Прыжки над фонарями

      Юнхо был парнем рубахой. Оскорбленный жизнью еще в раннем детстве — он уже не помнил то время, когда у него была семья и родители — он все же не держал ни на что и ни на кого зла или обиды. Он довольствовался тем, что его взял к себе на попечение герцог за круглые щеки и не сходившую с грязного и утомленного лица улыбку. Поселили его в пристройке для слуг, но всякое утро его находили в стогах сена в конюшне сладко спавшим возле одной из лошадей. Находили и пороли, а он все улыбался и продолжал убегать. Вскоре герцогу доложили об этом и он вручил мальчика своим старым конюхам, приказав им обучать малыша всему, что они знают. Так Юнхо совсем перебрался в конюшню и, пока не стал подростком, спал в стойлах с несколькими своими любимыми лошадьми. К пятнадцати он уже порядком поднаторел, как конюх, и разбирался в лошадях и уходе за ними не хуже, если не лучше, своих учителей. Он знал всех лошадей в конюшне герцога, их привычки, характер, настроение, умел подойти к любой лошади так, чтобы она не боялась и не нервничала, мог заставить их съесть горькие травы, если лошади болели, мог усыпить колыбельной, мог узнать заболевает ли лошадь лишь по одному ее дыханию. Герцог, а потом и его сын, очень ценили Юнхо, хоть среди слуг он и прослыл дурачком.       Вечно веселый, улыбающийся он будто не знал, как плакать, даже когда его били. А били его частенько: наивный, он никак не мог понять, куда ходить можно, а куда нельзя, какие вещи позволено трогать, а на которые и смотреть запрещено. Иногда он подходил к гостям герцога и, пока ему не стукнуло десять, становился объектом потехи и насмешек. «Тятенька, а тятенька, а почему у вас такая шляпа? Вы капитан?» — дергал за полу одежды маленький Юнхо, гости начинали хохотать, а герцог подзывал его к себе и, показывая пирожок с пастой из сладких бобов, говорил: «А ну! Станцуй нам!» И Юнхо отплясывал всем на потеху танцы с недетским мастерством. Потом он получал свой пирожок, и герцог подзывал слуг и приказывал увести его, и уже там на задворках поместья, маленький Юнхо получал свою порцию розг, однако понять, за что его бьют он не мог, только все приговаривал: «Не бейте батюшка, потом ручкой не двину — больно будет». Приговаривал и хихикал. С возрастом его наивные замечания становились менее безобидными и как-то, после очередного выступления с танцами, герцог передал его в руки слуг со словами: «Поди расскажи ему, у кого это брюхо большое». Тогда Юнхо потерял сознание от боли, и один из конюхов строго настрого запретил ему выходит в барскую часть дома.       Отказывать никогда никому не отказывал, если его просили о помощи, всегда все прилежно выполнял. Повезло ему, что среди прислуги практически не было других детей, только сын поварихи на пару лет старше его, который, если и пересекался с ним, то говорил: «А ну, иди сюда, конфеткой угощу». Доверчивый Юнхо подходил, а этот полноватый мальчик с вечно мокрыми от работы волосами, расплющивал о его лоб комочек вязкого теста или сгусток крови, оставшийся от приготовления кровянки, или и вправду размазывал по голове остатки липкого сладкого крема, затем смеялся и уходил. Взрослые же слуги только махали рукой или смеялись над ним такими шутками, которые маленький Юнхо еще не мог понять, так что он продолжал улыбаться. Взрослые улюлюкали и умильными головами говорили, какой он глупенький и тупенький, а мальчик улыбался, краем сознания улавливая, что слова эти нехорошие, но интонация его сбивала с толку, и он ничего не мог с собой поделать.       Кончились все эти потехи в пятнадцать, когда его нашли без сознания с заплаканным, подернутым горькой судорогой лицом, у оцепеневшего тела лошади. Он заболел, его забрали в барак, где он пролежал, температуря несколько дней, а когда выздоровел, то больше не ночевал с лошадьми. Шутки сами собой иссякли, Юнхо продолжал улыбаться и служить, слава его не прошла, но потешаться больше над ним никто не смел.       Спустя год на конюшню прислали еще одного отрока — мрачный, закрытый, на его лице никто никогда не видел и тени улыбки, но с лошадьми справлялся также здорово, как и Юнхо. Прислали его из деревни, из семьи скотоводов и разводчиков лошадей. Он был единственным сыном в семье, отец скончался недавно от тяжелой работы, а мать не могла уже одна прокормить двух дочерей и старшего сына, и еще и ухаживать за животиной, так что Минги, также замеченный герцогом, отправился в его конюшни на помощь Юнхо, потому как старые конюхи уже отошли от дел.       Первое время они совсем не разговаривали. Юнхо, пусть прямой и открытый, однако уже застенчивый и робкий, не смел подойти сам, а Минги совсем ни с кем не разговаривал без крайней надобности. Затем однажды Минги срочно потребовалась помощь и он окрикнул Юнхо, который в то время чистил стойло. Юнхо икнул, выронил вилы, поднял их, кинул на землю и взъерошенный побежал на окрик. — Юнхо! — громкое, низкое, хриплое, потом еще долго звучало в его голове, словно звон грузного колокола. Этот голос, слабо соответствующий щуплому, долговязому подростку походил больше на голос сильного взрослого мужчины и Юнхо проникся к этому голосу восхищенной симпатией. После того, как помог, Юнхо покрутился рядом и, не зная, что сказать, предложил Минги сладкую помадку, которой его с утра угостила кухарка. Минги сказал спасибо, сунул конфетку в рот и продолжил работать, не отвлекаясь. Юнхо ретировался.       После этого каждый день Юнхо ждал, что его снова позовут и попросят что-нибудь сделать, однако Минги был на удивление самостоятельным, сильным, ловким и трудолюбивым, работа его в руках спорилась так, что трудно было вообразить, что у этого парня может что-то не получиться без посторонней помощи. Ее он просил крайне редко, но каждый раз Юнхо бежал счастливый от того, что кому-то нужен. Зачастую помощь состояла в мелкой работке, чего-то вроде подай то, принеси это, однако бывало, когда ему требовалось обработать рану беспокойной лошади или подковать особо норовистого жеребца, тогда они подолгу оставались вдвоем, и хоть оба молчали, Юнхо нравилось это больше, чем молчать в одиночестве.       Они росли вместе, но не на глазах друг друга. Иногда Юнхо озадаченно останавливался в коридоре, глядя, как какой-то чересчур высокий парень или парень с широкими плечами или парень руки которого, казалось, с легкостью могут согнуть подкову, подметает стойло, отряхивает подушки или полирует седла, а затем осознавал, что этот парень — Минги. После этого ему становилось по-глупому весело и радостно, он улыбался, подходил ближе и внимательно наблюдал за ним.       Как-то Юнхо плохо спал ночью и пришел в конюшню поработать, чтобы отвлечься от нескончаемо долгих попыток уснуть. Подойдя к двери, он услышал голос, тихий низкий голос, который что-то нежно шептал, разливаясь по стойлам, как колыбельная. Юнхо замер, осознав, чей это голос, услышав, каким может быть этот голос. А Минги все шептал и шептал. — Юнхо!       Он отпрянул от двери, покраснел и шагнул внутрь. Минги сидел, развалившись, у одного из стойл, справа от него стоял бидончик — позже оказалось, что там яблочный эль — а в руке была кружка. — Извини, я не хотел подслушивать. Я ничего и не слышал оттуда.       Но Минги и не злился. — Садись, — он сбросил с себя накидку и, когда Юнхо уселся рядом, протянул наполненную кружку ему, — выпей. Сестра замуж выходит.       Юнхо взял эль и отпил, не спуская глаз с Минги. Он не мог понять, новость его — радостная или печальная, потому что Минги улыбался, но по лицу его текли слезы, и он часто шмыгал носом. Минги смотрел вникуда, прямо перед собой и будто не обращал внимания, что Юнхо рядом, а тот, улучив момент, бегал взглядом по его лицу, снова думая, когда лицо это стало таким ровным, твердым, суровым и уверенным. Перед ним был будто не подросток с рано сломавшимся голосом, а уже взрослый, серьезный мужчина. — Муж у нее хороший, работящий, — внезапно задвигались губы Минги, а зрачки Юнхо резко расширились и снова сузились, взгляд его устремился к губам, а хмель первой горячей волной окатил голову, — и семья его хорошая, отец еще при силах, мать тоже, а он хоть и единственный ребенок, но не избалованный и не загнанный, знает меру в работе и отдыхе, сестра с ними не зачахнет. — Он, не глядя, забрал кружку у Юнхо, отхлебнул так, что эль заблестел на губах, открыв рот, судорожно вздохнул и облизнулся; кружка вернулась к Юнхо, и тот тоже сделал пару глотков. — Деревня мужа, правда, далеко, но это ничего. Хорошо ей будет, хорошо, — как мантру зашептал Минги, а из глаз брызнули слезы. Он прикрыл их и несколько минут сидел, порывисто вздыхая, а по щекам его текли слезы.       Юнхо смотрел на него и думал. За несколько лет, он не видел, чтобы Минги уходил из имения дольше чем на треть дня, родная же деревня его находилась в четырех часах пешего хода. У Юнхо кружилась голова — хмелел он быстро, монолог Минги убаюкивал, а ночь, бывшая такой непреступной, вдруг обернула своими широкими темными рукавами и медленно укачивала. Юнхо натянул рукав рубахи на ладонь и провел ею по лицу Минги, стирая слезы, а затем уселся поближе и, положив голову на его бедро, уснул.       Только прокричали первые петухи, а Юнхо уже кланялся герцогу и просил пустить Минги на день в деревню. Герцог был не в духе, сон ночью ему не шел, а теперь болела голова, но Юнхо, заложив половину своего годового жалования, все же убедил его. Минги, схватив с собой только бурдюк, умчался со двора, как только проснулся, и вернулся только под вечер, уставший, но со спокойной, легкой улыбкой на лице. Юнхо же к вечеру валился с ног, твердые мозоли на его руках размягчились и местами кровили, спина затекла. Утром, однако, в углу у его сенной кровати лежал кусок сахарной головы, завернутый в бумагу. Юнхо хоть и боялся, что Минги все-таки узнал, кто за него просил, однако между ними все оставалось по-прежнему: Минги редко грозно окликал его по имени и практически только жестами объяснял, что ему нужно. Юнхо же доверчиво крутился рядом, подходил с помощью сам, даже если его не звали, иногда коротко, но с энтузиазмом рассказывал, что случилось в конюшне. Минги, в свою очередь, не гнал его, но и не старался делать вид, что его хоть как-то трогает общество Юнхо.       Как-то, увлекшись, Юнхо задорно рассмеялся, не удержавшись, но заметив, что Минги и бровью не повел, расчесывая хвост лошади, резко замолчал и продолжил заплетать гриву. — Ну так что дальше? — все также бесстрастно спросил Минги.       Что-то такое заворушилось в груди Юнхо, чего он раньше никогда не чувствовал или чувствовал, но очень давно.

***

      Вскоре Юнхо заболел и к вечеру слег с температурой. Днем же до этого он ни разу не подошел к Минги и уже в полусне, обмякший от усталости и слабости, изможденный почти плакал от обиды. Уже стемнело, а Минги все не было: они ночевали в одной пристройке, но в разных углах, отгороженных друг от друга простенком. Юнхо провалился в тяжелый сон, а когда проснулся, то почувствовал горький и одновременно приторно сладкий привкус на губах. Затем во рту стало влажно и снова горько и приторно сладко. Юнхо приоткрыл глаза и увидел перед собой Минги все такого же сурового и сосредоточенного, который смачивал кусочек марли в кружке и аккуратно подкладывал его в рот. Юнхо заворочался и хотел что-то сказать, но он не мог придумать что. — Нужно попить, — за него сказал Минги.       Он помог приподнять ему голову и приставил кружку к губам. Юнхо послушно стал пить: запах был терпкий и травянистое свежий, но на вкус жидкость была мерзкая, тем более когда ее приходилось глотать, а не просто слизывать. Но Юнхо пил, будучи готовым в любой момент вывернуть всю эту жидкость обратно в кружку. — Тише-тише, — забрал кружку Минги, когда Юнхо поперхнулся, и погладил его по голове. — Завтра уже встанешь на ноги.       Юнхо лег, ощущая, как по телу от головы в туловище разносится тепло. Минги встал и отошел к столу, на котором Юнхо разглядел охапку каких-то трав в корзинке и чан с парящей водой. Послышалось шуршание, скрежет, а затем легкое постукивание. Зажурчала вода, и последнее, что помнил Юнхо прежде, чем уснуть, — терпкий травянисто свежий запах, разнесшийся по всей их скромной комнате.       Проснулся Юнхо поздно, солнце уже встало с горизонта и не опиралось на него ни одним боком. На губах горчило, очень хотелось пить, но никаких признаков болезни он более не чувствовал. Потянувшись, он вышел на улицу, окунул пол туловища в бочку, сняв перед этим рубаху, и живо зашагал к конюшням. Минги подметал листья у входа и, когда увидел Юнхо, на секунду остановился. Юнхо тоже замер. Почему-то почудилось, что его сейчас начнут ругать за то, что только с болезни он залез в холодную воду и теперь раздетым шел сквозь утреннюю прохладу. Он неуверенно сжал рубаху в руках, но Минги опустил глаза и продолжил подметать. — Допей то, что осталось в чане, и приступай к работе, — он резко развернулся и зашел внутрь.       Благодарность, было сорвавшаяся с губ, так и осталась невысказанной. Были вещи, слышать которые Минги все же избегал. Юнхо поплелся обратно, натягивая рубаху, осушил чан и взялся за работу, однако весь день его заставляла улыбаться мысль, что Минги ходил в пролесок, чтобы собрать трав, а потом всю ночь отпаивал его отваром.        А потом наступил праздник урожая. Юнхо, любивший веселье не меньше работы, с предвкушением ждал, когда приедет балаган, и наконец развернется во всю свою ширь ярмарка со своими красками, песнями и танцами. Всю прислугу отпускали вечером, если она успевала впрок сделать все необходимое. Юнхо не сомневался, что они успеют, и даже если будут уставшие, как собаки, вместе с Минги побегут на ярмарку. Каждый год они ходили туда по отдельности, по крайней мере Юнхо был уверен, что Минги ходит без него: из раза в раз он отказывался, но потом на утро Юнхо замечал у него в углу или горстку ярмарочных конфет или сверток лент, которые скорее всего посылались сестрам, или конфетти, запутавшееся в волосах. В этом же году, Юнхо решил не отставать до тех пор, пока Минги не согласится. Но все изначально пошло не по плану: Минги высказался первым. Они подметали конюшню, и Минги, полдня до этого молчащий, распрямившись и сморщившись от боли в пояснице, выдохнул, осмотрел сколько еще осталось мести, и устало сказал: — Скоро ярмарка, — он снова принялся мести, — нам придется постараться, чтобы попасть на нее, — тяжелый вздох завершил монолог.       Это не было прямым приглашением, однако звучало именно так. Юнхо сразу понял, что речь о них вместе, а не по отдельности. Из-за этого он разволновался так, что поставил метлу, схватил ведро с мусором и, скорчив рожицу Минги, посмеялся и побежал к выходу.       Настал день праздника, ярмарка манила к себе пряными запахами зрелых тыкв и специй, рассыпалась искрами тлеющих листьев и меланхолично подыгрывала горячечной пляске осени. Весь день Минги и Юнхо усердно трудились и наконец к вечеру смогли оставить конюшню. Они умылись, надели свежие и новые рубахи, а поверх них — тонкие меховые куртки. Ярмарка приняла их в себя с распростертыми объятиями, и они понеслись между лавок в водовороте сладостей, спелых кабачков и яблок, бус, флажков, баночек с пудрой, свистулек и оберегов. Юнхо тянущий Минги за собой, не без интереса оглядывался на него и следил за каждым его взглядом. Минги струился сквозь толпу, не забывая осматривать каждую вещичку. Вдруг он остановился и крикнул Юнхо. В лавке, у которой они остановились, продавались различного вида и формы камни, драгоценные и не очень. Минги долго рассматривал товар, а затем внезапно обернулся и потянул Юнхо дальше. — Это тебе, — на ходу протянул он занимательной формы камешек, похожий на янтарь и расписанный орнаментом, — вряд ли, конечно, он настоящий, но на нем роспись из моей деревни.       Запели глашатаи, закричали зазывалы, в небе вспыхнули огни факелов, и Юнхо, ослепленный буйством праздника и веселья, сунул камень за пазуху и вцепился Минги в руку. Недалеко от них послышались звуки струнных и ударных, и оба поспешили навстречу ритмичной мелодии — народ, обступивший музыкантов полукругом, теперь ринулся в пустое полукольцо с танцем, вздымая пыль и теряя шапки. Юнхо и Минги влились в общий танец и растворились в нем, стараясь не отдаляться друг от друга. Их кружило по площади, музыка не останавливалась, отовсюду слышался смех. Разгоряченная толпа, не умеющая сбавить темп, завихрилась, завертелась, словно воздушная воронка, людей подхватило и они, словно волны, схлестнулись один к другому. Все вокруг смеялись, кричали, хохотали, визжали безостановочно и беспричинно. Один Юнхо замер. Его, как и всех остальных, столкнуло в танцевальном смерче с другими и, уже не имея возможности остановиться, выбросило, словно на берег, прямо на Минги. Его прижало вспотевшей горячей грудью к жилистой плотной груди Минги, а губы на секунду, совершенно случайно и непреднамеренно вскользь коснулись, как оказалось, мягких и не таких непреступных губ Минги. Разбежались они так же быстро, как и схлестнулись, и Юнхо вышвырнуло из танца на окраину площади, где все еще буйствовал народ. Он долго стоял, пытаясь отдышаться, но сердце не унималось. Пришлось шлепнуться на землю и обтереть лицо водой из бурдюка. — Чего не танцуешь? — послышался сбивающийся голос сзади. Минги стоял над ним, поставив руки на бедра и стряхивая капли пота с волос. — Ногу отдавили, — язык заплелся — врал он редко и никогда для себя, — пойдем отсюда? — Пойдем, — ответил Минги, прежде еще несколько мгновений блуждая взглядом по лицу Юнхо. Он помог ему подняться, и они бок о бок, прижимаемые друг к другу окружающими людьми, поплелись, обессиленные, к балагану.       Было уже поздно, над ярмаркой растянулось черное полотно, и фонари светили вместо звезд. Впереди толпы, борющийся со слугами, стоял герцог младший, и конюхи отошли подальше. Артисты разыгрывали языческие пляски, вырядившись в животных. Хвосты и уши мелькали в воздухе, завораживая смотрящих. На двух главных артистах, помимо костюмов были надеты маски, но не тонкие, как у всех остальных, а полноценные огромные головы лис с раскрытой пастью с рядом зубов и высунутыми языками. Костюмы, даже с виду были тяжелы, но артисты умудрялись и танцевать, и прыгать в них, взлетая выше всех фонарей, почти исчезая из виду, а затем снова появляясь и потрясая шерстью на своих звериных головах. Вот в руках каждого выступающего появилось по бубну и они, развернувшись спинами к толпе, запели и забили в бубны, постепенно наклоняясь назад. Толпа восторженно подпевала, и на самую кульминацию в центр выпрыгнули главные артисты, пасти их раскрылись, и из них послышался рык, и как только ноги артистов коснулись земли, прямо за ними раздались первые взрывы салюта. Толпа замерла, завороженная, а Юнхо, улыбающийся со вспышками салютов в своих темных глазах, украдкой смотрел на Минги. В его душе что-то шевелилось при виде сияющего улыбкой лица. Ему хотелось…       Вернулись они домой за полночь. Юнхо практически всю дорогу молчал, потому что видел, как Минги, обычно неразговорчивый, теперь порывался высказаться о представлении или об артистах. Он взволновано бегал глазами по дороге — и почему-то чем дальше они отходили от ярмарки, тем нервознее он становился. Юнхо же наоборот не чувствовал себя так умиротворенно уже давно. Усталость, веселье, толпы людей, угощения, смех, танцы — все это единой приятной тяжестью ложилось на плечи и требовало постели и отдыха. А Минги размеренно, периодами говорящий о чем-то обволакивал сознание Юнхо своим голосом.       Дома они зажгли только одну лампадку. Мягкий желтый свет тенями прыгал по стенам и застенчиво прикрывал глаза. Сильно клонило в сон. Юнхо, омыв ноги, выложив камень рядом со своей постелью и присев на ней, расправлял одеяло, когда Минги подошел к чану с водой и зачерпнул воды. Капли лились по его подбородку и расплывались темным пятном на сорочке. Юнхо казалось, что это происходило вечность. Он встал и поплелся к чану, но подойдя, не спешил отпить. Его глаза смотрели на лицо Минги, и то ли это было от света, то ли вечер мерцал чем-то особенным, но его черты казались такими мягкими и родными, что наивный Юнхо сказал первое, что пришло ему на ум: — Ты такой красивый. Я хочу поцеловать тебя.       Минги набрал в рот воды, глотнул и только потом замер. Его лицо было таким же, как обычно: на нем не было ни одной эмоции, ни одного решения, вот только полусонный Юнхо принял это, как обычно. Он шагнул ближе, внимательно посмотрел на губы и потянулся к ним. Лицо Минги было так близко, что чувствовалось его дыхание, еще мгновение и их губы соприкоснулись бы. Вот только Минги отвернулся. Отвернулся с толчком, со звоном, с глухой болью в плече и шипящим саднением на бедре. Юнхо лежал на полу, казалось, вечность, слыша, как яростно сопит кто-то незнакомый прямо перед ним, чувствуя, как наливаются кровью чужие кулаки, ощущая буквально всем телом, куда придутся последующие удары. Практически ностальгические воспоминания — так было не раз, так будет теперь и так будет всегда. Что-то горячее и мокрое скользнуло по щеке, на полу зачернела крохотная клякса. Кто-то чужой зашагал прочь, потухла лампа, заворчала сенная подстилка и все затихло. Мутный, тяжелый влажный воздух стал заполнять помещение, и спустя пару часов вся рубаха Юнхо, отползшего к стене и прикрывшего голову руками, была мокрой от пота. От усталости и обессиленности он не заметил, как перебрался в постель, и проснулся только с самым последним и самым ленным петухом, который вытягивал свои последние ноты поздней песни. Солнце уже стремительно летело вверх, оттолкнувшись от горизонта, а Юнхо стоял у ворот конюшни и наблюдал за тем, кого звали Минги.