Why you don't truth serum an Addams

Уэнсдей считала очень сложным человеком, но на самом деле это было не так. Ей нравилось ее пространство, ее семья, яд, темнота, черный цвет и некоторые другие вещи, которые большинство людей сочли бы «болезненными» и «тревожными», но есть одна вещь, которую Уэнсдей любила. Инид. Блондинка практически захватила разум Уэнсдей в жестокой и кровавой войне против ее низменных инстинктов. Сначала пришла первая волна, ужасная музыка k-pop, Уэнсдей ненавидела ее. Ей хотелось оторвать себе уши, когда она ее слышала. Но Инид она нравилась, и в конце концов Уэнсдей уступила ее просьбам и разрешила включать ее в их комнате. Ей нравилось смотреть, как блондинка танцует по комнате с широкой улыбкой, качая головой и двигая руками, как осьминог, бьющийся под электрическим током. Бессвязно и противоречило ритму и разуму. Это была Инид! Второй волной был цвет. Возможно, Уэнсдей сильно преувеличивала свою аллергию на цвет, но она все равно ненавидела его вблизи себя. Она могла сделать исключение для белого или темно-серого, может быть, даже для очень-очень темно-синего. Но она никогда не забудет, что почувствовала, когда впервые вошла в свою комнату в Неверморе и увидела, что это чертово окно сияет своими красками повсюду. Каждая тень стала желтой, голубой и розовой. Каждый темный сырой угол исчез. От этого ей захотелось блевать. Ее первый план состоял в том, чтобы после того, как Инид уснет, полностью содрать пленку с окна и притвориться, что пленки там никогда не было. Если бы Инид когда-нибудь спросила об этом или выдвинула какие-либо обвинения, она бы просто посмотрела на нее странно или сказала, что та сходит с ума. Потом она увидела реакцию своей соседки на то, что она сняла только половину пленки, и решила не продолжать. Снуды тоже были частью этого! Одного осознания того, что она сочетается с кем-то в розовом, было достаточно, чтобы ей захотелось совершить сеппуку, ритуальное самурайское самоубийство, чтобы сохранить свою честь. Но видеть улыбку Инид каждый раз, когда она надевала эту херню, было достаточно, чтобы игнорировать ощущение, что ее кожа вот-вот отслоится от тела. Затем Инид полностью подчинила себе разум Уэнсдей, заключив ее в крепкие объятия. Это объятие закрепило Инид в очень коротком списке людей, о которых она заботилась. Но что более важно, оно активировало проклятие семьи Аддамс. Она была влюблена в Инид, и никто не в силах был этому помешать. Она быстро влюбилась, все лето она посылала Инид сообщения на телефон, который ей подарил Ксавьер. Все лето она жаждала быть рядом с ней, однажды Ларчу пришлось прижать ее к себе, чтобы она не смогла подойти к Инид, у бедного дворецкого до сих пор остались следы от укусов. Она думала, что, вернувшись в Невермор, сможет как следует ухаживать за Инид, как ее отец ухаживал за ее матерью, но это оказалось непросто. Инид совершенно не разбиралась в традициях ухаживания Аддамсов. Она не понимала, что «дорожная смерть», как она так любезно выразилась, принесенная Уэнсдей для нее, должна была показать ей, что она может охотиться не хуже любого волка. Не понимала, что Уэнсдей чуть не прикончила Бьянку на турнире по фехтованию, чтобы доказать, что она и убьет, и сдержится ради Инид. И уж точно она не понимала, что сделала Аяксу лоботомию (???), чтобы доказать, что ни один другой потенциальный соперник не встанет на ее пути. Инид была очень зла на это. Уэнсдей должна была исправить этот поступок. Что она и сделала, по большей части. Впервые в жизни Уэнсдей не могла сообразить, что сказать или сделать, чтобы должным образом выразить свои чувства. Как она могла сказать Инид, что ради нее она окрасит Невермор в красный цвет кровью любого. Как сказать ей, что ради нее она покрасит себя в розовый цвет? И тут представилась прекрасная возможность. Бьянка, Ксавьер и Йоко на самом деле думали, что Уэнсдей не увидит, что они делают. Она была практически восхищена. Она действительно правильно выбрала друзей. Она поняла, что они задумали, как только увидела, что Ксавьер делает двойную порцию Cordibus Ignem. Ее подозрения подтвердились, когда Бьянка попыталась отвлечь ее рисунком птицеядного тарантула. Как будто Ксавьер стал бы когда-нибудь изучать арахнидов без всякой причины. Но после того, как она это выпила чай с зельем, она была свободна. Свободна, чтобы выразить Инид, как много она для нее значит, без всяких тревог, а чай с клевером означал, что у нее есть столько времени, сколько ей нужно. Пока мистер Спайн не узнал, теперь у нее было время только до следующего полнолуния, и они сообщили ее родителям, которые, вероятно, уже были в пути. Она должна была найти способ не только заставить Инид смириться со своей ориентацией, но и влюбиться в нее за неделю. Она решила, что ей придется поднапрячься. К счастью, пока она была под кайфом от этого зелья, любая идея хороша. Но ей нужно было что-то грандиозное. Что-то такое, что никогда не забудется тем, кто станет тому свидетелем. И что еще важнее, если это заставит Инид наконец понять, что она не такая уж и натуралка, как ей казалось, по крайней мере, половина ее работы будет сделана. Серьезно, абсолютно все в Неверморе знали, что Инид фруктовее, чем магазин «Whole Foods». Ведь в ее музыкальном списке только Twice, Girl in Red, Hozier и Rick Montgomery. Погодите Это идеально… ей нужно кое-что подготовить. Она садится на кровати и поворачивается к своему столу. — Вещь, пожалуйста, поднимайся, нам нужно кое-что сделать, чтобы произвести впечатление на мою будущую жену. — Рука вскакивает и бежит от стола к плечу Уэнсдей, — как тебе идея Инид Аддамс? Ее имя будет красиво смотреться рядом с моим на нашем семейном древе. Надеюсь, она понравится матери и отцу, я представлю их, как только они приедут. Уэнсдей смотрит на свою спящую соседку и улыбается. — О, она просто великолепна, Вещь, я не могу дождаться, когда мы поженимся. Вещь похлопывает ее по плечу. — Как ты думаешь, она захочет надеть на свадьбу белое или розовое? Уэнсдей задумчиво хмыкает. — Несмотря на то, что я надеюсь, что смогу убедить ее надеть черное, я уверена, что она будет выглядеть великолепно, что бы она ни выбрала. О, и Вещь захвати мою виолончель, она мне понадобится. Вещь снова постукивает пальцами. — Сука, я же рука, как я могу тащить целую виолончель? — Черт, ну ладно, я возьму виолончель, но мне нужно, чтобы ты сбегал в город и взял для меня ноты, пока я достану все остальное, что мне понадобится для сегодняшнего вечера. — Принято.