Отражения

      — Интересно, это правда?       — Ммм? Что именно?       — История эта. Про спятившего от ГСС кадета.       — Правда.       Ким оторвался от чертежа, который набрасывал с непринужденной легкостью, и поднял на преподавателя вопросительный взгляд. Профессор Иильс развернул кресло от монитора, снял очки и устало потер глаза.       — Правда, — повторил он, надевая очки обратно. — Преподавательский состав осведомлен об этом случае. Как и технический персонал. Потому сюда и стараются не впускать лишний раз, хотя правилами, вроде как, и не запрещено. Впрочем, версия с паранойей директрисы, наверное, тоже имеет место быть. Думаю, давешний охранник осведомлен о характере начальства куда лучше меня, я ведь совсем еще новичок. Как его зовут, кстати?       — Кого, охранника? Крис. Но все кадеты за глаза зовут его Крысом.       Профессор Иильс тактично кашлянул в кулак, но Ким безошибочно определил попытку не рассмеяться.       — Почему? Сдает вас руководству?       — Нет, — усмехнулся Ким, откладывая карандаш и откидываясь на скрипучую спинку стула. — Этого, к счастью, никогда не происходит. Крысом он стал потому, что передвигается по территории Академии с невероятной скоростью. Только был здесь, — и уже в другом конце здания. Знает все коридоры, лестницы, переходы — всё. И, как крыса, по ним шмыгает. Отсюда и прозвище.       Профессор все же не выдержал и тихонько хихикнул.       — Метко, — заметил он, покидая кресло. — Будете кофе?       — Да, — с энтузиазмом отозвался Ким. — Люблю кофе.       — Знаю, — бездумно уронил профессор, и оба замерли, с непониманием уставившись друг на друга.       — Кто-то уже успел рассказать? — неуверенно предположил Ким, памятуя, что о его любви к данному напитку прекрасно осведомлены все товарищи с потока.       — Да нет, — чуть нахмурился профессор. — Никто ничего не рассказывал. Само почему-то вылетело, извините.       Ким усмехнулся и пожал острыми плечами.       — Не извиняйтесь, это все равно правда. Все мои знакомые знают, что я жуткий кофеман.       — Да, но мне не стоило вот так…       Профессор вздохнул и потер лоб, невольно разметав в стороны пепельную челку — прическа у него, как для человека военного, была на редкость вольная.       — У меня это с самого детства, — удрученно признался он, подхватывая с полки над компьютером чайник и пару чашек. — Бываю уверен в том, чего никогда не происходило. Причем, уверен на таком уровне, будто сам там был, сам всё видел, сам по сто раз проверил. В пять лет, к примеру, был уверен, что мы живем в обитаемой и очень дружелюбной галактике, где на другую планету слетать — все равно что в магазин за хлебом выйти. Страшно удивился, когда узнал, что это не так. Родители говорят, даже называл якобы известные расы этой галактики, их основные характеристики. Это так странно, но я до сих пор помню все эти выдумки, могу спросонья оттарабанить, чем «чумарозец» отличается от «пилагейца», и какие основные особенности этикета на той или иной планете. Как будто некогда это было вбито мне в голову на уровне рефлекса. Но и психологи, и психиатры утверждают, что я полностью здоров, не подумайте…       Последняя фраза прозвучала, как попытка оправдаться, и Кима резануло острой, абсолютно иррациональной потребностью защитить профессора. Не от кого-то, а от самого же себя. Чтобы не надумывал, не тонул в бесконечных переживаниях и чувстве вины за то, в чем совершенно не виноват…       Кадет встряхнул головой, прогоняя странную эмоцию.       — Возможно, у вас было слишком живое воображение в детстве, — предположил он, стараясь говорить максимально непринужденно. — А то, что вы до сих пор помните все эти выдумки, так это и неудивительно — детские впечатления всегда самые яркие. Я вот, к примеру, до сих пор помню многие из своих детских снов. Снилось мне чаще всего, кстати, что я — капитан корабля. Только не такого, как у нас, а как в книжках, чтобы и летать, куда глаза глядят, да плюс искусственная гравитация, да плюс все удобства, да чтобы никаких перегрузок от сверхсветовых скоростей… В общем, полный набор. А где-то там, на задворках этих снов, и обитаемая галактика мелькала.       Профессор включил чайник и повернулся к собеседнику.       — В век космического прогресса странно для мальчишки мечтать об ином. Тем более, когда собственные родители строят космические корабли. Я ведь не ошибся, Анита и Лео Янсон — ваши родители?       — Да, — с ноткой гордости улыбнулся Ким. — У нас вся семья на космосе помешана. Даже сестра, хотя ей пока только восемь. Уже мечтает, как будет разрабатывать космические оранжереи и исследователь инопланетные виды животных. Тот факт, что жизнь пока нигде, кроме нашей планеты, не обнаружена, ее совершенно не смущает.       Профессор рассмеялся.       — Да, это они умеют. Моя младшая сестра тоже фантазерка безудержная. Только она мечтает, как будет лечить инопланетян. Вашу сестру как зовут?       — Алиска. Мелкое лохматое чудовище. Как приезжаю домой, сразу с разбегу на шею вешается и требует рассказать, открыли мы уже какие-нибудь инопланетные формы жизни, или нет? И если нет, то почемууу? Как так-то?       Ким повысил интонации, сделал большие возмущенные глаза, явно передразнивая свою сестренку, и профессор Иильс, не выдержав, расхохотался. У Кима потеплело на душе. Почему-то рядом с этим человеком, которого он знал всего несколько дней, было чувство, будто он вернулся домой. Словно встретил самого дорогого друга, или даже брата, которого знает столько, сколько себя помнит.       Отсмеявшись, профессор мотнул головой, отбрасывая лезущие в глаза волосы.       — Что ж, возможно, она вырастет большим ученым. И, возможно, к тому времени какая-то жизнь, пусть и неразумная, все же будет открыта. Так что передайте ей, чтобы не теряла надежд и устремлений.       За его спиной закипел и, с негромким щелчком, отключился чайник.       — Вам черный, без сахара и без добавок?       — Если можно. Две ложки.       Кофе они пили в задумчивом молчании, каждый о своем. Архив представлял собой огромное помещение, разделенное на множество секций, отделов и хранилищ. Поскольку, сейчас в архиве находились лишь они двое, и оба сидели в секции, закреплённой теперь за профессором Иильсом, то и освещение — от монитора и настольной лампы — тоже присутствовало только здесь. Остальное пространство тонуло в полумраке, местами переходящем в полную темноту. Громоздкий силуэт ГСС маячил в отдалении горбатым призраком, и Ким, глядя на него, снова увяз в размышлениях. Профессор, заметив его отрешенный взгляд, участливо улыбнулся.       — Опасаетесь теперь? — мягко спросил он, кивнув в сторону агрегата. Ким сморгнул задумчивость и слабо усмехнулся.       — Немного, — честно признался он, глядя в свою чашку. — Знаете, среди кадетов ходит очень много страшилок про эти погружения. Мол, и душу твою ГСС может забрать, и личность подменить, и вообще, чуть ли не проводником на тот свет и в инфернальные измерения он является. Это все, конечно, типичные байки, все знают, что аппарат был создан исключительно для генерирования неожиданных и сложных ситуаций. Чтобы мозг учился справляться с чем-то, чего еще минуту назад совершенно не ожидал. И я пережил в нем достаточно погружений, чтобы понимать, что подобные мистические россказни — чушь полная. Но у меня не повернется язык сказать того же об эмоциях, что возникают в этом кресле. Эмоции как раз настоящие. И, как ни крути, а любые переживания меняют личность. Особенно сильные, особенно, на фоне реалистичных картинок и ощущений, на которые откликается биохимия в твоем теле. Так что… Думаю, к предупреждению Крыса, простите, Криса стоит прислушаться. Если когда-нибудь в этих сюжетах мне встретится собственная копия… Сдерну шлем, не задумываясь. К черту такое любопытство, рассудок важнее.       — Это зрелое решение, — согласно наклонил голову профессор. — Не стоит раньше времени впускать в свою жизнь мрак. Пусть даже он будет вымышленным. Все равно, не стоит.       Он помолчал немного, словно раздумывая, а после, видимо, решившись, негромко заговорил:       — Знаете, я ведь именно по этой причине отказался когда-то прорабатывать с психотерапевтом те детские вымыслы. Ну, которые про обитаемую галактику. Мы поначалу все же пытались понять, откуда они вообще могли взяться, эти выдумки? Что могло настолько уж впечатлить маленького ребенка, что его мозг начал генерировать подобные образы? И были решительно настроены докопаться до правды. Но буквально через пару сеансов из подсознания начали проступать такие картины, что…       Он нахмурил брови и слегка потер лоб кончиками пальцев.       — Бог его знает, откуда оно взялось, что такого я мог увидеть или узнать, чтобы впечатлиться подобным образом, но больше всего то, что начало открываться, было похоже на посттравматический синдром. Очень жестокий, как будто я не один год провел где-то в плену, в чудовищных условиях. И глубина той пропасти тоже была огромна. Так что, посовещавшись, мы с психотерапевтом дружно решили туда не соваться. Не стоило оно того. Уж лучше я буду помнить добрых и чудаковатых инопланетян, насчет которых мое подсознание все равно уверено, что они — вымысел, чем трону нечто, на что, как вы правильно заметили, может отреагировать биохимия в теле. С неясными последствиями. Вполне вероятно, что, пойди мы тогда дальше, и я закончил бы, как тот несчастный кадет, который чуть не сошел с ума.       Ким слушал профессора, как завороженный. На словах о нескольких годах плена его пробрало таким ознобом, что плечи невольно дернулись и захотелось укутаться в теплое одеяло.       — А вы сами? — с трудом собрав разбегающиеся мысли, спросил он. — Вы сами какой версии придерживаетесь, касательно этих странных воспоминаний?       Профессор пожал плечами, качнув темную, словно космос, жидкость в своей чашке.       — Кто знает, — полушутливо сказал он. — Быть может, это воспоминания о моих прошлых жизнях? Или обрывки информации о параллельном измерении, где проживает мой менее удачливый двойник?       Ким честно не понял, шутит профессор, или нет, но мысль, на всякий случай, решил поддержать и развить. В свою, так сказать, пользу.       — В таком случае, — абсолютно серьезно и даже торжественно заявил он, — мы с вами в тех измерениях-жизнях однозначно были знакомы. Не сочтите, что подлизываюсь, но вы первый человек, с которым я чувствую себя настолько легко в общении. Как будто мы просто продолжаем разговор, что был начат когда-то давным-давно.       Профессор Иильс улыбнулся и легонько дотронулся до его чашки своей. Чистый приятный звон упал в тишину Архива.       — Согласен. Потому что ощущаю абсолютно то же самое.