Герман Радищев. Искупление не предусмотрено.

      — Жучка, кофе, — вальяжно протянул Радищев, падая на диван и, со вздохом наслаждения и хрустом где-то в позвонках, откидывая голову на мягкую кожаную спинку. Всё тело болело после недавней вылазки, а эта новая работа, — настоящая пытка! — лишь дала повод головной боли стать сильнее.       — Сколько я могу говорить: если ты, Радищев, наш «одаренный», это не значит, что я буду прислуживать тебе по малейшему поводу! Ты, конечно, капитан, но только условно! — мгновенно раздался высокий, до невозможного резкий голос девушки у самых каштановых кудрей.       Радищев поморщился, едва остановив себя от порыва зажать уши руками.       — Одной ложки сахара будет достаточно, молока не нужно, — Герман приоткрыл один глаз и с выражением хитрого прищура глянул на красное личико Жулии. Трудно, конечно, было понять, что именно стало причиной столь интересного цвета: огромное и невинное возмущение, какое посещало девушку каждый раз, стоило ей только встретиться с Радищевым, или же её любовь к чересчур ярким румянам? Герман, разумеется, сразу предпочел поверить во вторую мысль и не усложнять себе жизнь. Удовлетворенный, он спокойно прикрыл янтарные глаза обратно.       Жулия что-то пробормотала в ответ намеренно неразличимо, — всё-таки серьезно перечить Радищеву едва ли решался сам Шольц, а еще более высокопоставленные, но менее знакомые с «небезызвестным талантом "Gruppe G"» лица вовсе предпочитали, повинуясь подсознательному желанию жить, стоять в стороне, создавая иллюзию контроля, а на деле же давая Михаэлю полное право самому командовать, — разбираться, — с Радищевым. Потому-то, собственно, Герман чувствовал себя человеком, — пусть это определение и мало подходило ему уже несколько лет, — удивительно свободным.       Бледные губы дрогнули в расслабленной улыбке: Радищеву вдруг ужасно захотелось подразнить Жучку, заставить её повторить своё негодование отчетливее и громче, чтоб та начала разрываться между своей безобидной натурой и желанием хорошенько врезать по «миленькому личику Геры». Очень уж ему нравилось, как она в подобные момента забывалась, отводя ярко-зеленый взгляд в сторону, а её голос, на самом деле куда грубее, спокойнее и ниже, чем она выдавливала, становился в таких случаях для Германа... Сносным, отдаленно напоминающее даже нечто приятное — так всегда отзывался об этом в своей голове он сам.       И лишь стук каблуков, когда девушка быстро зашагала по направлению к выходу, да тяжелая усталость, заставили Радищева отказаться от своей потехи в виде маленькой искорки чужого возмущения.       Герман прекрасно знал, что минут через пять может рассчитывать на свой заслуженный кофе. За иным уйти Жулия не могла.       Сцена, только произошедшая, была отнюдь не новой, а повторялась уже в сотый раз. Действительно, Герман, известный и под позывным "Саламандра", и как капитан "Gruppe G", по многим критериям был вторым после Шольца человеком. И, пускай обстановка в этом местечке была дружеская, всё же Радищева привыкли слушаться, а уж тем более Жучка, имеющая особые взгляды на старшего коллегу. Она в целом была чрезвычайно мягкой, доброй, и, как могут только подобные ей женщины, заботливо-сострадательной ко всему живому.       — Герман! — пронесся громкий, твердый, но совершенно беззлобный голос Михаэля, от чего, впрочем, Радищев, успевший порядочно расслабиться, вздрогнул. Правая рука непроизвольно дернулась в сторону, так, что Герману пришлось прижать её к телу второй. Несколько секунд он, широко раскрыв глаза в определённой вариации настоящего ужаса, смотрел вперед, и только после этой короткой заминки, тихо выругавшись и прокашлявшись, принял прежний напущенно-спокойный вид. Очень уж нравилось ему играть именно такую роль.       Взглянув на спокойное, вопреки тону, лицо появившегося Михаэля, Радищев слегка выдохнул. Почему — он не знал. Страшно ему всё равно не было: отчитывали серьезно лишь пару раз за все годы службы, причем всегда Герман заранее понимал, что натворил нечто совсем из ряда вон выходящее. А в те моменты, когда Шольц готов был всё крушить, убивать и прочие подобные рутинные дела, настроение того сразу же угадывалось по электрическому напряжению в воздухе и легкому дрожанию земли, примерно на уровне трёхбалльного землетрясения.       — Опять ты, бессовестный, — Михаэль всей своей тучной фигурой плюхнулся на диван рядом с Германом, — убил допрашиваемого. Вот никак не пойму, что ты к ним так суров? Слишком критично понимаешь фразу: “доведи до конца”, не находишь? — с доброй, даже будто отеческой улыбкой, похлопал он брюнета по плечу.       Радищев поджал губы, скидывая чужую руку. Он демонстративно отряхнул ткань пиджака, чем вызвал лишь очередной насмешливый вздох со стороны начальника. Радищев, однако, не полностью притворялся: ладонь у Михаэля действительно была широченная, как сам мужчина, тяжелая, и хрупкому Герману не то что бы становилось приятно от этих дружеских травмоопасных жестов Шольца.       — Не опять, а снова, — на родном языке пробурчал Гера, в последний раз со своей вычурной грациозностью проводя пальцами по плечу, а после, подняв голову и повысив тон, вернулся к немецкому: — из них выжата вся информация и душа к концу работы, так что не вижу смысла оставлять очередное мерзкое тело. Вот Вы ведь избавляетесь от упаковки той же еды? Здесь практически то же самое, ничего особенного, — голос Германа звучал как обычно: протяжно, развязно и нагло, с пафосом и ужасно лениво, до мертвенности, будто всё в этом мире давно перестал его интересовать. — К тому же, — он глянул прямо в серо-голубые глаза Шольца, сверкнув намеренно искусственной улыбкой, — Вы знаете, что моя работа стоит дорого. Одних денег недостаточно.       Герман скрестил руки на груди и откинулся обратно на спинку дивана. Он и сам не знал, откуда и к чему здесь был этот прилив демонстративного нахальства. Наверное, то было послевкусие от разговора с Шешковским, хоть Герман и твердил себе, что ему всё равно, и те слова были очередной развлекающий безделушкой.       Шольц внимательно посмотрел на острое лицо: на то, как подрагивали опущенные густые ресницы, как Герман чуть поджал губы, на которых красовалась парочка свежих кровавых подтеков от нервной привычки Радищева кусать их. Михаэль знал его слишком давно и слишком хорошо, чтобы не заметить: того что-то волновало. То, чего не было часом ранее, в их последнюю встречу. Герман, на самом деле, не так редко возвращался после работы именно в похожем состоянии, но редко оно достигала сильного эффекта. Чаще то было легким впечатлением. И Михаэль, зная, как любил Саламандра казаться безразличным ко всему земному, не смел трогать его по «пустякам».       И всё же, в этот раз не обратить внимание на излишнюю даже для Германа бледность, на сдерживаемую тревогу в каждом его вдохе, было невозможно. Михаэль подвинулся к хрупкой фигурке и приоткрыл рот с целью сказать что-то молчаливому собеседнику.       — Herr Scholz! — ворвался вперемешку со стуком каблуков звонкий голос вернувшийся с чашкой кофе Жулии. — Добрый день. Давно Вы здесь? С самого вечера Вас не видела, не думала, что Вы уже вернулись.       Шольц на мгновение нахмурился, а короткие, густые серебристо-медовые брови двинулись к переносице. Он бросил последний взгляд на Радищева и мило, даже почти по-настоящему, улыбнулся вошедшей.       — Здравствуй, здравствуй. Не так давно, пару часов назад, — он проводил девушку глазами от входа. Увидев кружку в её руках, он спросил с очередной усмешкой: — опять он гоняет тебя? Бессовестный, ну, бессовестный! — глаза Михаэля по-лисьи блеснули и он, виновато приподняв брови и помолчав пару секунд, продолжил: — можешь и мне принести чашечку?       Визг недовольства Жулии смешался с громким несдержанным смехом Радищева, который, пусть и соизволил с возвращением коллеги приоткрыть всё тот же темно-золотистый глаз и даже следил за короткой беседой, но всё равно казался спящей статуей.       Девушка испуганно фыркнула и замолкла, дёрганным движением поправив край клетчатой юбки.       — Хорошо, хорошо, извини, — замахал руками смущенный Михаэль, пытаясь сразу успокоить всех, — просто шутка. — Он улыбнулся ещё сильнее. Мелкие глаза почти полностью утонули за большими мягкими щеками.       — А мне принесла, — Герман с довольной улыбкой потягивался. — Непорядок, Herr Scholz, подчиненные не слушаются. — Он наклонился к столику, на котором покоилась теперь небольшая чашка кофе. Посередине черной жидкости красовалось едва заметное сердечко, нарисованное шоколадным сиропом. Мужчина тут же скорчил приторно милую гримасу. — Оу, Жучка, как это мило.       Жулия скрестила руки на груди, демонстративно топнув ножкой и надув пухлые алые губы. Весь её вид так и пытался сказать: как же ты, Радищев, меня раздражаешь! Впрочем, сама она знала, что услышит подобную насмешку Германа, ещё когда стояла у кофемашины и на самом деле была не просто готова, но и не против.       Михаэль лишь небрежно махнул рукой с негромким смешком.       Тишина стояла несколько секунд, пока Герман, с наслаждением вдохнув горько-сладкий запах, делал несколько глотков. Жулия от такой картины всегда морщилась: Радищев просил подавать напиток как можно более горячим, она не перечила, кипятила воду до максимума. И каждый раз ей было больно смотреть на то, как тот сразу, не давая кофе и секунды остыть, отпивал приличную часть кипяточного напитка.       — Так! Ну? Что там у нас? Какие результаты? — громко отчеканила Жулия. Недовольство и недоумение в её лице разом испарились. На их место пришел искренний интерес, который она больше не имела сил сдерживать.       Жучка, снова поправив юбку, но на этот раз с грациозным кокетством, присела на подлокотник дивана со стороны Радищева.       Жулия Алвес Дулсе была весьма интересной девушкой как характером, так и внешностью. Она была высокой, выше Германа сантиметров на десять, а уж с её любовью к туфлям на каблуках и того больше. Герман, немного уязвленный таким «превосходством» над ним, не упускал возможности пошутить о том, что флирту Жулии ни в коем случае нельзя верить, ведь у неё уже есть любовь всей жизни — её противно цокающие каблуки.       Увидев девушку раз в толпе, уже нельзя было перепутать с кем-либо другим, ибо вся её внешность, от лица и до тех самых туфель, так и кричала: "это я! запомните меня! Вот она — я, я единственная и неповторимая!". Многих из компании, в которой крутилась Дулсе, смешил этот её стиль. Герман, например, находил его попросту жалким и, как один из самых близких друзей девушки, при возможности напоминал ей о своём ценном мнении. Однако даже он не мог не отмечать, что сама по себе Жучка была симпатичной. Её огромные зеленые глаза всегда сияли каким-то особенным, сумасшедшим, в самом хорошем смысле этого слова, блеском. Взгляд был то наивным, то до ужасного наглым — вернее, всё, всегда и сразу. Сама она напоминала капризного ребенка, с этим своим маленьким, вздернутым к концу носиком, мягкими даже при остальные худобе щеками и пухлыми, круглыми губами.       Вопреки натурально миловидности, Жулия была просто чудовищно яркой, вполне могла бы заменить собой диско-шар или ослепить парочку несчастных. Ядовито-яркие красные волосы, всегда завитые странным Жулиным способом и от того довольно хаотично торчащие в стороны; пестрый макияж, нанося который Дулсе определенно не думала о цветах и их сочетаниях, а брала просто первые попавшиеся оттенки; и вызывающе яркая одежда, точно отобранная у героини фильма про девяностые в России — всё это создавало ей образ девушки… Определенного поведения. И это суждение было вполне справедливо во всех смыслах — белой овечкой Жулия совершенно не была.       Её мало волновало, что говорили люди, будь то перешептывающиеся на улице случайные прохожие или тот же Герман. Она нравилась сама себе, во всяком случае у окружающих был повод так думать, а больше ей ничего и не было нужно.       — Кстати! — воскликнул Михаэль, вновь хватая несчастного Германа за плечо. Тот лишь бросил печальный взгляд на кружку с мыслью о том, как же ему повезло успеть поставить её на стол. Лишние ожоги Радищеву были не нужны, хватало. — Милый мой, почему работа не закончена, а ты здесь? Мне же нужен отчет и как можно скорее! — по приятному тону голоса было прекрасно понятно, что Михаэль шутит, но Герману, едва подавляющему желание вырваться из чужой хватки как можно скорее, было совершенно не смешно. Он выдавил улыбку, вполне сносную, но по-радищевски ядовитую. — Шучу, шучу, — тут же на всякий случай пояснил Михаэль, приняв это за недоумение, — но ты всё-таки расскажи нам в паре слов, что он тебе поведал?       И Шольц, и Жулия, точно сговорившись, разом посерьезнели и обратили всё внимание на Германа. Он фыркнул — очевидно, перспектива стать из допрашивающего допрашиваемым ему не могла нравиться. Более, он вдруг ощутил ужасный прилив отвращения. К Шешковскому, к этим двоим, вовсе к себе самому — этого Герман не знал. А даже если бы попытался разобраться, то пришел бы к удивительно простому выводу: ко всему и ни к чему. Просто натура у него была такая, с вежливым презрением в венах.       Герман, на самом деле ужасно уставший, — такие всплески эмоций и жестокости вытягивали из него все силы, — чувствовал себя, как в трансе. Он просто недоумевал, откуда взялась эта дрожь по всему телу, ощущающаяся жжением в венах.       Чувство-то само по себе было знакомо. Но только вот причиной ему Герман привык считать тяжелые физические увечья, когда кипящее подобие крови капало на землю из глубоких ран, дымясь и доставляя раненному элементалю невыносимую боль. Сейчас же Герман просто отказывался соглашаться с тем, что рана действительно могла быть. Старая, не физическая, но от того лишь хуже. Отказывался понимать и верить, что что-то могло встревожить так глубоко засунутые воспоминания.       Непонимание всегда злило его.       — Herr Scholz, но как же официальная тайна?! — воскликнул с хриплым раздражением Радищев, скидывая с сплеча чужую руку и вскакивая на ноги. Несмотря на все усилия Германа казаться человеком, эмоции которого целиком и полностью были подвластны ему и только ему, огненное «сердце», подобное вулкану, ничуть не желало подчиняться хозяину. — Всё будет в протоколе! — он сунул руки в карманы бордовых брюк и сделал несколько широких, уверенных, но совершенно бесцельных шагов.       Он остановился у большого окна, закрытого пластмассовыми серыми жалюзи. Осторожно раздвинул пальцами ламели и глянул в щель, намереваясь игнорировать в ближайшее время присутствующих в комнате.       Взволнованная и даже слегка обиженная Жулия привстала с подлокотника. Несмотря на броскую, приторную внешность, в её повадках и движениях проглядывалась истинная натура: она была осторожна, даже будто запугана чем-то очень давним, каждый жест её был мягок, даже когда та, возмущаясь, махала руками и топала худой ножкой.       На женском лице читалась борьба эмоций и одного сухого вопроса — искренней детской обиды и “почему, Гера?”. Она тут же присела обратно, поджимая губы. Было заметно, что вопрос в этот раз победил, и теперь девушка пыталась решить, что же случилось с Радищевым за последние несколько часов. А уж то, что что-то случилось, было ей очевидно — обычно Герман первым же и наведывался ко всем, дабы с восторгом поведать о том, как жалобно скулила очередная жертва и какие есть последние новости.       — Ах, да, — внезапно спокойный голос Шольца совершенно не подходил под напряженную обстановку, — Жули, собери, пожалуйста, остальных. Нужно кое-что обсудить.       Зелёные глаза сверкнули странным огоньком. Это не было похоже ни на осознание, ни на злость, ни на вдохновение. Нечто другое, что, впрочем, тут же исчезло. — Да, конечно, — закусив губу, полным таинственного понимания голосом ответила она и поспешила к выходу. Правда, перед самой аркой Дулсе замерла, постояла с секунду, будто хотела что-то ещё сказать, и тут же скрылась из виду.       — Ты ведь не… — начал Шольц, как только стук каблуков стих.       — А почему нет? Пусть посмотрит, — перебил Саламандра, по прежнему не поворачиваясь, — он теперь совсем безобидный. Лежит себе, догорает. Красивое, между прочим, явление — когда что-то горит. От трупов вонь только стоит… Но, думаю, её духи в таком-то количестве эту гарь перебьют, так что волноваться не о чем.       Радищев повернулся и, приняв свою обычную расслабленную позу с приподнятой горделиво головой, внимательно посмотрел на начальника.       Тишина продлилось недолго. Молчать в присутствии Михаэля Герману всегда было неловко, почти невыносимо, а потому он, кашлянув пару раз и поправив янтарную брошь, как бы невзначай начал:       — В последнее время больно много активности, — он скривил губы и косо глянул в сторону, — "Рудэлы" часто дают о себе знать. Чего только одни их шумные вылазки стоят… Конечно, спокойно никогда не было, но ведь в разы меньше, у нас едва ли были проблемы. А, ведь, собаки лают к покойнику, — Радищев с нервными нотками усмехнулся собственному каламбуру. — Их новое руководство держит совершенно иные цели и, кажется, меняет карты, возможно, даже вид игры. Больно похоже на засаду. Даже этот Шешковский… Он казался на вид совершенно ничтожным, но…       Герман куснул островатым клыком подушечку пальца. Кровь жертвы запеклась быстро и сейчас была лишь темным пятном на белой атласной ткани, но вкус всё ещё чувствовался. Было в привычном железном оттенке и что-то горьковатое, но Герман, несмотря на брезгливость, даже не поморщился, лишь коротко подумал о том, что следовало бы сменить перчатки.       Он помолчал недолго, продолжая рассуждения о Шешковском у себя в голове.       — Пока что… Лично у меня ощущение, что они удивительно слабы. Не может же оно в действительности так быть? Но если я прав... Нужно отметить, что, когда один из гигантов терпит определённые трансформации, оно отдаётся взрывной волной по конкурентам-коллегам. Это опасно. Кто знает, вдруг они надумали сотрудничать с этими цирковыми праведниками, — Радищев фыркнул, выражая пренебрежение, без которого не мог упоминать об "Allianz der reinen Motive". — Конечно, выглядят что те, что другие, просто смехотворно, а уж “Krähe” точно не снизойдут до сотрудничества с кем бы то ни было… Но если, если вдруг, нам всё-таки стоит побеспокоиться и вмешаться. А Вы-то что думаете обо всём последнем, позвольте? — наконец обратился он к Михаэлю с вниманием ученика, смотрящего на преподавателя нелюбимого ему предмета.       — Я думаю, — Михаэль вальяжно откинулся на спинку, закидывая одну тучную ногу на вторую, — что твой кофе скоро остынет, и будешь ты ворчать ещё пару часов, — он прикрыл глаза, казалось, даже не услышав недовольного хмыканья Радищева.       — Подогрею, не проблема, — сердито буркнул тот, но на место вернулся, даже сел совсем рядом с Шольцем. — Вы, на самом деле, меня поражаете, — Герман зажал ладонями кружку и, согнувшись и уткнув локти в собственные бедра, держал её перед самым лицом, вдыхая сладкий запах и обжигающий пар, — как легко Вы к этому всегда относитесь, — его хриплый голос вдруг стал удивительно тихим и грустным. — А если я вдруг устану? Если… Иногда даже кажется, что Вы полностью полагаетесь на меня, и только на меня, — он резко глянул на Шольца, на умиротворенным лице которого промелькнула улыбка, — нет не смейтесь! В этом есть доля правды!       — Милый мой мальчик, — начальник зашевелился. Снова он растягивал слова в излюбленной поучительно-ласковой манере, так сильно влияющей на Радищева. — Ты абсолютно прав, как и всегда.       В комнате повисла неловкая тишина.       — Вы знаете Вéрценга лично? — пожав плечами, вдруг спросил Герман, да так, будто уже знал ответ, и было в порядке вещей, что Михаэль водит знакомство с новой главой вражеской "Eine Rudel".       — Разумеется, знаю. И, как бы обидно для тебя не звучало, но именно нас они не трогают, значит, остальное не так важно пока что.       — А работу подкидывают — значит, ещё и выгодно, — закончил Саламандра с тяжелым вздохом. — И плевать на ни в чем не повинных жертв, пусть дальше убивают и вербуют… — он настолько понизил голос, что Шольц не услышал даже на таком расстоянии. Или же как минимум тактично сделал вид, что не расслышал. — А если не про одних этих? — добавил брюнет гораздо громче, — Сейчас в целом не спокойно…       — Это уже иной вопрос, — Шольц открыл глаза и, точно в немой ответ Герману, тоже вздохнул, — здесь уже тревожнее. Самую большую опасность могут составлять наши ближайшие союзники. Ты ведь и сам заметил, что правительство всё больше ограничивает нас в действиях, — он тут же заметил лукавый взгляд Радищева и, поняв, что тот думает о предыдущих четверых, с которым довелось играть, точно с Шешковским, сам поддался приятным воспоминанием с недавних вылазок. — Да и обращаются уже не столь часто за помощью. Делают вид, что БФФ и полицейские органы способны справляться самостоятельно. Конечно, это не так, выбора у них пока нет, так что какие-никакие гарантии мы имеем. Но кто знает, как долго эта их зависимость от нашей помощи продлится… Может, сегодня мы помогаем им с грязной работой по обеспечению защиты всего населения, а завтра нас самих всех пересажают.       — Блеф, — уверенно подытожил Радищев, — чистой воды прием. Очевидно же, что дело в последних слухах, взволновавших всех человечишек. Конечно, правительству сейчас нужно делать вид, что отношение к нам, жутким и ужасным “бездушным”, да и к прочим магическим тварям, они не имеют. Словом, как только все забудут и успокоятся, сами же приползут к нам на коленях. — Герман помолчал с несколько секунд, а после, медленно переведя взгляд на собственное плечо, приподнял брови в недоуменном неудовольствии. — Herr Scholz, при всём моем уважении, позвольте спросить: Вы теперь используете меня ещё и как обогреватель? Я требую прибавки к зарплате!       Действительно, вновь широкая с розовыми пальцами ладонь покоилась на худом плече Германа, а Шольц чувствовал под рукой лёгкое тепло, едва просачивающееся через плотную ткань рубашки и жилета.       Шутка это была из тех, что называли старыми, как мир, но Михаэля смешила каждый раз. Его в принципе смешило очень многое, но эту шутку разделяли и прочие из "Gruppe G". Иногда даже претворяли её в жизнь, шуточно прося Германа или согреть кого-нибудь замерзающего, или подогреть блюда. Или вовсе перекладывали на него обязанности зажигалки. Не считая демонстративных вздохов, он чудесно справлялся.       Герман был из особого разряда "магических тварей", кому «посчастливилось» называться элементалями. Из тех, кого боялись больше всего, но вместе с тем и почитали едва ли не на уровне полубогов, сошедших в мир сей или по великой удаче, или за великий грех. Слово "великий" Германа устраивало, контекст ему уже был не так важен.       Настоящее имя этих существ упоминали редко. Гораздо чаще их бесцеремонно звали бездушными, якобы остроумно обыграв словами тот факт, что у элементалей отсутствовали сердца, а на их месте, давая жизнь всему организму, находились сгустки энергии — элементальные кристаллы.       Все знали: стихиями управлять было труднее всего.       Вернее, слово "управлять" вовсе не подходило, куда правильнее было бы сказать, что элементали договаривались с собственными способностями. Во всём, разумеется, найти со своими «сердцами» компромисс было невозможно, и потому, дабы не вызывать людского гнева за любой малый промах, бездушным приходилось прикладывать наибольшую силу. Даже оборотни с вампирами — и те, бывало, кидали на элементалей взгляды сочувствия. Всегда приходилось быть начеку, ведь любое неосторожное движение, любая слишком сильная эмоция, могли обернуться замороженным человеком, изрядным потопом, статьей за поджог и прочей малоприятной «ерундой».       Герман, будучи неистинным, — рождённым, — а получившим силы гораздо позже, во время «первой смерти», и вдобавок ужасно резким, вовсе представлял собой настоящую живую бомбу. Трудно было найти равного ему по силе и её использованию в нужные моменты. Но его слабая, уязвимая человеческая форма едва ли была способна выдержать рвущееся наружу пламя, как бы он ни старался. Оттого и приходилось Саламандре искать разные способы «расслабления», не всегда гуманные, но, главное, рабочие.       Однако не только для окружающих элемент мог представлять опасность — и самого Германа не оставлял в покое. Вечно ноющие и никогда не проходящие ожоги покрывали всё его тело. Любой контакт с элементальным кристаллом приводил к новым нарывам, ранам, отдающим болью при любых движениях, а уж прикосновениях — тем более. Последнее Герман никогда не объяснял, лишь вводя окружающих в недоумении своим «горделивым недружелюбием» и заслужив среди всех знакомых звание "Недотрога".       Бывало и такое, что, когда Радищеву приходилось работать чуть ли не в полную силу, голос мог почти покидать его от сильных ожогов гортани, а нечто, текущее вместо крови из свежих ран с шипением и паром, обжигало так, что даже привыкший к ожогам Радищев скулил от боли и не мог пошевелиться. Благо, способности к регенерации у него были тоже отменные.       Словом, много бед доставляла Радищеву его своевольная стихия.       Шольц улыбнулся, но не ответил, да и руку не убрал. Его живые глаза замерли, взгляд был устремлён куда-то в пол.       — Давай я тебе пока покажу кое-что. То, зачем я вообще решил вас всех собрать.       Герман остался сидеть с полным безразличием. Было видно, что, несмотря на любовь к своему делу, он сильно устал и, только закончив с множеством заданий подряд, совершенно не горел желанием тут же хвататься за очередное. В воздухе так и звучало сдержанное, но демонстративное: "Herr Scholz, я хочу напомнить, что, как и у всех смертных, моя несуществующая, как вам угодно, душенька требует законный выходной".       — Вот, ну, посмотри, — Шольц прозвучал так, точно буквально умолял капитана выполнить его приказ.       — Скажу сразу: я не стану объяснять это остальным, вводить их в курс дела и прочее, потому что кому-то там снова лень читать досье и не хочется терять времени. Я только гляну сам, — твердо ответил Герман, беря папку, которой начальник осторожно тыкал ему в руку.       — Я просто уже давно думаю, — затараторил тот с необычайной робостью, — что последнее время у многих дел похожие схемы, улики сходятся все, точно от одного. А это, старое, из архивов, в какой-то момент пришло мне в голову и не дает покоя. Мы… — Шольц на мгновение замолчал, когда Радищев приподнял руку с раскрытой ладонью, «прося» не мешать ему, но, внезапно переменившись в лице, твердо схватил того за плечо и развернул к себе. — Герман, ты должен понимать, насколько шаткое у нас положение. Люди всё меньше доверяют магии, вспоминают о разных событиях, об этом в том числе, и приписывают все грехи элементалям, ведьмам, вампирам и оборотням, эльфам… Да что там, даже к травникам уже начали относиться с опаской, а это совсем тревожный знак. Нам нужно разобраться с этим, доказать, что всё это зло исходит в первую очередь от них же, от самих людей. Герман внимательно прищурился. Он точно хотел ответить что-то начальнику, но в последний момент, уже приоткрыв рот, всё-таки прикусил губу и только медленно кивнул. — Надо бы посмотреть, что они там так долго, — почти шепотом проворчал Михаэль, отпуская плечо Германа.       Он, неуклюже обогнув столик, задев его и чуть не уронив стоявшие на нём вазу с кружкой, зашаркал тяжелыми ногами по направлению к выходу.       Радищев даже не проводил его взглядом, как любил делать, а только предпринял усталую попытку раскрыть папку. Обычно, несмотря на искусственную левую руку, даже подобные мелкие действия давались ему легко, но в этот раз будто обе руки не слушались. Только сейчас, опустив на секунду веки, он вдруг почувствовал, насколько сильно обжигала от бессилия собственная кровь. Пожалуй, и правда следовало бы отдохнуть хоть парочку дней.       Сразу же после этого дела Быстро закончить и потребовать у Шольца выходные, а то и отпуск.       Саламандра все же совладал с протезом, открыл папку и медленно вытащил пачку бумажек. Лениво открыв глаза, он, в ожидании очередного случайного, мало интересного ему лица, как и всегда, глянул на титульный лист.                         Подавить испуганный крик ему удалось едва ли.