quartz of two hearts

Сумерки постепенно поглощали деревья за окном, приближаясь к пятке свешенной с подоконника ноги юного писца, что в небольшом, обтянутом кожей блокноте тонкой ручкой с острым наконечником вырисовывал витиеватые заглавные буквы на каждой новой странице. Такие он часто видел в детских книжках, их его бабушка оставляла ему большими стопками на столе из цельного темного дерева вместо домашнего задания, когда он приезжал к ней на своебразные каникулы, которые устраивались два раза в год по месяцу, не более. Все остальное время он проводил за кропотливым трудом, которым приходилось заниматься с самого детства ему и его братьям, пока родители распродавали все, что они наработали за месяцы, по ту сторону средиземноморья. Слово за словом, появлялись фразы, больше похожие на не выговоренные мысли, скомканные и разрозненные, но юноша находил в них смысл для себя самого, и это было единственным, что имело какую-то ценность во всем блокноте, уже наполовину заполненным чернильными разводами. Он записывал все, от чего его душа бурлила и кипела внутри, от чего птицы щебетали, порхая в его широкой груди, и мысли запутывались в нить, из которой плелась его же руками одна тонкого склада картина. На ней изображение никогда не стояло на месте, хотя он редко сам выбирался со своего же холста, и всегда в крохотных пятнышках и темных извилинах блестели яркие солнечные блики, потому что автор картины ни за что не хотел поддаваться сгущавшимся сумеркам. Братья жили вместе, в одном их родительском доме, но к бабушке юный творец приезжал всегда один. Только его она пропускала в запертую на два ключа комнату на чердаке старого дома, где тот проводил вечера, сидя на широком каменном подоконнике, уперев блокнот корочкой в согнутые колени, и писал, писал, писал, обо всем и ни о чем, о том, что могло изменить судьбы или просвистеть как ветер в трубах. Каждый вечер, когда сумерки неизбежно добирались до его обнаженных ступней, и прохладный морской ветер облизывал их щекотно, юноша вздыхал, складывал блокнот с ручкой, обвязывая их малахитовой лентой с отходившими черными нитками по краям от ее заношенности, спускался по охладевшей каменной лестнице в гостиную и прощался с бабушкой, которая в одно и то же время, как и всегда, тушила свет и уходила в свою комнату, готовясь ко сну. В каждый, из проведенных в этом доме вечеров, он оглядывал потемневший с веками камин, с тлеющими в нем горками старого дерева, и уходил в гостевую спальню. Этот же вечер был исключением. За окном зашуршала листва, ветер все пытался найти юношу, пройти за ним через приоткрытые створки окон и щели в каменных стенах и унести на своих крыльях туда, куда стремилось его сердце. За пестро цветущим оттенками розы и сладости двором дома, за забором из мраморной кладки с бурыми разводами примесей, темно-сиреневый силуэт покачивался из стороны в сторону едва-заметно выдавая нетерпение его обладателя. Легкая рубашка в полуночном отсвете тускло переливалась бордовым и синим, а рукава были закатаны по самые локти, выделяя сильные руки, ладони которых прятались в карманах темных джинс. Свет в окне первого этажа наконец сверкнул в последний раз, прежде чем окончательно погас, и спустя еще пару мгновений одна створка железных ворот выдвинулась с приглушенным скрипом наружу, выпуская на волю бешеное биение сердца юноши, что выскочил едва ли не босиком, озираясь по сторонам. — Скай, — пронеслось шепотом по затылку и шее юноши, и через секунду его скомкали в объятиях теплые руки. — Ты давно уже меня ждёшь? Я бы вышел раньше, ты только скажи… — тихо пробормотал Скай, вжимаясь в приятное тепло, безуспешно стирая раз за разом рвущуюся наружу счастливую улыбку. — Льюис, скажи, сколько раз я предлагал тебе зайти к Лидии, ты же знаешь, она уже давно ждет случая, чтобы с тобой познакомиться. — Я зайду в твой дом только после того, как ты переступишь порог моего, — ответил Льюис, когда Скай развернулся в его руках к нему лицом. — Мои родители тоже ждут, когда я приведу моего возлюбленного на смотрины. — Не говори так, будто ты меня продавать ведешь на какой-то аукцион, — на пару тонов выше сказал Скай, уткнув указательный палец чуть выше солнечного сплетения Льюиса, отчего тот невольно хмыкнул. — Родителям ты важен, как ценная побрякушка, но ты же знаешь, что для меня ты важен совсем иначе, — ответил Льюис и поднес свою правую ладонь к щеке Ская, улыбаясь от того, как парень мгновенно прильнул к ней, будто это было так же естественно и бездумно, как дышать. — Я готов превратиться в любой оттенок кварца, лишь бы ты мог остаться со мной рядом, — сказал Скай и накрыл руку Льюиса своей ладонью. — Я всю жизнь мечтал найти самый редкий и красивый камень, огранить его и поставить на полочку, чтобы он переливался от зари до сумерек разными тонами и красками, а ты просто взял и появился в моей жизни сам, незваный. — Скай улыбнулся и слегка сжал руку Льюиса своей. — На полочку я конечно вряд ли помещусь, — начал Льюис и плечи Ская вздрогнули от тихого смешка, — Зато ты можешь быть уверен, что я с тобой останусь навсегда, — договорил он, пока медленно вел левой ладонью от плеча Ская к его шее. — И ты всегда будешь единственным для меня, Льюис, — шепотом ответил Скай и наклонился немного, прикрыв глаза, прижимаясь лбом ко лбу Льюиса. Рука на его шее притянула его еще немного, и Льюис опустил правую руку к его талии, оставляя ее там, чтобы спустя мгновение притянуть еще ближе. Веки Ская закрылись сами, и глаза были уже бесполезны, потому что Льюиса он видел всем своим нутром. Своим сердцем он чувствовал сердце его рядом, бьющееся обманчиво спокойно, сбиваясь с ритма от мимолетного столкновения их губ. И ветер завывал не от отчаяния, а взмывал виноградные листья в воздух, кружа их в танце нежного чувства, которым заполнилось все вокруг, когда встретились две души, что искав что-то прекрасное, нашли его друг в друге.