в голову лезут.       Михаэль лишь закатил глаза, усмехнувшись и мысленно указав Радищеву на две грамматические ошибки в его короткой речи. Его этот пафос младшего коллеги всегда забавлял и больших усилий стоило ему, человеку простодушному, не улыбаться каждый раз, когда Герман только открывал рот. Впрочем, проблем с тем, чтоб понять Радищева ни у кого ещё не возникало, а уж работу свою (и, более того, часто сверху собственных обязанностей из-за, как называл это, «скуки») он выполнял так блестяще, что даже если бы тот был немым, Михаэль закрыл бы на это глаза.       — Так-с, — Радищев хлопнул в ладоши со странным, твердым звуком, — начнём. Свободен, свободен, — забавно помахал он правой рукой Михаэлю, точно прогонял собаку.       — Не забывайся, Герман! — тут же с безобидной важностью возмутился мужчина, — я, всё-таки, твой начальник.       На торопливое «да-да-да, запомню» Радищева он лишь в который раз цокнул языком, — подобную тягу замечали за собой все, кому приходилось выносить общество Германа, — и неразборчиво, одними губами прошептал то ли пожелание удачи, то ли просто вежливо попрощался, и, не прошло и пары секунд, как он, удивительно проворно, скрылся за дверью.       — Ну что ж, — проводив взглядом Михаэля, Радищев помахал рукой перед измождённым лицом. Его брови тут же прыгнули к переносице. — Знаешь… Невежливо терять сознание, когда с тобой разговаривают. Где твои манеры?       Разумеется, ответа не последовало ни через секунду, ни через десять, а больше Радищев и не выдержал.       — Так и быть, — в слабо сжатом кулаке оказался небольшой бутылёк, — я любезно окажу тебе помощь. — Герман начал осторожно, но неуклюже, каким-то странными, неестественными движениями откручивать тугую крышку, как вдруг остановился. В его глазах промелькнул недобрый огонек. — О, нет, мы сперва тебя подготовим.       Радищев носился от одного стеллажа к другому с такой прытью, будто у него были считанные секунды на исполнение задумки. Хотелось закончить всё именно до того, как жертва должна была прийти в сознание, а у этой игры, задуманной Германом, не было правил — он не знал, как давно связанный находился в таком состоянии и, главное, как скоро оно пройдет. Конечно, он понимал, что при любом раскладе тот и с места сдвинуться не сумеет, но идея с «сюрпризом» ударила в голову слишком сильно. Настолько, что, кажется, счастью Радищева не было предела, когда он, закончив, любовался работой.       — Доброе утро, — едко, сладостно-ядовито протянул Герман бархатным неровным голосом. Он сидел на корточках перед жертвой и несмотря на то, что та уже бессильно шевелилась, старалась поднять голову и едва стонала, продолжал пихать в чужое измятое лицо ватку, пропитанную нашатырным спиртом. — Проснулся? А ну-ка, — он чуть подался вперед, надавил пальцем на переносицу блондина и резко задрал его голову чуть ли не до щелчка в шейных позвонках.       Тот сдавленно вскрикнул от неожиданности, попытался дёрнуться, поддавшись инстинкту самосохранения и естественному желанию жить, которое в такие моменты доходило до предела, разливаясь адреналином по телу вместо крови. Верёвки не дали ему шевельнуться, а Радищев, сдержанно прыснув от удовольствия, только щёлкнул его по лбу, отчего послышался новый вздох.       — О-ой, прости, — не менее сладко, растянув и без того длинные губы в противной улыбке, пропел Радищев, отступая назад, к столу, на котором поколись несколько странных приспособлений, — я перепутал руку, не хотел делать тебе настолько больно.       Он начал стягивать перчатки: сперва неловким, неестественным движением с правой кисти, а после, резко и проворно, дернул вторую, левую перчатку, обнажив чёрную железную ладонь с витиеватыми бронзовыми узорами на костяшках и пальцах.       — Ты, тварь, не получишь от меня ни капли информации, — огрызнулся заключенный. Он исподлобья в упор скалился на Радищева, будто силясь повторить его мерзкую ухмылку, но лицо его просто не слушалось. — У вас никчёмные люди, а методы — детский лепет.       Герман посмотрел в сторону так, будто слова связанного его ужасно задели. Он поджал губы и молчал с минуту.       — Да-а-а-а, — призрачным голосом, полным сожаления, протянул Радищев, — у нас с этим те ещё проблемы. Потому сейчас мы с тобой здесь. А ведь я мог бы наслаждаться чашечкой кофе и фильмом, вместо того, чтоб марать с тобой руки… Ты этого не стоишь, но моя любовь к справедливости и преданность работе сильнее, так что я любезно нашел в своём графике время, чтоб подарить тебе возможность отведать на вкус настоящее раскаяние.       Радищев потянулся.       — Ладно, не будем медлить, а то я уже вижу по твоим глазам, как ты придумываешь, что бы такое мне солгать. Не выйдет, не пробуй. Имя?       В ответ послышался лишь наглый смешок. Радищев повторил короткий вопрос ещё один раз, а после устало, будто провел здесь уже несколько часов, цокнул языком.       Он молча наклонился к пленному, особо элегантно прогнув спину, будто ждал, что в этот момент на него будут направлены камеры или хотя бы взгляды несуществующих зрителей.       Герман дернул рукав рубашки, оттуда прямо в ладонь выскользнул небольшой ножик, тут же удостоенный скучающим темным взглядом. Не прошло и мгновенья, Радищев будто вовсе не задумался, как оружие оказалось у самого сероватого горла «жертвы».       — Серьёзно? — связанный криво усмехнулся, хоть и постарался двинуть голову чуть назад. — Ещё, может, начнешь мне иголки под ногти пихать — верх оригинальности будет, — Радищев на долю секунды опустил взгляд к покрытым ссадинами кистям мужчины, убедившись в том, что Жулия не отказала себе в подобном развлечении. — Ты меня всё равно не убьешь, вам нужна информация.       — Не ручаюсь, — Радищев в детской манере надул губы, — Михаэль Шольц всё равно достанет когда-нибудь ещё для развлечения, — стоило только имени прозвучать, как в серых глазах связанного человека моментально блеснул страх. Радищев это изменение прекрасно уловил, это было видно по довольному оскалу.       Оба знали, в чём заключался страх для одного и наслаждение для другого. Радищев тут же не упустил привлекательного подходящего случая: указал длинным пальцем на собственные глаза и подмигнул.       — Теперь, когда мы прояснили эту небольшую деталь, давай ещё раз. Имя?       Настойчивое молчание Радищева и стерильная тишина давили невозможно.       — Павел Шешковский, — едва слышно выдавил из себя связанный.       — Земляк, значит? — даже оживился Радищев. — Если мне не изменяет память, в «Eine Rudel» не берут «не чистокровных». Как давно сменился пост руководителя? Кажется, ещё совсем недавно, месяца четыре назад, мне лично довелось делить сцену с Шефером. Как его здоровье? — на русский язык он перешел совсем незаметно, и теперь говорил в разы быстрее, четче и рычаще. — Не очень, предположу, раз он ставил своих любимых собак, а в этом я уверен: он в жизни бы не подпустил кого-то кроме немцев близко к себе, а русских он ведь не переносит особенно. Расскажи мне, что вообще происходит последнее время в вашем тридевятом царстве, а то давно у нас не обновлялась информация о местных группировках? Должна же с тебя быть хоть какая-то польза, да?       Молчание продержалось недолго. В этот раз что-то не дало Радищеву подождать и мгновенья, он подался вперед, поставил одно колено между ног сидящего и, оперевшись одной рукой о его плечо, навалился почти всем своим невеликим весом. Оба почти не дышали, но в общей мертвой тишине каждый слабый вдох звучал, как внезапные аккорды, исполняемые на фортиссимо.       Радищев улыбнулся.       — Один или два?       Казалось, он мог спокойно снять эти резиновые удавки с тела заключенного, ибо страх, сковавший тело и мысли того, легко бы заменили их.       — Один или два? — медленнее и настойчивее повторил Герман.       Жертва нервно глотнула душного сумрачного воздуха, не находя в себе сил перестать смотреть в дикие карие глаза, и выдавила из себя неслышный ответ.       — Один? — Радищев прочитал по губам, и лицо его мгновенно прояснилось. — Значит, правый. Благодарю, мне будет проще работать. Может быть немного горячо, придётся потерпеть.       Шешковский поморщился от двух прикосновений: теплых пальцев ко лбу, а холодных, металлических — к щеке. Радищев, внимательно щурясь, оттянул кожу в разные стороны, дабы глазное яблоко было лучше видно. В серой радужке он легко мог разглядеть своё искаженное отражение и краюшек лезвия ножа, что удерживал двумя пальцами. Ловкости и растяжке радищевских ладоней и пальцев — только правой, разумеется, — можно было лишь позавидовать. В такие моменты он любил тешить своё всё ещё не зажившее даже спустя четыре года сознание мыслью о том, что парочка десятков лет игры на инструментах не до самого последнего потерялись, что осталась от музыки хоть какая-то практическая польза.       — Шефера зарезали несколько недель назад, крэховские девки! — выкрикнул вдруг Шешковский, зажмурив глаза так сильно, как это только было возможно — хватка у Германа всё-таки была не из мягких и не из слабых.       — Умница, — Радищев не двинулся, не убрал нож, уже прижатый к щеке у самого серого глаза, но в то же время и лезвие замерло, не приближаясь более. — Я вроде забыл предупредить: не люблю, когда отвечают не сразу. Не делай так больше, хорошо? — он поджал губы, а взгляд тут же забегал по всей комнате — думал. — Знаешь, меня так расстраивает этот допрос, — и правда, голос в мгновение наполнился настоящей печалью, — эта необходимость выпытывать у тебя слово за словом… Вот если бы можно было просто разобрать тебя на частички, не отвлекаясь на такие мелочи. Ладно, давай дальше, рассказывай, — он вздохнул и коротко дернул руку, на миллиметр приближая нож ближе.       — Что?! Что я должен тебе рассказать?! — тут же вскричал Шешковский, предприняв очередную попытку отодвинуться от безумного, пугающего своей невозмутимостью лица.       Тот лишь пожал плечами, надавливая пальцами вокруг глаза так сильно, что, казалось, и оружие не понадобится.       — Какой ты идиот, удивляюсь, что ты прожил эти пару недель. А раньше «Eine Rudel» многим славились, стояли на такой высоте… Впрочем, не важно. Подумай, попробуй, — я уверен, где-то в глубине извилины твоего мозга ещё способны на подобное, — если бы я знал, разбирался б я здесь с тобой? Расскажи, например, что делал сегодня утром? Ах, да, забыл, это я могу спросить у Жучки, она более чем красочно мне всё опишет, — тонкие бледные губы Радищева были растянуты в мерзкую, откровенную насмешку. — А вот за час до того, как тебя нашли? Помнишь? Обычно в твоем положении людям кажется, что это было несколько лет назад, но в то же время они помнят всё до мельчайших подробностей. — В темном янтаре глаз проблеснули странные нотки, будто кто-то больно кольнул его со спины. Не прошло и секунды как они сменились новой порцией ненависти и Радищев резко, хрипло крикнул: — ну так говори же!       В ответ Герману послышались лишь задушенные хрипы, вырывающиеся из зажатого его же рукой рта, когда теплое железо воткнулось в роговицу глаза, протыкая призрачную, «пыльную» радужку и мгновенно помутневший зрачок. Кровь, было, потекла тонкой яркой струйкой по щеке, запачкала белые пальцы Радищева и уже начала капать на колени, но тот не обратил на это и доли внимания. Он лишь с невероятной силой, так, что жертве оставалось только мычать и корчить лицо от боли, прижимал железной ладонью голову к твердой спинке стула.       — Я не знаю, как её звали! — проскулил Шешковский, и тут же Радищев подал руку чуть вперед, сильнее проталкивая нож вглубь глазницы и прокручивая, всё больше превращая глазное яблоко уже в ужасающее месиво из сетчатки, хрусталика, полузапекшейся крови и ресниц с красной кожей век. — Шмидцен! Шмидцен — фамилия отца! Его долги! — кричала жертва, пытаясь хоть как-нибудь пошевелиться, избавиться от разогревающего железа прямо в центре глаза, проникающего всё глубже. — Занимал для каких-то своих нужд! У нас не принято вдаваться в подробности клиента! Наша задача — предоставить средства! — надрывистый полузадушеный голос постоянно обрывался и едва ли можно было различить все слова. — Он прекрасно знал, что подписывает, он знал все наши условия, все принципы, там было!.. Было всё!.. В той бумажке!.. Почти!.. Почти всё!.. Мы давали ему год сверху, год, мы были снисходительны, мы!..       Судорожная речь оборвалась новым взвизгом, когда Радищев резко дёрнулся назад всем телом, занося руку наверх. Нож, дымящийся, покрытый темной запекшейся кровью и какой то слизью, оказался высоко в воздухе, куда только доставала тонкая рука Германа. Сам он закрыл глаза и не двигался — наслаждался. Криком. Тем самым, который можно было назвать высшей мерой отчаяния, когда, слыша его, сам глотаешь вместе с воздухом физическую боль, когда голос кричащего полностью отходит от всего человеческого. Он довольно вдохнул запах пыли, горячего железа и крови, будто самый сладкий в мире аромат, пока Шешковский задыхался от боли, протыкая ногтями израненные ладони (видно, Жулия всё же не просто мило беседовала с ним) и в мучении непроизвольно пытаясь сощурить превратившийся в мясо глаз. Лицо его исказила гримаса подступающего безумия.       — Жалкое, жалкое существо, как легко действует на тебя боль! — в неком маниакальном восторге воскликнул Герман. — Но не волнуйся, это недостаток почти всех людей. Все мы слабы, даже я, бывает, хоть за человека меня многие и не считают, да и делают это вполне обосновано, и те, что говорят образно, и те, что догадываются, — он пожал плечами. — Но вот что действительно раздражает: как же много у тебя самомнения, раз позволяешь себе говорить «мы», — Радищев усмехнулся и кинул запачканное оружие куда-то на стол. — Разве действительно имеешь право ты равнять себя с начальством «Eine Rudel»? Если даже не можешь предоставить мне такую простую информацию! — хриплый голос с каждым словом становился все громче, но не терял своего монотонного, сумасшедшего, властного спокойствия. — Слушай меня, смотри в глаза, у тебя для этого ещё остались возможности. Разве ты не знал всех условий, когда решался на такое сучье дело? Ты знал все принципы этого мира, и не скули так, их никто не должен был объяснять тебе, это исключительно заботы каждого лично. Так что теперь отвечай; и мне, и перед негласными законами. Что? Ну так и вы не предупреждаете о всех последствиях, всё честно, выходит? — на остром лице мелькнула яркая, большая улыбка.       Железный палец со всей силой, подпитываемой нечеловеческим экстазом, переполняющим Радищева, надавил на остатки поврежденного века. Тут же мутное месиво из полупрозрачный радужки, ошметков хрусталика и зрачка, потекло тягучей, вязкой слизью из зияющей по центру кроваво-коричневой дыры.