Герман Радищев. Искупление не предусмотрено.

      Тишину нарушало лишь судорожное дыхание жертвы. Шешковский, как собака вытянув язык, с больным свистом глотал воздух. Из месива на месте глаза уже не текла кровь: раскаленный нож почти сразу превращал алые струйки в грязные темные сгустки, но тот так же корчил лицо и руки — единственное, чем он мог шевелить, прикованный к железному трону.       — Кто был с тобой? — вновь прозвучал переполненный холодной надменностью голос Радищева где-то рядом. Шешковский вздрогнул, испуганно и едва слышно взвизгнув. — Очевидно, кто-то должен был выполнить работу, пока ты… — Герман жестоко оскалился, что-то лязгнуло в его руках.       — Вдвоем нас отправили. Со мной был Нойманн, меня поставили к нему в напарники совсем недавно, и всю работу вообще делал он, я ничего не…       — Молчать, — прервал его Радищев, ткнув чуть ли не в лицо узкой ножовкой, схваченной со стола перед креслом. — Не смей произносить этого, — прочеканил он уже куда спокойнее и строже, опуская оружие.       — Я… Я… — широко раскрытый серый глаз буквально побелел от ужаса, а теперь отнялся у Шешковского и язык — настолько испугал его хриплый внезапный крик спокойного до этого момента Радищева. — Я ведь не знаю того, чего вам нужно… Вам стоило взять Нойманна!.. Он же тоже был там, так почему?!.. — истерика, подступающая всё это время и уже давно сидящая в его горле, наконец вырвалась на свободу.       Он кричал долго, надрывно, превращая свой голос в пустой набор душераздирающих звуков, напоминающих предсмертные вопли неизвестных зверей. Радищев смотрел на него молча, не прерывая, и будто в его тёмных глазах можно было разглядеть нотки сочувствия. Он не торопил, ждал, несмотря на то, что уже хотелось закрыть уши, да и рука, сжимающая пилу, чесалась от желания продолжить работу.       Шешковский постепенно начал успокаиваться — выдыхаться, скорее. Всё отчетливее можно было расслышать слова, хоть они и не становились связнее. До слуха Радищева то и дело долетала одна и та же фамилия: Нойманн. Он не выдержал.       — Нойманн застрелился на месте, видел своими же глазами. Он стоял с пистолетом против троих наших, готов был выстрелить. Патронов было более чем достаточно, кажется шесть или восемь. У нас было бы куда больше трупов, помедли я на минуту, — бледные обветренные губы дернулись в безразличную улыбку. — Напугался, несчастный. Мы с Нойманном уже давно знакомы, когда-то даже работали вместе, — Радищев прокрутил в руке тонкую ножовку, — нужно было видеть его изумление… Такой чистый, животный страх, — Герман с особым блаженством протянул последнее слово и едва слышно засмеялся, прикрыв глаза, точно довольный кот на солнышке. — Но он молодец: шансы свои оценивал трезво, и, кстати, не могу не похвалить, поступил в высшей мере разумно, что застрелился. Профессионал, как-никак, — он снова хихикнул, не в силах совладать со столь прекрасным настроением, — а вот ты и расплачиваешься за глупость. Уж поверь, Нойманн сейчас так же сидел бы передо мной, а я, нужно отметить, предателей просто на дух не переношу…       За мгновение молчания, повисшего после вдохновленной речи, эта беззаботность разом сошла с лица Радищева. Он злобно покосился на Шешковского и в один широкий шаг оказался рядом с ним.       — Но даже его я оценил бы выше тебя! — неровная острая поверхность тонкого зубастого металла коснулась сразу трех пальцев. Радищев наклонил голову чуть набок и немного надавил на ножовку сверху. — Вот эти мерзкие пальцы ты использовал? Сначала отрежу, а потом придумаем, что можно с ними сделать, фантазия у меня богатая.       Он уже даже не смотрел на лицо своей жертвы, а крики доходил до его слуха лишь надоедливым писком. Он управлялся с пилой осторожно, намеренно медлил, надавливал сильнее, но не пилил прямо. Лезвие резало кожу постепенно и долго, скорее царапало, разрывая ткани и пуская всё больше крови, что стекала на железный подлокотник, а оттуда собиралась небольшой лужицей на бетонном полу. В определенные моменты, точно по сигналу, Радищев резко вскидывал руку вверх, рывком не меньшей силы бил лезвием по разворошенным пальцам, за несколько ударов перебивая фаланги. То и дело, проведя эту нехитрую операцию с тем или иным пальцем, он прикасался к осколку бело-желтоватой кости или расковыривал сухожилия, кожу. И вся эта картина каким восторгом отражалась в стеклянно-медовых глазах, что можно было сравнить Радищева с хирургом, проводящим свою первую операцию.       Очнулся Герман лишь тогда, когда в комнате повисла холодная, пустая тишина, не считая тупого звука ударов ножовки о плоть. Он окинул взглядом изуродованные окровавленные остатки кистей; лишь на одной руке осталось два пальца, подрагивающих непроизвольно в судорогах от боли.       — Чего молчишь? Устал? — Радищев бесцеремонно ткнул острым концом лезвия в щеку Шешковского. Его лицо было опущенное и вновь спрятано за грязной светлой челкой. — Ой, вот только не притворяйся мертвым, я же не впервые вожусь с кем-то, вроде тебя! Крови ты потерял недостаточно, а от боли не умирают, в этой комнате уж точно, — он недовольно поморщился, будто оскорбленный, и покосился на небольшой коричневый бутылёк, оставленный на вместе с запачканным липкой жидкостью шприцом. Целью следующего тычка стала свежая рана на месте правого глаза. Жертва слабо дернула головой назад, простонала что-то несвязным шепотом. — Болевой шок? — расстроенно подытожил Герман, кладя пилу на стол.       Он с тяжелым вздохом глянул на кучу отрезанных пальцев, валяющиеся на полу в кровавых пятнах.       — Смотри, — усмехнулся он так слабо, будто заразился обморочном трансом у своего подопечного, — сколько их здесь. Как думаешь, сколько в тебя может влезть? Сколько ты использовал в тот раз? — в руках Радищева, между тем, оказался неизвестный мешочек, который он осторожно держал за самый верх, точно прикасаться к нему было опасно. Он тряхнул его один раз, раздался звон. — Сейчас мы освежим тебе ощущения, а то, кажется, к ножовке ты уже привык, так не пойдет.       Радищев заглянул в полуприкрытый уцелевший глаз. Тот даже не дрогнул, опущенный взгляд по прежнему был прикован к бетонному полу, зрачок серовато-медного цвета широко растекся по белой склере и даже не дрожал, а просто зиял большим слепым пятном, как дыра справа. Герман видел в этом взгляде нечто вроде безумия, или полную покорность, или же смирение. Роль сыграла не столько боль, сколько слова, едкие и удивительно легкие, произнесённые с улыбкой этим бархатистым, удивительно неправильным, слишком хриплым, не просто прокуренным, а физически пропахшим дымом сигарет, голосом. У Радищева и лицо было страшное, что-то всегда отдавало в любой эмоции, в любом выражении, странной грациозной мертвенностью. За это его так и любил Михаэль, да и все члены организации: одно только присутствие Саламандры упрощало любое задание, ему достаточно было молча стоять в своей горделиво-расслабленной позе, краем глаза наблюдая за ситуацией и, в случае чего, прикрикивать на неугомонных отпрысков своей или чужих группировок.       — И всё-таки какая же ты паршивая, жалкая тварь, — произнес Радищев, разглядывая вещицу в своих руках, — настолько, что даже не можешь понять, чего я от тебя хочу. Кто ты вообще? Нет, извини, не так; что ты? Что ты такое, почему ты сейчас здесь? — в ответ ему прозвучала только предсказуемая тишина. Он хмыкнул, достал из мешочка небольшой осколок.       Радищев поднял руку, поставил под тусклый свет лампы, и стеклышко сверкнуло грязным, мутно-бутылочным унылым блеском.       — Не знаешь? Как предсказуемо, как скучно. Ты меня слышишь, ты все еще можешь думать, тебе даже сейчас почти не больно. Это я исправлю, конечно, исправлю вот этим, ну и, разумеется, ещё побеседуем немного, дабы ощущение разума и тела у тебя совпадали. — Герман бросил мешочек на стол, несколько стеклышек высыпались на железную поверхность, но он не обратил на то никакого внимания, уже коснувшись обезображенной руки Шешковского так осторожно, как только могли это сделать железные пальцы. — Ты, по сути, даже никто. Ты никто для людей, ведь «Eine Rudel», если мне не изменяет память, тщательно стирают сведения о существовании своих участников для всего остального мира. Никто для своей группировки… Станут они искать тебя? Думаешь, придут отомстить? Им нет надобности связываться с нами ради кого-то настолько мелкого. Ты даже не букашка — у всех насекомых есть своя роль в природе, а ты же просто расходный материал, вроде пули в оружии. Пуля, которая, к тому же, пролетела мимо. — Радищев, ловко зажав стеклышко между пальцами, надавил на свежую рану, царапая изнутри ткани и кожу. Он действовал осторожно, поистине скрупулёзно, так, чтобы осколок проник глубже в рану и остался там внутри, между обнаженной влажной костью и нервами. Радищев даже не скривился, пачкая свои обожженные пальцы в крови и подкожном жиру. Лицо его выражало полное умиротворение, ровно как и одноцветный, снисходительный, даже слегка успокаивающий голос, словно мужчина выполнял самые обыденные вещи. — Ты не принес им большой пользы. Даже с таким простым заданием не справился, не разобрался с обыкновенным должником. Зато кое-что иное ты смог, сволочь, — хищные глаза жестоко сверкнули, когда Радищев протолкнул новый осколок в следующую рану. — И вас ведь таких миллионы, просто безумное количество ходят по улицам, выполняют свои функции, пряча грязненькие, наимерзейшие душонки за масками праведного поклонения общественному строю, но чуть дай кому-нибудь из вас шанс… Не гадко самим это лицемерие? И каждый день, каждый день жить в таком слабом обществе натуральных тварей-овечек… Ты никогда не поймешь каково это, какая это пытка, я даже немного тебе завидую!.. Простые, приземленные, дешево сделанные куклы!..       Радищев не следил за тем, что делает. Вернее, конечно, будучи мастером своего дела, он не мог не знать действий: исправно прятал под чужую грубую кожу осколки, надавливая на самые тонкие, самые чувствительные, голые части нервов, и доказательством качества работы было обессиленное, смиренное мычание Шешковского. Тот, как раз показалось Герману, даже будто кивал изредка, ну, или же дёргал в судорогах головой, что, в общем-то, не сильно меняло дело. Но вот сколько было уже задействовано осколков, увлекшемуся садисту было всё равно.       Он остановился и замолчал. Грубо сдернув жгут, приковывающий изуродованную конечность к холодному подлокотнику, зажал в кулаке запястье, поднес руку, или же то, что когда-то так называлось, к лицу. Глаза всё так же бешено блестели и казалось, он вот-вот собирался если не попробовать на вкус, то уж определенно, точно хищный зверь, обнюхать торчащие кости, втягивая вместе с запахом жира и мяса нужные ответы.       Однако на деле же Радищев лишь, замерев в такой позе на парочку бесконечность секунд, расслабил ладонь, небрежно бросил желтую кисть Шешковского. Он отвернулся, пожал плечами. Привязывать обратно не было никакого смысла: оставшегося от пальцев не могло хватить для того, чтоб свободно развязать веревки, да и не верилось, глядя на замученное лицо, что тот вдруг мог очнуться и начать предпринимать какие-то попытки. Радищев отошел на несколько шагов, устремив полный многовековой усталости взгляд куда-то либо перед собой в пустоту, либо на что-то за дверью.       — Плохая комедия, — прозвучал его острый голос спустя долгое молчание, когда дыхание жертвы стало чуть различимее, может, даже смелее. — Слишком много действия и катастрофически недостаёт диалогов. — Он все так же не поворачивался и, более того, хоть и стоял на одном месте неподвижно, спрятав руки в карманы и с гордой осанкой, с каждым словом будто всё удалялся, растворялся постепенно в спертом воздухе тусклой комнаты. — И всё-таки вас таких я просто не могу понять. Разгадать эти мотивы… Честно, даже пытаться мерзко, но вопрос невозможно мучит, приходится переступать через себя. — И вправду, всё же ужасно тяжелый был у Радищева голос. Покрытый ожогами, глубоко-глубоко пронизанный горячими метастазами самых разных фантастических заболеваний, вроде лирической гениальной тоски.       Он вздохнул. Хотел бросить очередной короткий взгляд презрение на Шешковского, но посчитал это слишком трудным, лишним. Радищеву вдруг стало невозможно противно вдыхать запах свежей плоти, крови и судорог, а от мысли о том, чтобы посмотреть на орудия пыток его и вовсе передернуло. Детско-первобытный восторг уже исчерпал себя, Радищев выплеснул из себя всё, что хотел, приблизил чувства внутри к состоянию ничтожества — подобное и было целью каждый раз. Иного смысла в этом представлении не было и быть не могло.       Вся информация, которую он с самым примитивным, пошлым актёрским интересом старался выманить из Шешковского, уже была ему известна. Ещё тем вчерашним утром Радищев уже знал о случившемся, знал о том, что его, спустя примерно день ожиданий и бесплодных усилий Жулии, — здесь, правда, он допускал мысли, что такую штуку предпочтут отдать Себастьяну, а может, и Эдварду, — его позовут «решить парочку вопросов». Он знал, как будут звать жертву, знал, откуда она, всю подноготную и в целом обо всех обстоятельствах преступления тоже уже имел сведения. Во всяком случае те, что нужно было Михаэлю, полиции и всем остальным «официальным». Такие пустяки для Германа ничего не стоили; читать мысли он, конечно, не умел, зато среди его покорных тайных слуг были по-своему способные и на подобное.       Одного он не сейчас не знал, но взгляда на «экземпляр» ему хватило, чтобы в который раз разочароваться в надеждах и упрятать их как можно дальше до следующего случая, что, вероятно, мог случиться через месяц, год, пять лет, никогда… Последнее, несмотря на наибольшую желанность для Радищева, звучало чересчур сказочно — да уж, всегда ублюдки, подобные Шешковскому, будут ходить по улицам и попадаться раз за разом. От этого было горько, горько и обидно за справедливость, её почти смертельную болезнь.       Но горько становилось, когда у Радищева были силы задумываться, а сейчас — почти безразлично. Невыносимая, алчная жажда и любовь к собственным мыслям вполне были подавлены Германом на короткое время этим садистским торжеством. Хотя любопытство всё ещё и прожигало внутри — этого ощущения было недостаточно. Горячее в самом прямом смысле сердце, ну или же то, что было на его месте, подавало всё готовым до кипения и дыма, но так же быстро остывало, и трудно было воспринимать легкое покалывание от едва теплых чувств после болезненных ожогов кипяточной тоски.       — Выдохни, я больше не намерен трогать тебя. Ты мне наскучил. Плохой из тебя собеседник, — Радищев каждый раз произносил эту фразу, ибо за несколько лет никто так и не удовлетворил его. Кто-то был разговорчивее, лелея глупую надежду на спасение, и чуть-чуть приближался к недостижимой цели потешить больное любопытство садиста, кто-то же оказывался совсем подобен куску мяса, бесполезен. Впрочем, Герман всё же с удивлением пожал плечами и едва слышно добавил: — и зачем я вру?       Знал Радищев и дальнейшие действия. Он сообщит Михаэлю, что все прошло «в высшей мере гладко», запрётся в своём кабинете и пару часов будет «составлять доклад», уже спрятанный в тайнике стола.       На деле он потратит пару часов на размышления и собственные попытки создать ответ на этот вопрос из множества других таких же загадок его жадной философии, подсознательных, берущих свое начало из желания повесить замки на действительно волнующие Германа вещи. Ответ на этот ненужный, но вполне занимающий на какое-то время ребус он будет искать, воспроизводя в голове картинки серых глаз, записи криков и истеричных стонов. Может, какие-то выводы даже сделает, но те будут настолько незначительными, что и…       — Я не знаю, — тихие слова Шешковского заставили Германа тут же обернуться, внимательно, даже слегка учтиво, хоть и не без должного презрения, посмотреть на того, — не знаю, что именно стало причиной такого желания… — он не поднимал головы, казалось, наоборот сжимался, — это очень странное чувство… Она… Она…       Радищев не цокнул языком, не выдал очередную надменно-язвительную фразу на сумбурные мысли заикающейся жертвы. Он ждал. Но тот молчал больше минуты — Герман заволновался, будто что-то ускользало на его глазах.       — Её звали Ют Шмидцен, ей было семь, — Радищев, несмотря на внезапную дрожь в руках и голосе, старался говорить тихо, боясь спугнуть вдруг неожиданно «воскреснувшего» Шешковского. Впрочем, ничего особого Герман не ждал и сейчас, несмотря на удивление в его слегка ожившем грифельном лице. Он склонил голову. Блондин молчал. — Сам Шмидцен был вдовцом, поклонникам азартных игр, тебе ведь известно? Неудавшийся предприниматель, какой-то мелкий лавочник. Он разорился ещё до смерти жены и до сих пор, до самого конца, не выкарабкался. Ужас, да? — Радищев негромко, грустно хмыкнул.       Ни для кого в комнате почему-то совершенно не было странным, что он, охотник и палач, с таким энтузиазмом творящий пытки ещё секунду назад, вдруг будто сам стал допрашиваемым, таким же смирным и осторожным, как сидящий на железном кресле.       — Девочка нигде не училась, он забрал её из гимназии полгода назад, не мог оплачивать обучение. Он почти и не обращал внимания на неё, от этого ещё печальнее, что ей пришлось расплачиваться за всё вместе с ним. Даже больше, — он злобно сверкнул глазами, но от оскала и шипящего оскорбление удержался. — Даже со всеми этими знаниями я, признаться, был удивлён, когда обнаружили труп. Слишком ужасно выглядела её одежда. На ней ведь было совсем легкое, почти просвечивающее из-за почти рвущейся ткани домашнее платьице… Помнишь, какого оно было цвета?       Шешковский отрицательно дёрнул головой, морщась от того, что висящий лоскуточек века шевельнулся следом.       — Глаза помню… — едва слышно выдавил он из себя тяжелым шёпотом. — Совсем светлые, серо-голубые, большие… Влажные…       — О да, от слез, наверное? Удивительно, почему же она плакала? — поразительно сухо и безразлично прибавил Радищев, в вопросительном нетерпении приподняв брови.       — Она… Она как будто бы сама хотела этого… Она сама осталась, я никого не принуждал!.. Ты бы только знал, как провоцирует наивность!.. Разве тебе никогда не доводилось спать с девственницами? Ты не видел их испуганные, доверчивые взгляды, не чувствовал власть? Разве не было так сладко отбирать что-то такое сокровенное, понимать, как много ты решаешь в этот момент? Ты ведь… Ты, мужчина, должен понимать, о каких ощущениях я говорю! Просто когда у тебя в руках в такие моменты собрана огромная власть, делай с ней, с её телом, что захочешь! Это маленькое тельце, светлая кожа, ты водишь по ней пальцами, царапаешь ногтями, а она, вся она, такая маленькая, такая мягкая, послушная! То, как она дрожит, смотрит, стонет от боли и наслаждения, как!..       Радищев стиснул зубы до боли и странного скрипа где-то в голове. Он чувствовал, как трясти начало ещё с первых слов Шешковского, и, пожалуй, поначалу он даже просто не мог шевельнуться. Слова того четко доходили до слуха, каждое так точно врезалось в мысли, несмотря на то, что жертва едва мямлила свою «исповедь». Только смысла их Радищев не мог осознать, слишком тяжело было бы слышать всю правду — сбором пазла он займется после. Ответ на один из вопросов был получен. Мерзкий ответ, совершенно отторгающий. Настолько, что даже хватило на новую вспышку пламени в, казалось бы, притухшем на время костре Радищевского разума.       Предсказуемо, предсказуемо тошнотворно, а что ещё можно было ожидать от мерзкого педофила?       — Мне стоит извиниться перед всеми людьми за то, что смел равнять тебя с ними. — Радищев со всей силой пнул каблуком в область паха связанного, отчего тот пришибленно заскулил, кусая собственные губы до мгновенно выступившей крови. Герман чуть отклонился назад и повторил удар ещё несколько раз. В завершение он не убрал ногу, а подался вперед, надавив всем своим, пусть и небольшим, но вкупе с разгорающейся ненавистью дающем просто огромную цифру, весом.       Он сделал шаг назад, шумно вдохнул, подавляя нервную судорогу, но тут же, не думая, а повинуясь одному только желанию растерзать сидящего напротив живьём, кинулся обратно к Шешковскому и вцепился руками в его плечи. Правая была почти бесполезна, но левая давила всё сильнее, и Герман готов был отдать что угодно, только бы она смогла надавить с достаточной силой, чтоб раздробить кости. Но на это силы протеза все же не хватало, и Радищеву оставалось лишь, поджав губы, смотреть, как педофил корчился от самой примитивной боли.       — С тобой стоило бы сотворить в тысячу раз больше, чем я сделал, — голос Радищева по прежнему выражал полное спокойствие, разве что теперь в нём появились более горячие, острые нотки сдержанного необъятного гнева. Сам же он так же дрожал от ярости. Крупная дрожь была ощутима и видна со стороны, ему самому уже стало больно от того, как сильно он впивался пальцами в руку Шешковского, но отпустить того, дать хоть секундную поблажку, он не мог себе позволить. — В глаза смотри, сука, смотри так же, как ты смел смотреть в те глаза, пока насиловал её!       Радищев отпустил одно плечо и грубо схватил связанного за волосы, дернув его голову так, что в кулаке точно осталось несколько прядей.       Казалось, последующая «игра в гляделки» длилась бесконечно. Шешковский едва держался, и то, лишь от подсознательного чувства, что отводить взгляд ему ни в коем случае нельзя, иначе — всё, конец. Это правило сразу же установили глаза Германа. Жуткие, жуткие у того были глаза, эти два камушка янтаря, явно лишенные разума в привычном людском понимании. В них, темных, блестящих от пустоты, тончайшей паутинкой были разлиты странные золотисто-красные линии, точно тонкие лучики солнца, такие ласковые, теплые, горячие, сжигающие в такие моменты последние остатки чужих сознаний. Такие глаза, с ядовито прекрасными разводами, были только у одних существ. Шешковский вздрогнул и прошептал одними губами: «бездушный». Единственное и последнее, что он запомнил и смог.       Сам Герман этого даже не заметил. Он видел вовсе не этот единственный серый, помутневший от ужаса глаз. О, нет! Ему представлялась совсем другая картина, другие лица. Их было множество, и галлюцинации неудержимым вихрем сменяли одна другую, вновь и вновь повторяя перед мужчиной знакомые образы, отзывающиеся кипятком в венах и болью под ребрами. Страшно ему, впрочем, несмотря на весь тот спектр тошноты и дрожи, что вызывали воспоминания, не было. Уже давно не было, и, сиди хоть один из рожденных памятью людей сейчас здесь на месте этого никчемного Шешковского, Герман был бы только в ещё большем восторге, с настоящим, а не мимолетным, вызванным обычной скукой, наслаждением, вытворяя с их телами всё, что только придет на его извращенный, поломанный ум.       Оба молчали. Странное то было молчание, тягучее, с запахом крови и чего-то кисло-сладкого. Слегка подташнивало, но Радищеву даже нравилась эта щекотка в животе.       Он почти не дышал, а в голове теперь уже было совсем пусто, мысли перегорели, как лампочки. Стало так тихо, спокойно, и очень тяжело, но тяжесть эта была слишком знакома Радищеву. Та, от которой невозможно избавиться на раз, которую невозможно подчинить, и потому он, несмотря на ноющую боль, даже не допускал мысли о том, чтобы что-то сделать — невозможно было.       Герман бросил короткий взгляд сперва на изуродованное лицо, после — на окровавленные остатки кистей, машинально пиная носком ботинка один из лежащих на полу пальцев. У него, маэстро боли и людских страданий, просто не было сейчас ни идей, ни желания предать Шешковского какой-то особо извращенной, долгой смерти. Он мог бы заставить того глотать собственные трубленные пальцы, один за другим, пока тот не задохнется; мог бы вспороть ему грудь, медленно разрезая ребра и добираясь до самого вкусного; мог бы вколоть ему коктейль из нескольких наиинтереснейших препаратов в вены; мог бы постепенно срезать с него кожу, чтоб тот умер от потери крови; да даже расчленить, в конце концов… Но просто не хотелось. Он ужасно устал, сам пока не понимая, физически, или же эта усталость была глубже. Да и снова не было разницы, снова не хотелось думать.       Он сильнее сжал прядь светлых волос, ощущая, как на пальцах остаётся чуть жирная жидкость. Принюхался. Керосин; Жулия и сама знала, что закончит дело, как всегда, он, вот и оставила небольшой подарок. Краюшек тонкой бледной губы дрогнул в кривой, слабой усмешке.       — Встретимся в аду, — Радищев разжал пальцы, когда первые языки пламени обхватили соломенные пряди. Он медленно отстранился назад, прикрыв глаза и даже не удосужившись поймать горящий от ужаса взгляд Шешковского.       Герман знал, что тому не будет так больно, как хотелось бы, — вколотые ещё во время обморочного состояния жертвы вещества должны были как раз сработать, — а потому подобную смерть вполне можно было считать мягкой. «Я же не совсем сумасшедший изверг», — с короткой усмешкой подумал Радищев, возвращаясь к столику с предметами и двигая его к стеллажам. Уберет после, да и вовсе не он — пусть этим занимаются остальные, он свою часть работы выполнил, возиться с мелочами ему ни к лицу, да и запах паленой плоти его изрядно раздражал, так что хотелось уйти отсюда поскорее.       Не было никакого желания досматривать драму до конца, Герман и так видал слишком много обгоревших трупов за свою жизнь, от одного пропущенного он ничего не терял. И за последствия он не волновался: всё в комнате было железным. Даже рука, на которую он уже натягивал черную перчатку.       В конце концов, он сам же себя убеждал, что делает очередное доброе дело — даёт Шешковскому умереть в полном одиночестве, без посторонних глаз. Такая возможность в нынешний век выпадает далеко не всем, можно считать её редкостной удачей.       Жертва, между тем, кажется, опомнилась. Во всяком случае Герману казалось, что он слышал крики, но сегодняшнюю дозу этих сладчайших звуков он уже получил, и больше те его не интересовали. Пусть сгорит себе, всё равно он теперь бесполезен. Кожа и волосы обгорят за пять минут, потом пламя перекинется на подкожный жир, и тот будет пылать ещё долго, точно свеча. Сгорят мышцы, потрескаются кости… Часов семь, и от тела останутся одни лишь зубы, да горстка пепла. Тогда можно будет отослать сюда кого-нибудь из «мышек», чтоб те разобрались со всей черной работой. Хотя, скорее всего, Жулия с Себастьяном захотят прибежать сюда пораньше — для них это всё шоу.       «Надо бы занять этих детей чем-нибудь, пусть уж дадут человеку спокойно умереть», — подумал Радищев, пожимая плечами.       Тяжелая дверь захлопнулась за ним.