Опять неспокойно в городе Н.

Проснувшись, я долго не мог прийти в себя. Все тело ломило, а голова была как квадратная. Заставив себя встать, я направился в залу. Сидя в кресле, я думал, что мне делать. Так не могло дольше продолжаться, я начинал сходить с ума. Я не был готов к дальнейшим боям, но и избежать их никак не мог вне зависимости от связи с НОУП. Они бы все равно меня нашли. Непонятно только зачем. Но спрашивать у них самих я точно не собирался. Да и даже не знал кто ОНИ такие. В этих размышлениях прошло пол часа. После Лермонтов, освободившись от текущих дел, предложил пройти в кабинет, в котором я спал, и обговорить дальнейший план действий. К моему удивлению, он не стал мне опять предлагать присоединиться к отделу. Вместо этого он, прочувствовав мою боль в полной мере, предложил вариант, о котором я даже подозревать не мог. — Я смотрю, ваши нервишки шалят, а вы ведь врач, должно было натренироваться. — с улыбкой заметил он. — В любом случае не думаю, чтобы вы жаждали к нам присоединиться после вчерашнего потрясения. Но и просто так вас оставить никак нельзя. Поэтому мне в голову пришел следующий вариант: в деревне в 50 километрах от Н. проживает один эспер, Лев Толстой. Он живет сам по себе, но мы периодически с ним сотрудничаем. Целью своей он поставил помощь людям и меценатство и его способность как нельзя лучше подошла ему. В общем, в той глуши вас не найдут, а даже если и найдут, он поможет справиться, невероятной силой обладает даже не используя способность. А вы будете ему полезны. У него всегда есть просители с травмами, а лекари у нас, как вам известно, ни на что не годны. Не в обиду вам будет сказано. От предложения я отказываться не стал, тем более, что слышал о Толстом много лестного, да и отдохнуть в Сибирской тайге мне всегда всласть. Как раз в этот день Лермонтов планировал поехать туда, он хотел получить кое-какую информацию, которой тот мог обладать. Так мы и направились на верховых, ибо коляска могла легко застрять по пути. Для меня это было испытание. Ездить на лошади я умел, но уже несколько лет как привык к передвижению пешком или в коляске, поэтому ноги отвыкли и передвижение было достаточно болезненным. Лермонтов же, напротив, был прекрасным наездником и постоянно уезжал вперед, не замечая моего отставания. С каждым километром дорога сужалась и становилась все менее проходимой. Сосны и кедры сменяли лиственный лес, а слой снега рос на глазах и становилось морознее. На полянах снежинки ярко сверкали на солнце, слепя глаза, а блеск их не уступал коллекции царских алмазов. Иногда я любуюсь природой как ребенок, это имеет успокаивающее на меня воздействие. Когда мы добрались, к нам навстречу вышел с виду обычный деревенский мужик с седеющей бородой, доходящей до груди. Единственное, что его отличало от крестьян — дорогое шерстяное пальто в пол. — Лев Николаевич! Давно не виделись! — спрыгивая с лошади воскликнул мой спутник. — Здравствуй, Михаил. — Несколько сухо ответил собеседник. — Опять праздно шатаешься и делаешь вид, что полезен обществу? — Так точно! Позволь представить моего друга, Михаила Булгакова. Мы поздоровались. Далее Толстой провел нас в свой дом, который хоть и отличался большим размером, но в целом больше подходил крестьянину, чем помещику. Он посадил нас обедать и предложил поесть щи. Они были вкусны, но, к моему удивлению, в них не оказалось мяса. Хозяин пояснил, что он не приемлет убийства живых существ и что с недавних пор стал вегетарианцем. В этот момент я начал жалеть, что так быстро согласился сюда приехать, уж без мяса меня еще никто не оставлял. С содроганием я думал о моем истощенном теле после пребывания здесь хотя бы неделю. Однако Толстой выглядел как былинный богатырь. Сила и непоколебимость проглядывали в каждом движении его. После обеда Толстой увел Лермонтова на частный разговор. По их возвращении Толстой попросил залечить его царапину. Когда я это сделал, он согласился оставить меня. Но заявил, что праздности в своем доме не терпит и слуг не держит, а посему придется мне самому заботиться о быте и лечить всех просителей, о чем он известит ближайшие деревни сегодня же. Лермонтов тем временем откланялся, а я начал обустраиваться в выделенной мне комнате. К вечеру я решил прогуляться, но был остановлен хозяином дома. Он попросил меня пройти с ним в другой дом, там он дал мне самые необходимые медицинские материалы и пригласил просителей. Их оказалось много. Даже слишком много. Но еще большей проблемой стало то, что они совершенно не понимали, что я могу восстанавливать лишь утраченное, а не воскрешать коров из мертвых, удалять бородавки, делать неуязвимую для алкоголя печень и прочее. Освободился я лишь к ночи. Но все же немного прогулялся, посмотрел на звезды, которые здесь видны намного лучше, чем в городе из-за отсутствия дыма и света фонарей. Уснул я в эту ночь как младенец. На следующий день все повторилось. Разбудил он меня с самыми ранними лучами солнца, а вставать так рано я не привык. Ну хотя бы мой новый друг разрешает добавлять молоко и сыр в рацион. Во время завтрака я впервые увидел его способность. Когда я доел почти весь сыр на тарелке, он прикоснулся к небольшому куску и тот на глазах превратился в почти полноценную 10 килограммовую головку сыра. Как выяснилось, он мастер все увеличивать и расширять. Не знаю, насколько эта способность пригодна для защиты, но зато стало понятно, от чего его хозяйство славится невероятной урожайностью. Его трудами кормится не менее 10’000 бедняков в нашей губернии, и не меньшее число закупается у него. После завтрака Толстой начал собираться в церковь. Мои уверения в нерелигиозности к успеху не привели, и мы направились туда пешком. Было морозное утро, а снег за городом доходил до середины сапога. И даже по наезженной и натоптанной дороге сложно было быстро идти. Да и света было еще немного, солнце только всходило. К 9 утра, началу службы, мы уже были там. Сельская церковь была не очень большой, но каменная и весьма изящная. Строилась она по заказу и на деньги самого Толстого. Прихожанами были не только жители этого села, но и жители всех близлежащих деревень. К моменту нашего прихода в храме уже оставалось не так много свободного пространства, но все нас пропускали, а многие даже кланялись Толстому. Он всех знал по имени и со всеми заводил разговор, хотя тут и собралось не менее ста человек. Слушая проповедь и молитвы, я обратил внимание на падающие через стекло лучи. Они мягко ложились на дым от кадила и навевали яркие детские воспоминания. Отец мой был священником, даже богословом, и я много счастливых часов своей жизни провел в храме. Лучи, мерный голос батюшки, благоухания мира, вернули меня на пятнадцать лет назад, еще до того, как я начал задумываться о рациональности религии и отдаляться от нее. Отстояв службу, мы пошли на двор, где кипятились самовары и предлагались различные лакомства. Все здесь общались, делились новостями, шутили. Я давно заметил, что деревенская служба сильно отличается от городской, тут люди намного ближе друг к другу, да и к Богу, пожалуй, вне зависимости от его существования. К нам подбежала девочка лет четырех, а за ней бежала целая толпа детворы. — Дядюшка, а покажите фокус. — она протянула моему спутнику ягодку изюма, только что выковырянную из сладкого хлеба. — Ах ты проказница, ну давай. — Он взял ягодку, повертел в своих пальцах, а через секунду уже передавал еле подъемную для ребенка ношу. Абсолютно счастливая, изгибаясь в спине несла она свою награду показывать родителям, а остальные дети пытались ее забрать. Всем стало весело, но громче всех смеялся мой друг, своим громким, глубоким басом. Многие подходили к Толстому и благодарили его. Он поддерживал всех в этих селениях, и был их воспитателем. Делился всем, что у него было, но в основном тем, что ценил больше всего, свои познания. Много говорил он о Боге, многое рассказывал о ведении хозяйства, давал советы по увеличению урожая и лечению разных болезней. Тут и меня не пришлось ему упрашивать, у самого душа рвалась помочь нуждающимся. Залечил коленку мальчишке, упавшему во время игры, выправил ногу крестьянину, неловко попавшему под колесо повозки, исцелил ногу девушке, укушенную собакой. Не всем удалось помочь. По всей видимости, я могу восстанавливать тела лишь после недавних травм, но, если прошло больше трех дней, моя новоприобретенная магия не в силах помочь. Вернувшись домой Толстой начал заниматься гимнастикой. По воскресеньям он не работал, но тело поддерживал в потрясающем для своих лет состоянии. У него было две гири по 5 пудов (80 кг.), начал он с поднятия их над головой. Не меньше 5 минут постоянного выполнения этого упражнения понадобилось, чтобы он слегка запыхался. После чего привязал их к поясу и начал подтягиваться на перекладине. Подтянулся он так 50 раз. Поразительная сила. А ведь он не использует никакую способность, еще и жалуется на возраст. Я устал за ним наблюдать и пошел в свою комнату читать. Почитав два часа я вышел обедать, но хозяин дома все еще продолжал тренироваться и потчевать меня не спешил. Я направился на прогулку, хотел посмотреть на ближайшую речку. Она была небольшой, метров 15 в ширину. Я встал на мосту и начал наблюдать, как первые потоки воды начинают пробиваться через лед, то выходя наружу, то протекая под ним. Удивительно притягивает меня созерцание потока воды, может даже не меньше, чем языки пламени в кострах. Пообедали мы ближе к 4 часам. Еда опять была простой, крестьянской. Но после прогулок по свежему воздуху другой и не хотелось. После обеда он пригласил меня в свою мастерскую, где занимался разными ремеслами. В этот раз делал колеса для повозки. Мы разговаривали о судах, политике, морали, коммунизме и естественных правах людей. Во всем он разбирался много лучше меня и по всему имел тщательно выверенную позицию. Все Петербургские новости, как выяснилось, он узнавал раньше остальных, хоть и проживал в такой глуши. Несмотря на суровость, он оказался прекрасным собеседником. За беседой я не заметил, как настало время ложиться спать. Перед сном я вновь полюбовался бескрайним небом. Закутался в одеяло и уснул крепким, здоровым сном. Следующая неделя моя проходила слишком однообразно и спокойно, чтобы хоть кому-то было интересно про нее слушать. Потому перейду к событиям, свидетелем которых я не был, но которые повлияли на меня в будущем.