Герман Радищев. Искупление не предусмотрено.

      Тонкие белые пальцы с короткими, но аккуратно покрытыми прозрачным лаком ногтями без конца теребили клетчатую ткань достающей до колен юбки.       — Да что же ты всё так волнуешься? Оставь её уже! Хэй! Порвешь так, честное слово! Кэтти? Ты меня вообще слушаешь? Кэтти! Кэттрин!       Катерина вздрогнула от внезапного прикосновения теплых, совсем мягких, как у маленького солнечного ребенка, пальчиков. Она почувствовала, как её легонько потянули в сторону, но осталась на месте, не реагируя.       — Кэт-ти, Кэт-ти, про-сы-па-ем-ся! — почти что прокричала подруга своим звонким соловьиным голоском.       Катя вновь вздрогнула, но в этот раз мысли окончательно оставили её – подняла голову.       — Очнулась наконец-то, — улыбнулась девушка, встретившись взглядом с глубокими карими глазами Кати, наполовину прикрытыми густыми дрожащими ресницами.       — Я… — Катя запнулась оттого, что подруга вдруг решила заправить волнистую прядь её не менее тёмных, нежели глаза, волос за большое ухо. — Зачем… — Вишневская смутилась, но тут же быстро обратно подняла голову и посмотрела вперёд.       Алиса… Для своих лет она выглядела ребёнком, а для своей сообразительности – слишком типичной из всех голубоглазых блондинок со сладким личиком, сложенным из правильных черт; разве что носила она не розовое, вопреки клишированному образу, а больше всё голубое, да чёрное. И, пожалуй, всё-таки волосы у неё были гораздо светлее, чем у всех, кого доводилось Кате видеть – почти белые, длинные, завёрнутые мелкими сильными кудряшками. Верно… Алиса, кстати, почему-то никогда их не собирала, даже когда те явно мешали.       — Не нужно, — серьезным, своим чарующим, спокойным низким голосом произнесла Катерина, выправляя прядь обратно, чтоб скрыть "недостаток". Катя не была принцессой или феей, как многие другие девочки вокруг, особенно из родов эльфов или сирен. Резкие черты, густые брови, орлиный нос с горбинкой, губы, пусть и чудесного алого цвета, но едва толще ниточки. Нет, точно не принцесса. Она была скорее королева: чуть надменное благородство читалось в этом молодом и строгом лице. — Я в порядке.       Катя осторожно вытянула руку из ослабевший хватки подруги и отвернулась, успев ещё раз нервно одернуть юбку.       Алиса хихикнула и с драматичным вздохом закатила глаза. Она уже давно успела привыкнуть к тому, что Вишневская вечно старалась нагнать на себя эту образцовую строгость. Даже с ней, подумать только, даже с ней! По началу, с первого дня их ужасно нелепого знакомства, Алису это пугало, и она сама удивлялась, зачем же продолжает бегать хвостиком за старшеклассницей. После – обижало. Но со временем девушка смирилась с тем, что Катя просто была такой сама по себе, совсем не злобной, а просто слишком взрослой.       — Ты зря переживаешь, — блондинка догнала Вишневскую уже в коридоре, тут же не упуская возможности повиснуть у старшей на плече. Та, даже не теряя идеальной осанки, коротко взглянула на детское личико. С секунду тонкие губы продержались в улыбке. — Очень, очень зря переживаешь. Ну, сама подумай, как же это глупо, — Алиса засмеялась. Просто, светло, по-доброму. — Чтоб ты, и о таком думала? Вот спроси у всех тех книг – у любой из нашей библиотеки, ты все перечитала, от легенд магических народов и до Карла Маркса! Ну, или у всех своих многотомных записей! Они абсолютно все меня поддержат. Ты умница, Кэтти, самая из самых, и я уже вижу твои блестящие результаты!       Вишневская смерила её ласково-усталым взглядом. Таким, каким смотрят взрослые на разбаловавшегося ребёнка. Но даже этой теплой, взрослой улыбке не удалось скрыть мгновенно вспыхнувших огоньков бесконечных сомнений в глазах.       — Тебе не понять, Лис, не понять… — Она шагнула в сторону, но дальше не двинулась. — Да и хорошо, не хотелось бы, чтоб ты оказалась в такой ситуации.       Алиса склонила голову и немного посверлила взглядом подругу.       — Ладно, пойдём, — сдалась она и, повернувшись на своих маленьких каблучках, потянула Катю за собой. — И всё-таки, всё-таки, знаешь, наверное, я действительно не понимаю, но ты тогда объясни мне. Ты столько всего… Лучшая пианистка и первая скрипка оркестра Академии, обладательница многих главных ролей в Янтарном Театре, держишься в седле и управляешься со шпагой лучше любого воспитанника из мужского корпуса, блестящая гимнастка с множеством медалей, художница, чьи картины отправляют на значимые выставки, заведующая газетой Креста, староста!.. А твои результаты? Самые высокие во всей Академии! Ты знаешь всё, Кэтти, и можешь всё! — она, увлекшись, с искренним непониманием глянула прямо в глаза Вишневской. — Слушай, столько тебя знаю, но до сих пор загадка: как, просто как ты вообще это делаешь? — Однако, заметив смятение в лице Кати, Алиса поспешно махнула рукой.       И всё-таки она знала. Знала, как и каждый в лондонской Академии "Cross of Verity", что Екатерина Вишневская, эта известная в огромных кругах, образцовая характером, талантливейшая в невозможно огромном количестве различных искусств личность, казалось бы, почти что идеал – абсолютно лишена магических способностей.

***

      "Я никогда не могла понять, за что родители так поступают со мной. Ещё с того самого дня, когда, совсем крохой, пятилетней малышкой, отдали меня в эту проклятую "Cross of Verity". Я могла бы стать лучшей в чём угодно, могла бы… Нет, вернее, я ведь и стала лучшей. Во всём, чего можно было достичь трудом. Неважно, каким трудом – с этим у меня никогда не было проблем. Я готова была работать до потери сознания, так и работала, работаю…

      Я ведь уже в восемь лет играла концерты Рахманинова и Листа, теперь подчинила себе фортепиано, виолончель, скрипку, орган, арфу, гитару — ей всё это, между прочим, даже не снилось. Я почти достигла высоты в актёрском мастерстве… Между нами двадцать семь лет! Имею же право на хоть небольшую милость? Конечно же, я не собираюсь останавливаться, просто нужно ещё немного времени, и я стану точно, как она – ещё лучше.

      Мне удалось достичь их же места в обществе, такое же расположение всех до единого, связи… Нельзя говорить, что они совсем к этому непричастны, но куда больший вклад я ведь внесла самостоятельно. На днях довелось танцевать на ужине у барона Мур, там были люди из числа великих, и никто не мог оторвать глаз.

      Я освоила гуманитарные, естественные и точные науки на таком уровне, что уже сейчас без проблем могу поступить в любой университет мира на любую специальность. И уж точно я готова принять в свои руки дело отца, хоть он и продолжает твердить о будущем наследнике. Глупость. Очевидно же, что матушка не будет тратить свои последние годы уходящей молодости на ребёнка. Впрочем, не об этом, да и не имею я права так…

      Нет, ну, почему не имею, ведь это самая обычная истина. Я готова, я сделаю это лучше любого "наследника". Разве я еще не доказала? Если… Если подумать, то я уже сделала куда больше, чем мои… Боже, о чём я вновь!

      И всё же не понимаю… Я добилась такого, но они по-прежнему одержимы идеей о магии, по-прежнему требуют от меня большего. Требуют невозможного. О, если бы можно было трудом заслужить благословение магических стихий! Или, может, я действительно недостаточно стараюсь? Мне кажется, это нечестно. Вокруг столько людей, которым от рождения были даны способности – это место для них. Но я, я, что делаю здесь я? Все эти годы обучения были сплошной попыткой!

      Мне очень больно разочаровывать родителей, но разве моя вина, что я родилась самым обычным человеком без магических способностей? Отец, между прочим, сам обыкновенный смертный, а то, что он женился на эльфийке, совсем ничего не должно значить.

      Нет, нет, мне нужно держать лицо, нужно стараться и дальше. Я уже знаю результаты за большую часть экзаменов, я уверена в своих силах даже по теории магии. Не может быть меньше сотни баллов из ста. Но то, что было сегодня… Так страшно, страшно, что это… Не хочу верить, нет, не буду писать об этом. Просто почему, почему жизнь так несправедлива, почему у меня удаётся всё, кроме того, что требуют от меня родители?.."

      Все эти строки, что догорали вчерашним вечером в камине (Катерине было страшно даже писать свои мысли, что уж говорить о том, чтоб сохранить записи – точно найдут), сейчас, верно, больно жалили сознание девушки, пока она, с плотно сомкнутыми, дрожащими губами, глядела на роковую таблицу.

…Теория музыки – 100. Исполнительское искусство – 100.

Живопись – 100.

Медицина – 100.

Углублённая математика – 100.

История магии – 100.

Теория магии – 100…

      Двадцать девять пометок с одинаковой цифрой могла видеть сейчас перед собой Вишневская, но глядела стеклянными глазами она только на один, первый, выделенный предмет.

…Практическая магия – 30…

      Тридцать баллов. Всё, всё было идеально, кроме единственного предмета. Того, что интересовал всех, от родителей и до воспитателей Академии больше любой другой дисциплины. Кате казалось, что все до одного её бесчисленные достижения разом потухли на фоне этой несчастной цифры. Даже не половина баллов… Рушилось всё, что она так долго строила в бесконечных попытках угодить звёздным родителям.       — Не может, ну, не может так быть, просто несправедливо, просто… — шептали побледневшие губы. О, да, как же несправедливо было происходящее в этот момент! Но кого, кроме несчастной жертвы, это волновало?       Нет, Катя понимала, что даже если собрать всю силу воли, все знания, у неё нет шансов. Но…       Честно, она даже не помнила, как прошёл тот последний экзамен. Уставший мозг просто стёр тяжкие воспоминания. Помнила только, как едва шла в тумане, стараясь сохранить в лице ледяное спокойствие, хотя на самом деле всеми силами сдерживая истеричные рыдания.       Ещё тогда у Катерины было стойкое ощущение, что хорошего конца не будет. Она провалилась, иначе и быть-то не могло. Но почему-то тогда, пусть слова отчётливо звучали её же голосом в голове, но смысл их так и не смог дойти до девушки. Возможно, настолько все эти месяцы экзаменов её вымотали, что не получалось даже воспринимать собственные мысли.       Она так и не позволила себе заплакать в тот вечер. Ни у двери кабинета, – об этом речи даже не могло быть, ведь в тот момент на неё глядели десятки сокурсников! – ни после, заперевшись в комнате. Хотелось, ужасно хотелось просто лечь на пол, кричать, кричать даже не ради помощи, поддержки, а просто ради самого крика, ведь он казался Вишневской таким запретным наслаждением – запрещали, сколько она себя помнила.       И как теперь жалела Катя, что удержалась тогда. Может быть, слёзы бы закончились, и сейчас их было бы куда легче сдерживать. Она ведь совсем не была плаксой, она ведь почти никогда не плакала, даже от боли! Ну, почему, почему сейчас судорога никак не отпускала, почему так тряслись руки, почему тело отказало подчиняться в такой важный момент?!       Она слышала знакомые голоса, кто-то, кажется, даже легонько толкнул её в бок, что-то спросив. Катя нервно хихикнула, ногти медленно с силой впились во внутреннюю сторону ладоней. Катя даже нашла в себе силы повернуться и приоткрыть рот для ответа, несмотря на болезненно онемевшее горло и полное отсутствие кислорода в лёгких, но лишь резко вздрогнула, когда кто-то новый вдруг осторожно, но крайне настойчиво дернул её за локоть в сторону.       Хлопнула дверь, небольшая подсобная комната погрузилась в прохладный полумрак. Маленькая потрескивающая лампочка на потолке старалась, но пользы от неё выходило маловато.       Ужасно глупо Катя чувствовала себя сейчас, бесцельно по-рыбьи открывая рот, не в силах ни сказать ничего, ни просто замолчать, оставив все попытки и потупив глаза в пол, перед этим взволнованным светлым личиком.       — Кэтти, Кэтти, пожалуйста, ответь мне что-нибудь, — тараторила блондинка своим высоким пронзительным голоском, а в ушах Вишневской он звучал лишь цветным рябящим шумом с легкой примесью визга и треска. Сама девушка от голоса мало чем отличалась, так же мелькала, разве что не в ушах, а перед глазами. Любой другой человек, чуть большего возраста и чуть меньших принципов, нежели Катя, сравнил бы все эти психоделические краски с сильным алкогольным опьянением, но Катенька же, ещё не зная подобного в своей жизни, решила, что умирает, или как минимум к этому очень близка. — Кэтти, ну, хорошая, сядь, пожалуйста, скажи что-нибудь, ты такая бледная, ты сейчас упадёшь!..       Алиса снова вцепилась своими миниатюрными пальчиками в локоть Кати и потянула вниз. Конечно, ничего не оставалось, кроме как поддаться, опуститься на пол. Ожидавшая ощутить ледяную плитку, она приподняла брови в отдалённом подобии удивления, когда почувствовала ткань. Ткань, какая была у мягких винно-красных пиджаков женской формы Академии.       — Ты… — Вишневская наугад ткнула в локоть подруге, указывая на тоненькую кружевную блузку, в которой та осталась.       — Не волнуйся, ты что, здесь тепло, — Алиса мгновенно опустила её руку и поправила катину юбку, — сейчас неважно, не думай об этом.       Катя опустила голову, тяжело вздохнула. Вдруг – громко шмыгнула, вздрогнула всем телом. Даже думать о том, чтоб позволить себе непростительную слабость перед своей "младшенькой", было стыдно и неприемлемо, но теперь… Теперь уже ничего не имело значения.       Слезы того человека, который никогда не позволял себе выражать ни грамма страха, боли, грусти, настолько поражали, что первые секунды Алиса просто глядела на Вишневскую в полном ступоре. Даже хаотичные золотисто-розовые искорки, носившиеся вокруг, из-за волнения замерли.       — Кэтти… — только и произнесла она, с опаской протягивая руку.       Екатерина с отчаянным вскриком прижалась к плечу Алисы. Всей её выдержки, силы, дисциплины сейчас не хватило, чтобы сдержать замученные истеричные рыдания.       — Почему так, почему?! — кричала она, а Алисе едва ли удавалось разобрать речь, смешанную с всхлипами. — Почему так несправедливо, Лис? Почему? Я совершенно не понимаю эту жизнь! Не понимаю ничего, теперь уже не понимаю! Всю жизнь, всегда и все мне твердили, что нужно быть лучше! Лучше, чем остальные, лучше, чем я есть сейчас! Я обязана, понимаешь, обязана! И для этого нужно упорно работать, бесконечно много работать, трудиться, трудиться днём, ночью, вечером, утром – вообще всегда! Никогда нельзя расслабляться, останавливаться, даже отдых должен быть особым! И я могу! Я всё так и делаю! Я следовала всем указаниям, которые мне давали! Они давали! Все эти годы, беспрекословно и с улыбкой! Почему, почему же тогда!.. — она захлебнулась в собственных словах, и очередной всхлип оборвал фразу.       Катя цеплялась за тонкую промокшую ткань алисиной блузки. Буквально скулила от бессилия. Боли. Обиды. Страха…       — Они убьют меня, убьют, Лис, честное слово, они обещали… — пробормотала она с истеричной улыбкой, впервые подняв голову, когда силы почти полностью кончились. — Я даже представить не могу, что они ещё сделают… Я им верю, верю, Лис, правда же убьют…       Алиса осторожно водила рукой по густым волосам, по трясущимся рукам, спине, плечам и что-то шептала одними губами, то и дело целуя Катю в лоб, в макушку.       — Кэтти, солнце моё, пожалуйста, не думай сейчас о них. Ну, ты же всё равно такая умница, ты сделала куда больше, чем кто угодно! Ты превзошла стольких людей, только подумай – две тысячи девятьсот тридцать баллов, какая огромная цифра! — несмотря на все попытки Алисы говорить как можно тише и ласковее, ей не удалось удержать крупицы восхищение в голосе. — Никто больше не…       — Это не три тысячи! — крикнула Катя и резко толкнулась ногой назад.       Даже при тусклом свете глубокий карие глаза переливались неземным стеклянным блеском. Слёзы больше не текли, разве что остались капельками на густых дрожащих ресницах. Но глаза, эти глаза, наполненные расползающимися трещинами, напоминавшие ночное, затянутое коричневыми тучами, мокрое от дождя небо… Катя слабо покачала головой и, точно сдавшись кому-то в этот момент, обмякла, оперлась спиной о холодную стену.       — Матери будет всё равно на всё это, ей важно только одно: магия. Она боится конкуренции, потому никогда не признает, что я могу быть в чем-то лучше или хотя бы ровня ей, боится, потому будет смотреть лишь на те моменты, где я ошибаюсь. И она чистокровный эльфийка, в свое время была лучшей в стенах Креста, на неё равнялись и тогда, и сейчас… — Катя шмыгнула носом, вспомнив один из больших портретов в зале славы, над которым витиеватыми буквами блистала золотая надпись: "Аристея Ламбрини". Прекрасная, гораздо красивее самой Катерины, талантливая, милосердная, заботливая, лицемерная тварь! Катю снова передёрнуло от собственных мыслей – нет, нельзя, ни в коем случае нельзя допускать подобных вольностей! — И она не простит, не простит, что я так испортила всё, испортила её репутацию, испортила…       Катя резко замолчала и, прикусив кончик языка, будто пробуя на вкус что-то, нахмурилась, уставилась в пол со странной дымкой осознание в глазах.       Разве так идеальна была прекрасная Ламбрини? Слава о её магической силе, о чистой эльфийской крови, о способности исцелять живых существ одним прикосновением, предсказывать будущее… После – известная актриса, талантливая певица, пианистка! Нет, всё-таки, та была идеальна… Но разве она, Катя, не превзошла уже, в своём-то возрасте, её по всем "человеческим" способностям? Их разделяет пара десятков лет, а она, Катя, две недели назад уже играла тот концерт, что Аристея осмелилась взять лишь год назад! Разве можно сделать что-то, если просто не дано возможности, ни единого шанса? Не может безрукий сыграть на скрипке, не может немой исполнить песню, не может и она, Катя, самый простой человек, как распорядилась природа, подчинить себе магию!       Вишневская тихо вскрикнула, зажимая рот, когда Алиса прикосновением вывела её из мыслей.       — А отец! — она вцепилась в плечи блондинки, не дав той сказать и слова, точно не было никакой заминки, — он меня просто ненавидит! — у неё удавалось кричать шепотом, да с таким отчаянием, что Алисе оставалось лишь молчать, широко раскрыв блестящие от страха за подругу и поступающих слез глаза. — Ему всегда нужен был наследник! Он не возлагал на меня никаких надежд, не верил в то, что я могу хоть что-нибудь сделать! Ему лишь бы в очередной раз ткнуть меня носом в малейшую ошибку! Он настоящий садист, он не даст мне жизни просто из удовольствия! И я могла… Я так хотела доказать, что он ошибается… Я ведь всё сделала, почему, почему, почему… — она вновь уткнулась лицом в плечо Алисы. На этот раз слёзы зазвучали совсем иные: тихие, мертвые, задушенные, как будто бы испуганные и даже спокойные. — Мне так страшно, так страшно, Лис… Это – конец…