Герман Радищев. Искупление не предусмотрено.

      Герман не мог заставить себя шевельнуться, лишь бесцельно смотрел в лист, перечитывая одни и те же слова. Губы, почти застывшие, кое-как повторяли одно банальное до скуки слово: нет, нет, нет, нет…       Он начал судорожно переворачивать листы, хаотично перечитывать многие из них. С каждого листа он улавливал случайные отрезки фраз, слова, не связанные друг с другом, но и без того дело было ему известно, как собственное отражение. Может, и лучше.       Герману после будет казаться, что в тот момент тело перестало повиноваться — обморок, хоть и не физически. И он будет корить себя за эту слабость, упорно убеждая сознание, что должен был держать себя в руках и мог, мог поступить иначе.       Он то прижимал к себе бумаги, бешено оглядываясь вокруг, ища, куда бы спрятать несчастную папку: на пути попадался и затушенный камин, и окно, даже просто шкафы с многочисленными книгами подошли бы ему сейчас в этом приступе животного помешательства. То, когда вдруг идея с «прятками» обрывалась мыслью: "Нет, они найдут, обязательно найдут", он тут же вытягивал руки вперёд, отстраняясь от документов, словно те были попросту ядовиты и могли убить его в ту же секунду, и просто не знал, что делать дальше – ни одной мысли в голове.       Страшнее всего было то, что в любой момент могли вернуться. Кто угодно! И ему четко, до мнимой уверенности казалось, что, стоит даже просто встретиться с кем-нибудь взглядом, и он не выдержит: взвоет, выдаст всё, всё до последнего слова. Герман не смел и представить, что через несколько минут предметом общих разговоров должно стать это самое дело. Слишком неправдоподобным, сродни вселенской катастрофе, казалось такое развитие событий в тот момент потрясённому сознанию.       С места, впрочем, он так и не двинулся, не посмел воплотить ни одну из своих запредельных идей в жизнь. Сам не знал причину такой слабости: верно, обожгло рассуждение о том, как же после объяснить свой порыв остальным – это ведь было бы ничуть не проще…       Может быть, в своих умозаключениях Радищев бы и дошел до идеи, как же избавиться от злополучных бумаг без последствий, но из тёмно-рыжего сознания его вывели негромкие, но ощутимые, – точно кто-то шепнул Герману на ухо известие о «чужом», – шаги у самого входа.       Вошедший совсем невесомо проплыл от арки до дивана, но остался стоять. На личике нового гостя блестела правильная, сладкая улыбка, которая стала только ярче, стоило ему перевести взгляд на Радищева.       — Капитан! Рад видеть. Как Вы?       — Здравствуй, Себастьян, — холодным, внезапно и для самого себя спокойным голосом процедил Радищев, поворачиваясь к мужчине боком и начиная рассеянно менять бумаги местами, якобы придавая им более аккуратный вид. Разве что хрипотца из-за пересохшего горла чуть сильнее в этот раз вторглась в резкий тембр. На Себастьяна Герман даже не глянул, будто всеми силами должен был избегать чёрных лукаво-добрых глаз, пристально на него глядящих.       Глаза эти были красивы, как и сам Себастьян – высокий, элегантного телосложения мужчина. Все черты лица у него были удивительное точные, но не было в нём ничего резкого и острого, как в сидящем напротив "грифельном" образе. Наоборот, этот так и блестел бьющей фонтаном изнутри вежливостью и добротой ко всему живому. Он был как дорогая искусная кукла, но не из фарфора, а из драгоценного камня. Смуглая бронзово-золотая кожа, длинная чёрная коса из агата, бездонные глаза – обсидианы.       В голове возникала лишь одна мысль: настолько приятным быть просто невозможно. Так и хотелось начать бегать глазами по всей роскошно вылепленный фигуре в поисках этого волшебного, тайного элемента. Был ли это едва ощутимый запах, чарующий взгляд, сладчайшая улыбка, аккуратность от причёски до одежды – уловить не удавалось никак. Удавалось лишь подчиниться очарованию прелестного юноши.       — Капитан… — мягко протянул он, склонив голову набок с глубоким уважением и безобидной насмешкой одновременно. Себастьян не думал продолжать говорить что-то ещё, лишь и дальше замершими темными глазами глядел на Радищева, точно испытывая его терпение. Прошла секунда, две, три…       Комнату заполнил звенящий, хрупкий смех, когда Себастьян вальяжно плюхнулся на диван рядом с Германом.       — Ну какое у тебя каждый раз смешное лицо! — Себастьян на секунду скорчил гримасу серьезности, совсем не идущую его тёплому лицу. — Прям каждый раз поддаешься, будто вот, сейчас я начну или читать рапорт, или передам тебе задание! Гера, Гера, ну, Гера, посмотри на меня, обожаю твоё кислое личико! — Себастьян залился совсем детским смехом, обнажив белоснежные мелкие зубы, жмуря довольно глаза и откидывая голову назад.       Как только в силуэте и лице Себастьяна появились черты жизни, он уже не казался таким же идеальным, точно заклинание перестало действовать.       — Остальные сейчас будут, — чуть успокоившись, доложил Себастьян. — А тебе уже говорили? — никогда Себастьян не упоминал Шольца ни по имени, ни даже по званию, а всегда загадочно, из странного своего уважения и чувства долга, отнюдь не из страха, говорил "они". Лишь в прямой беседе он позволял себе такую наглость, и то, лишь от неимения иных вариантов. С остальными же членами отряда он был с первого дня "на короткой ноге и без гадких условностей" – как говорил сам. Даже с Саламандрой, несмотря на разницу в семи годах и на то, что тот считался своего рода начальником в этих кругах.       — Чудесно, — Радищев не без некоторой осторожности бросил стопку на столик. Пара бумаг всё же вылетела из общей кучи и лежала на самом краю. Герман шикнул и злобно посмотрел на Себастьяна, будто тот был виной всего происходящего. — Говорили. Вот эта самая ерунда, — он бессильно махнул рукой в сторону бумаг и откинулся назад.       "Остальные" долго ждать себя не заставили. Во всяком случае, Жулия, которая, очевидно, ускакала вперед и уже появилась в дверном проеме. Она подбежала к Себастьяну, что-то ему шепнула и приземлилась на тот же подлокотник, на котором сидела ранее, да и вообще всегда, находясь на так называемых «совещаниях».       Комната, в которой обсуждались подобные дела, совершенно не подходила для сего рода мероприятий, впрочем, как и участники этих самых «совещаний». Куда больше комната напоминала смесь вполне уютной, пусть и захламленной гостиной и чьего-то кабинета из-за многочисленных наполненных самым разным шкафов, большого письменного стола у окна и множества наваленных везде рулонов, папок, скрученных ватманов, странных, имеющих смутное назначение конструкций и даже большого напольного глобуса, который никогда, как помнилось всем, не использовали по назначению. Прочей мебели было здесь немного: диван с чайным, но большим и вполне подходящее даже под обеды, столиком, камин, уставленный странным антиквариатом, в числе которых особо выделялся череп с желтыми цветами и какими-то перьями, и огромное, просто до удивительного, количество зелени по всей комнате.       Все это совсем не сочеталась между собой, но по отдельности вещи, видно было, назвать дешёвками, случайно натащенными сюда с разных странных мест, язык не поворачивался: и диван кожаный, и шкафы – красное дерево, и камин из телесного мрамора. Странные ощущения от этого контраста появлялись у тех, кто впервые попадал в приемную комнату "Gruppe G".       Герман звал это место "Свалкой важных людей и мыслей", Михаэль же добродушно отвечал на вопросы, что в таких странных помещениях проще и удобнее работается: вещей так много, что, стоит только зацепиться взглядом за одну, и начинает кружиться голова, а потому людям, ради сохранения своего хорошего самочувствия, не остаётся ничего, кроме как обратить всё внимание на суть разговора, а не смотреть по сторонам.       — Менти, как всегда, куда-то убежала, не можем ни найти, ни дозвониться, — прощебетала Жулия, опережая вопрос Радищева, когда в комнату небольшой и нестройной компанией, напоминающие школьников на экскурсии под предводительством доброго, растерянного учителя-Шольца, вошли две крайне удивительные личности. Герман вздохнул и, проворчав ту же фразу о том, что никому объяснять второй раз ничего не будет, вернулся к неподвижному безразлично-внимательному состоянию.       Михаэль наклонился к столу за папкой, явно не без труда из-за своей тучности, но тут же длинные, худые, кривоватые пальцы ловко выхватили вещицу.       Обладатель этих пальцев, Эдвард Эви d'Lacroix (во всяком случае под таким именем его знали здесь), был весь похож на них: худой, чуть сгорбившийся и даже будто острый, точно дерево с изящным стволом, но потерявшее всю листву, теперь способное раскинуть в стороны лишь голые ветки. На нем отчетливо виднелась печать возраста: бледно-сероватая кожа, обрамлённая волосами почти белого, притом непохожего на седину цвета, ещё не была задета морщинами и прочими признаками старости, однако рыжевато-бронзовые глаза, и без того посаженые глубоко, совсем утонули в больших тёмных пятнах вокруг и оттуда блестели ярким, но жестоким и неживым взглядом. Черты у него были тоже бледные, резкие, змеиные, вкупе давая не особо красивую картину. И, тем не менее, Эдвард не отталкивал: он не был красив от природы, но был из тех, кто одеждой, походкой, манерами и прочим трудом заслуживал себе звание "человека вполне прелестного".       — Какая неожиданность. Столь старое дело, даже и думать не доводилось, что нам придется вспомнить о том известном инциденте теперь, — размеренно произнёс он, пролистав документы и сделав странный акцент на слове "нам", будто для него оно означало нечто совершенно иное.       Голос Эдварда звучал так, каким его меньше всего ожидали услышать те, кому доводилось видеть самого M. d'Lacroix. Слишком чужим Эдвард казался собственному голосу: молодому, мягкому, звонкому и светлому, вдобавок с французским картавым акцентом, попросту смешным для столь солидной внешности человека. Никак нельзя было поверить, что таким бодрым тоном говорил этот полупрозрачный мертвец, растворяющийся, казалось прямо на глазах, потому у всех, даже старых знакомых, всегда сохранялось стойкое ощущение, что кто-то следует по пятам и озвучивает мысли d'Lacroix.       Эдвард коротко глянул на Михаэля, ожидая ответа, подтверждения своим неозвученным, но переданным Шольцу суждениям. Тот кивнул со странным, полным скорби выражением лица и, протянув руку, дабы забрать бумаги, пригласил всех сесть.       Он полистал немного, удивляясь, что бумаги теперь были не в своем порядке, достал первый лист, положил его на стол перед публикой: чёрно-белая фотография девушки, невозможно печально и тяжело глядящей с "той стороны", да несколько строк рядом.

"Вишневская Екатерина Павловна. Считается безвестно отсутствующей с 3 сентября 2005 года. На момент исчезновения возраст Вишневской составлял…"