horrible art

Дазай любит рисовать. Когда он водит карандашами и кистями по бумаге, он чувствует себя Богом, что сам в праве выбирать, каким будет этот мир. Каждый раз он создает нечто разное. Советуясь с другими, он рисует все более ужасающие картины, в которых заключены все более ужасающие миры. В них он может убить кого угодно, лишь тыкнув кисточкой на человека, оставляя красную кляксу. Эти кляксы напоминали Дазаю всю его жизнь. В этой красной кляксе он видел свое отражение и много людей позади себя. В этой красной кляксе он видел, как эти люди пытались вытеснить Дазая из его тела. Эту же красную кляксу на него поставила матушка Природа, как только Осаму вышел на свет. Она злобно смеялась и тыкала на мальчишку пальцем, расползаясь в тошнотворной улыбке. Она хотела посмотреть на то, как мальчик будет страдать всю свою жизнь. Не захотела убивать своими руками, оставляя собственные отпечатки. Захотела, чтобы парень свихнулся и сделал всю работу за нее. Дазай любит рисовать. Он вышел в поле и поставил перед собой деревянный мольберт с красками. Парень наклонился, наблюдая за тем, как опускает в воду кисточку: она становится словно перышко, такой же невесомой и пушистой, красиво откидывает ворсинки от движений.

«Интересно, Дазай, а таким же красивым будешь ты, плывя задохнувшимся под водой?»

— Нет, так умирать некрасиво. Он вынул кисть, далее макая в кюветку с акварелью. Наблюдать за тем, как медленно пигмент набирается на кисточку, очень занимательно: сначала он впитывается в кончики, а только потом проникает до корней, оставляя кисть цветной и влажной.

«Дазай, как думаешь, как много твоей крови может впитать одежда если ты изрежешься, но никто этого не увидит?»

— Лучше бы помогла мне с созданием нового шедевра. Дазай начал водить по холсту с набранной на кисточку оранжевой краской, можно даже сказать, что она была огненного оттенка, который оставляет красные языки пламени после себя. Он стал вырисовывать какие-то непонятные закорючки в верхней части холста, которые пока ни на что не были похожи.

«Бездарь, это единственное, чем ты увлекаешься, но не можешь ничего выкинуть. Бесполезные люди заслуживают смерти.»

— Вдохновение — штука непростая. Вы все испортили мне настроение, теперь рисовать не хочется вообще. Видимо, судари, в другой раз. Когда Дазай водит карандашами и кистями по бумаге, он чувствует себя Богом. Правда, недолго. Он считает себя таковым, пока сам может рисовать без чужих подсказок, без чужих хотелок в голове. «Никто не сможет делать что-то под бесконечными указами» думает он. Кстати думать много наедине ему не позволено: голоса в голове не разрешают окунуться в собственные мысли, постоянно перебивая или наталкивая на безумные идеи. Парень почему-то считает, что так у всех, что все слышат то же самое у себя в голове, что всем видятся какие-то незнакомые люди в их собственном доме, несмотря на то, что они живут одни. Дазай считает, что он нормальный, и возможно просто с другими что-то не так. Ну, а если говорить на чистоту, он — настоящий псих: разговаривает сам с собой, постоянно резко оборачивается, словно кто-то наблюдает за ним, он часто трогает ладонями свое лицо, будто пытается что-то убрать с него, он разговаривает с воздухом, глядя вникуда как на человека. Дазай ненормальный. Парень сложил мольберт и утащил его, краски и холст обратно домой. Он еще раз взглянул на свое творение.

«Мда, что-то вышло не очень. Ты вообще видел где-нибудь живых художников и с руками из задницы?»

— Да ну, это еще самое начало! Я думал, ты помнишь, что мне всегда с трудом давалось написать что-то за один раз. Более того, если б вы, придурки, не мешали, я бы наверняка успел закончить до заката. Но сейчас успею только в магазин, моя акварель кончается.

«Ах, давай, Осаму, нам очень хочется взглянуть на то, с какими лицами оборачиваются на тебя люди! Очевидно же, ты проходишь — и они начинают смеяться!»

Парень обреченно выдохнул, собирая сумку. Он не понимает как дожил своих лет, слушая подобные высказывания в его сторону в его собственной голове. Да это уму непостижимо, Природа действительно оторвалась на парне. Дазай боковым зрением может видеть, как она сидит на его диване с кистью в красной краске. Может видеть, как она крутит ее между своих длинных пальцев с аккуратными ногтями. Может видеть, как она зло хихикает над ним, щуря глаза. Он ненавидит гостью с этой кистью, которая как-бы говорит о том, что на самом деле Дазай нездоровый человек. Она выбрала того, к кому может являться подобным образом, лишив его нормальной жизни. — У тебя не получится сломать меня, красотка. Ты сама устроила мне особенную жизнь, за которую я отнюдь не благодарен. Зато я могу взглянуть тебе в глаза и лично послать туда, куда пожелаю, а ты ничего не сможешь сделать с этим. Будешь унижена своим же творением, как тебе такое? — Дазай обернулся в сторону девушки. Она все также крутила в руках кисточку, широко улыбаясь. Парень поморщился, показывая свое отвращение. — Ах, да что с тебя вообще взять… Осаму повернул ключи и направился в сторону недалеко находившейся остановки, откуда он поедет в центр города. Присаживаясь на скамейку он стал следить за проезжающими напротив легковушками. Одна, вторая… «Давай, Осаму, прыгни под машину прямо сейчас! Прыгни, прыгни!» — ныли в голове голоса, жалобно скуля. Дазай не может этого сделать, но и возразить не может тоже. Потому что он в людном месте. Если кто-то увидит его разговаривающим с Бог-знает-кем — будет очень неудобно. Люди будут пялиться. Они будут смотреть и смотреть, наблюдать за каждым действием Осаму, они будут пытаться преследовать его. Будут ходить по пятам и смеяться, тыкая пальцем в затылок. Они будут… Дазай резко поднял взгляд и увидел маршрутку, которая ему нужна. Пришлось выждать небольшую очередь, чтобы наконец зайти внутрь и оплатить проезд. Парень чуть прошелся и заметил, что свободных мест не осталось, потому пришлось проходить в самый конец. Где-то краем глаза он заметил эту красивую девушку, которая звала себя Природой. Она снова злобно хихикала, перебирая из руки в руку кисточку с красным на конце. Дазай дергано развернулся, оглядывая помещение, но никого не увидел. Словно лиса, которая упустила из виду пробегавшего рядом зайца. Парень свел брови домиком и закрыл глаза, потирая пальцами переносицу.

«Ну же, Дазай, сделай так еще раз и тебя точно заберут в больницу! Сойдешь с ума в четырех белых стенах!»

Дазай не хочет. Дазай не любит больницы. Они всегда пахнут какими-то непонятными препаратами, в них всегда ужасный свет, который сильно режет глаза, а еще в них есть злой врач с длинными волосами, который вкалывает из огромного шприца что-то очень больно ощущаемое под кожу. Это Дазай запомнил из своего детства. Он не помнит, как оказался там. Он не помнит, как переехал в этот город. Он не помнит ничего, кроме имени, фамилии и некоторых моментов, когда в жизни появился белокурый парень. У Дазая нет прошлого. В ушах сильно звенит, во рту появился кислый привкус и стало темнеть в глазах: тут сильно пахнет бензином. Думать очень тяжело, но, кажется, Дазай услышал свою остановку. Он едва-ли вышел из маршрутки, пошатываясь. Парень зажал одной рукой рот, его сейчас стошнит. Борясь с чувством того, что желудок может вывернуться наизнанку и обратно, после этого делая тройное сальто, парень пытается равномерно дышать и ни о чем не думать, чтобы не провоцировать голоса и Природу, которая всегда наблюдает за ним. Это из-за нее Дазаю стало плохо… Ну, или из-за того, что он на протяжении сорока минут вдыхал отравленный бензином воздух, не замечая странного запаха. Люди внутри Дазая уносят его из реального мира, стоит ошибиться один раз и подумать не о том. Выровняв дыхание и заставив чувство тошноты отступить, Дазай направился в свое любимое — после собственного дома — место. Он поднялся по ступенькам и зашел в магазин в пятиэтажке, который снаружи больше напоминает пивной бар. В этом магазине пахнет как и всегда: растворителем для масла, плотной бумагой, которую нарезали вручную, деревянными кубами для вырезки, грифелем карандашей, новой гуашью, сухой пастелью и, кажется… Это что, духи? Такого запаха он не помнит. Дазай открыл глаза, проходя дальше. У кассы — напротив себя — Дазай увидел не старого приятеля, а, кажется, нового работника. Его волосы были карамельного цвета, и лишь на свету отливали немного рыжим… Он постарался запомнить. Глаза были темно-ореховые, в них рефлексом от лампы отображалась яркая желтая линия. Одет парень был в на самом деле белую футболку, просто рефлекс от лампы сделал ее нежно-желтой и яркой. Поверх футболки была самая обычная джинсовка, на которой тоже красовались рефлексы от вещей вокруг, по ней растягивались холодные длинные тени. Ниже— — Ты чего, парень? Уставился. Покупать будешь что? — в голосе незнакомца мелькнули стальные нотки. Предложения он говорил как-будто отдельными словами, немного несвязно. Его речь слегка резала уши. — Да, буду. Покажите мне все тюбики акварели, хочу поглядеть на цвета. Фирма «Хольбейн». Мне нужна обычная. — Дазай давно хотел приобрести такую. Парень за кассой стал смотреть со вскинутой вверх бровью. Посетитель, пока ждал, рассматривал витрины, нервно кусая губы.

«Ха, ну и чудак же он. Как зашел, сразу ясно, что с шизой. Как и я».

Новый кассир отправился в другой отдел, доставая палитру, целый набор акварели и дополнительные тюбики, которые можно купить поштучно. Дазай отвлекся от китайских кисточек для каллиграфии и вернулся к кассе. Там его уже ждал новый продавец с принесенными товарами. — Слушайте, — Осаму посмотрел на бэйджик, — Чуя, а вы случайно не знаете, где Накаджима Ацуши? Он тоже тут работает. Завязывать диалог было неловко в такой напряженной ситуации. Новый кассир злостно сверлил его взглядом, словно парень вторгся в чужую территорию. Дазай услышал, как красивая девушка смеется у него за спиной. — «Тигр» на больничном, — безразлично сказал Чуя. Как же сильно ему хочется уйти с этой работы, несмотря на то, что он пробыл тут всего три недели. Особенно сильно захотелось уйти после того, как сюда заявился этот шизик. — Он сломал ногу. Месяца, наверное, два еще тут не будет. Дазай грустно нахмурил брови и поджал губы, смотря кассиру аккурат в глаза. Ему жаль своего приятеля, безусловно. Но больше жаль этого парня: Дазаю кажется, что сейчас он разговаривает с ребенком. Построение предложений очень плохое, и это дефект речи. С самого начала несложно было заметить, что кассира легко разозлить. Что это может быть? Чуя заметно напряжен, он сильно-сильно сжимает в кулаки руки, сложенные на груди. Дазаю кажется… — По тебе аж видно, как много ты думаешь. Заканчивай быстрее мыслительный… Процесс свой и выбирай что-нибудь, либо проваливай. — Знаете, Чуя, «Тигр», — завторил он, — Обычно не использует такую грубую манеру общения, чтобы завлечь клиентов. Наоборот, проявляет лояльность, вежливость, и сам предлагает что-нибудь из арсенала. Что вы можете посоветовать? — девушка за спиной резко перестала смеяться, и Дазай быстро оглянулся. Ее лицо впервые за долгие годы стало серьезным, а кисть выпала из рук. Дазай услышал, как люди, сидящие в его голове охнули. Он развернулся обратно на вскипающего от гнева кассира. — Хочешь что-то — смотри сам. Шизикам я не собираюсь помогать, — кассир прошипел каждое слово, которое только можно было. Дазай смотрел на него такими невинными глазами, что у Чуи в голове что-то включилось. — В смысле… Я— — В таком случае, — Дазай спокойно опустил взгляд на палитру, показывая на цвета пальцами. — Мне этот, этот, вот этот… и тот, — Дазай поднял глаза на поджавшего губы кассира. — А еще, упакуйте мне целый набор. — он улыбнулся одними уголками губ, как это постоянно делала матушка Природа, смотря на сидящего в приступе сильного психоза Осаму. — Да.

***

— «Прям так и сказал»? — наверняка парень на другом конце трубки активно жестикулирует, неподдельно удивляясь. — Да, но это еще не все… В общем, — Дазай оглянулся вокруг, словно за ним подглядывает кто-то живой. — Она перестала смеяться и выкинула кисть… А голоса я больше не слышу, понимаете? Ни единого! Как будто я стал «нормальным» человеком. Но почему-то наоборот чувствую себя психом! — Дазай нервно оттянул воротник дрожащими руками, пытаясь выровнять дыхание. — «Ах, Осаму», — парень явно смеялся, перед тем как начать. — «Спокойнее. Ты прям загнул, дружище. Тебе никогда не добиться лучшего результата без похода к специалисту, что уж говорить о полном ликвидировании твоей болезни». — голос из телефона стал серьезным и Дазай сильно прикусил губу. Дазай не любит больницы. В них есть злой врач с длинными волосами, который вкалывает из огромного шприца что-то очень больно ощущаемое под кожу. — «В любом случае, эх… Дазай. Есть важная вещь, о которой я должен сказать, но о которой должен молчать ты, понял»? — голос из телефона был мягким, но приказывающим. Дазай мыкнул в ответ. — «Это действительно серьезно, Осаму. Если быть кратким, то у Накахары примерно то же, что и у тебя. У него шизоаффективное расстройство смешанного типа. Он не может нормально контролировать свои эмоции, у него быстро меняется настроение. Поэтому он был таким, понимаешь? Он не хочет верить в то, что может болеть. Такие люди как вы на самом деле понимают больше, чем обычные, когда общаются. Вы можете заметить то, чего здоровые не замечают. Скажи, ты ведь подумал, что с Чуей что-то не так»? — Дазай снова мыкнул, соглашаясь. — «Вот видишь, дружок. Но если ты проговоришься об этом, Чуя обратно вывернет мне ногу в тот же угол, под каким она сломалась». — Звучит очень хреново. Я обещаю, что не скажу ничего лишнего, — Дазай положил руку на грудь, но собеседник все равно не увидел этого. — «Буду на тебя надеяться». У Дазая нет прошлого. Сейчас у него есть только Ацуши, который материально поддерживает его, снимая квартиру на краю города и обеспечивая деньгами на расходы. Сейчас у него есть только акварель, которую он купил за бешенные деньги. У Дазая есть только будущее. Настоящего не существует, потому что он действительно не знает, что такое настоящее. Он ведь всю жизнь живет слушая голоса в голове, смотрит на какую-то красавицу и непонятно, настоящая она или нет. У нее длинные блондинистые волосы, цвет которых можно получить, если смешать теплую желтую акварель, оранжевый, но не тот, что как пламя, а тот, что как желток в яйце, и совсем немного фиолетового. А потом средне разбавить водой. Это и есть цвет ее волос. Глаза ее нечеловечески большие и с длинными ресницами, вообще они напоминают Дазаю два больших изумруда, глубоко внутри которых спрятались страшно горящие рубины. Ее губы не накрашены какой-либо помадой, но очень красивой формы, напоминают декоративный бантик. Вот только когда она улыбается, ее изящные губы расползаются не в милой, а в ужасной улыбке. Даже смотреть противно, буэ. Зато одета она в такое же изумрудное — как ее глаза — платье, поверх которого фартучек молочного цвета. Природа. И это действительно она? Красотка, которая рисует просто убийственно. Буквально. Звонок давно завершился. Дазай долго смотрел в потухший телефон, обдумывая все услышанное от Чуи, сделанное им. У него даже получилось запомнить, как раздраженно он закатывал золотые от света глаза. Это было похоже на нервный тик, нежели на привычку. Ах, чего он думает-то? Ацуши пару минут назад озвучил Дазаю чужой диагноз. Никакие голоса не мешают парню, посему он внимательно прочитал несколько статей, узнавая себя между строк.