Опять неспокойно в городе Н.

Дальнейший рассказ я буду вести как свидетель, хоть таковым и не являлся, но без этой составляющей никак не могу продолжать свою летопись. Можно назвать эту черту художественной, однако художник из меня очень дурной выходит. Однако, к делу. В понедельник, когда все вновь собрались в компанию, мои новые товарищи начали пробовать найти зацепки и выяснить, что анархисты забыли в нашем Богом забытом городе. Странно было даже само появление Бакунина, столь значимого революционера, ему надо бы совершать все в Петербурге, а в крайнем случае в Москве, но никак не у нас. Утро началось с общего собрания и обменом полученной информации. Все участники в той или иной степени за выходные старались найти зацепки, которые могли бы привести их к кружку революционеров, но все что они узнали не имело никакой пользы. Все обсуждение свелось к рассказам о странностях, которые были замечены, но эти странности имели слишком невинный характер, а что еще хуже никак не встраивались в один нарратив. Попытки связать пропажу ткани с базара и побегом коз из деревни к успехам не привели и все вернулись к своим стандартным делам. В дискуссии не участвовал лишь Достоевский, который вальяжно читал какой-то журнал и никаких идей не предлагал. На определенном этапе заявился Пушкин. — Может хоть ты нас порадуешь полезной информацией? — Спросил его Лермонтов, отрываясь от писем просителей.

— Боюсь, разочаровать придется,

Как не прискорбно это мне.

Но в мутных водах невозможно

Найти ответы в глубине.

Все порадовались игривому настроению Александра, и радостно усадили и его за бумажную работу. В отдел отправляли тысячи писем совершенно разного характера. В основном были просьбы, содержащие многочисленные грамматические ошибки, написанные из деревень и сел губернии, в которых просили о всем необходимом. На первом этапе все было хорошо и нуждающиеся действительно таковыми являлись, но после некоторого периода появилось множество нахлебников, которые просто пытались обогатиться. Все требовало тщательной проверки, поэтому все в отделе были в постоянных разъездах и работали с грудами подлежащих разбору писем. Через какое-то время тихих разговоров о постороннем Пушкин проронил одну фразу, которая стала ключевой для решения загадки. — Странно, однако, что все, кого не встречаю очень озадачены нумерологией. Ищут тайный смысл 50 и 100. Один разоренный офицер и вовсе решил, что числа счастливые и проиграл свою последнюю пару дорогих пистолетов, поставив на эту комбинацию. Когда люди наконец одумаются. — А что с этими числами не так? — Поинтересовался Гоголь. — Да просто кто-то распространил слух, что числа эти нужны для разгадывания тайн вселенной. Видимо, астрологи постарались. Теперь все по эти числам гадают. Один чиновник пришел в библиотеку и, найдя ровно сотую книгу на полке, открыл пятидесятую страницу. Прочитал про измену. Прибежал домой, да и пришиб своего соседа ни за что. Тот просто рядом проходил, как выяснилось позднее. — Он закатился смехом. Пушкин обожал подобного рода курьезы. — Любопытно… — отозвался Федор, все еще сидящий в углу за журналом. Лермонтов ему одному в полной мере позволял выбирать род своей деятельности, уж очень верил ему и его проведению. После нескольких часов чтения писем, нашли самые заслуживающие внимания. Пушкин отправился в село неподалеку, где по слухам начала распространяться холера. Его способность позволяла заражать вирусом через контакт с кровью, при этом он мог регулировать течение болезни. В результате он был способен вакцинировать людей, чем занимался неохотно, но выбора ему не давали. Случалось это редко, лишь при появлении рисков распространения заболеваний. Лермонтов сегодня получил существенное пожертвование в 10’000 рублей и отправился распределять среди детских домов, больниц и прочих учреждений. Заодно он всегда требовал полную отчетность с каждой организации и тщательно проверял расходование средств. Без этого, по его словам, благотворительность благо творить не способна. Гончарова отправили на восстановление недавно сгоревшей деревни. Его навыки по меньшей мере помогут сделать временные землянки, ну а дальше они сами разберутся, как их улучшить. Пожары часто имеют разрушительные последствия для наших деревень, ибо все жилища деревянные. Да и город по меньшей мере на половину— деревянное зодчество. Остались в отделе лишь Федор и Николай. Первый все продолжал листать свой журнал, а второй продолжал искать хоть какие-то выполнимые просьбы в письмах. — Наконец-то нашел! — Почти вскрикнул Достоевский с безумной улыбкой. — Что ты мог найти в столь посредственном журнале, Федор? — Очень необычное произведение, под заглавием «Что делать?». Вот, прочти первую страницу. — с самодовольной улыбкой он протянул томик. — Ну прочел, и что же здесь необычного? Классический прием создания интриги, не более. — Понимаешь ли в чем дело, мой милый друг. Мы от Александра знаем важность чисел 50 и 100, слухи же, вопреки распространенному мнению, просто так не появляются, и всякий раз несут полезную информацию. Я более чем уверен, что этот слух — перевирание более чем конкретной инструкции, для которой эти числа важны. А теперь у нас еще есть небольшая, но поразительно странная заметка. “Поутру 11 июля 1856 года прислуга одной из больших петербургских гостиниц у станции Московской железной дороги была в недоумении”. Зачем публиковать такие странные подробности в художественном произведении? Разве может быть так принципиальна дата, чтобы фокусировать на ней внимание читателя? Мне представляется очевидным, что это было бы просто глупо, но автор отнюдь не глуп, а вставил это намеренно из иных соображений. И если сложить 2+2, то получится ни больше ни меньше план собрания тайных организаций, скрывающихся от полиции. Они слишком боятся друг друга и властей, чтобы общаться явно, но один из них, самый решительный, предпринял попытку к объединению всех подполий. — Но в чем же их план? — Ах, постоянно забываю об особенностях твоего мышления, Николай. Как мы знаем, прошло ровно 50 лет с даты, указанной в данном сочинении. Но что еще более интересно, если отнять 100 дней от 11 июля, то получится 3 марта, то есть текущая суббота. Основные же события, как ты мог видеть из данного произведения, все же произойдут в воскресенье ночью. Да и локация более-менее подробно описана, как, впрочем, и время. “В половине третьего часа ночи … на середине Литейного моста сверкнул огонь, и послышался пистолетный выстрел.” А милые размышления об уме и дурости персонажа невольно наводят читателя на необходимость разгадки тайны, спрятанной в тексте. Искушенный же в делах революционных читатель, проницательный, как часто упоминает его сам автор, так и вовсе видит лишь то, что на самом деле представляет интерес, а не более чем посредственную любовную линию. В нашем городе, само собой разумеется, нет Литейного моста, но есть немало прочих мостов. Но лишь один располагается неподалеку от литейного завода. Да и где как не там им собираться, если бедные рабочие подобных заводов становятся главными жертвами их пропаганды. — Потрясающая находка, Федор! Судя по всему, придется и нам поучаствовать в данном собрании. Более чем уверен в полезности такого времяпрепровождения, составишь компанию? — Все так, а к этому времени попробуем понять, что они планируют на воскресенье. Но от компании откажусь, я не страстный охотник применять свою способность, да и церковную службу пропускать не положено. — Что же, придется взять себе Гончарова в напарники. Он редко мне отказывает в удовольствии. Тем не менее все попытки отыскать дополнительную информацию оказались тщетны. Федор решил пообщаться с одним известным издателем в городе, Александром Герценом. Жил он в небольшом особняке в центре города. Он был сослан в свое время, и так здесь и остался. Издавал один из главных либеральных журналов «Со своей колокольни». — Здравствуйте, Александр. — Приветствую, Федор. Вы соскучились по нашим теологическим диспутам или пришли отдать рукопись собственного производства для печати? — Боюсь, ваши читатели не оценят мой талант. Так что пришел я скорее с вопросом. А именно меня интересует «Современник». Вы что-нибудь знаете о журнале и авторах? — Лишь столько, сколько требуется знать о своих конкурентах. Вас интересует что-то конкретное? — Да, вышло довольно любопытное произведение, «Что делать?». Может быть слышали? — Конечно, произвело фурор в соответствующих кругах. По правде сказать, даже несколько завидую. Не могу утверждать про уровень художественной составляющей, но по крайней мере радикально ново. Да и идеи с самого фронтира Западной мысли. Есть над чем подумать. А вас чем оно зацепило? — Да просто стараюсь интересоваться течениями в идеологически неблизком стане. А что-нибудь известно вам об авторе? — Откуда же у вас столь пристальный интерес к его особе? — Усмехнулся Александр. — Я слишком мало знаю о Чернышевском. Лишь то, что ведет активную агитационную деятельность, Маркс признает его за главного мыслителя нашей Родины. По слухам, он обладает какой-то необычной способностью, то есть эспер. Разговор об авторе и произведении продолжался еще около двадцати минут. Достоевский пытался получить любую информацию, которая могла бы быть хоть сколько-нибудь полезна, Герцен же охотно делился своими мыслями, ибо ничто так его не увлекало, как разговоры о социалистической литературе. — Большей информацией, увы, не обладаю. — закончил диалог Герцен. — Благодарен и за эту. Не буду далее задерживать вас в рабочее время. В это время в комнату зашел Виссарион Белинский. — Здравствуйте, Федор, давно не виделись! О чем беседуете? — Мы уже заканчиваем. Обсуждали «Что делать». — вставая сказал Герцен. — Ааа, знаю-знаю. Неплохая работа. Заканчиваю свой анализ. Немного перебрал с мифической составляющей во снах, да и описание будущего несколько туманно с одной стороны, и слишком подробно в деталях с другой. Пока не нашел золотой середины, но на очень правильном пути. — Всегда вы находите важнейшие изъяны в произведениях, Виссарион. Без вашей критики, может быть, и вся литература развалилась — дружелюбно пошутил Федор. — Способность такая, изъяны находить. Единственный в ком я их не вижу это вы. Но еще более занимательно то, что это касается и вашей способности. — В каком аспекте? — Вам слишком известно в каком. Всегда смотрите в самую душу человека. Иногда страх берет ахах. — Белинский со смехом ушел в другой кабинет с кипой новых книг. Достоевский был озадачен. Практически никто не знал его способность. Он ее тщательно скрывал и никогда не использовал. Он слишком ее боялся и молил Бога избавить его от нее. Тут же ему в лоб сказали о ней, но так двусмысленно, что может действительно имели в виду лишь глубокий психологизм в размышлениях. Освободиться от этих мыслей получилось лишь после выхода из издательства. Прощаясь, Герцен проводил Федора до двери и просил почаще к ним заглядывать. Они пожали друг другу руки. По пути в отдел Федор пытался и дальше решать загадку анархистов. Но ему, как назло, мешало думать одно воспоминание, которое он вспомнил резко и даже слишком внезапно. Касалось оно ранней молодости, когда он еще сам был революционером. Вспомнился его несостоявшийся расстрел. Вспомнились боль и ужас перенесенные в этот день. Но еще лучше вспомнилась данная себе клятва всеми силами разрушать государство и ни при каких обстоятельствах не вредить товарищам. У него возникло ощущение, что в тот же день он забыл об этой клятве, ибо не вспоминал ее до текущей минуты. Однако она была произнесена. Он слишком отчетливо теперь припоминал все до мелочей.