Странные танцы

Оголодавший Игорь сосредоточенно ковыряется в сметанном оливье без огурца, запивая его вишнёвым компотом. Он и сам, может быть, не рад подобному раскладу вещей — слишком много сил уходит на слёзы, топанье ногой и обид на папу, который не всегда может его понять. — Все обязательно должны придумать себе желание, — порхает вокруг праздничного стола Рита, вся в мелких пузырьках, снабжая каждого писчими принадлежностями и коробком спичек, — когда начнут стучать куранты, мы все их быстренько запишем, сожжём и бросим в шампанское. Нужно обязательно успеть до последнего удара, чтобы всё точно-точно исполнилось. — А если я брошу в компот? — спрашивает Львёнок. — Или же не успею дописать? — Ты ведь уже написал письмо главному чудотворцу, — напоминает Ярослав Михайлович, заправляя новую плёнку в свой «Зенит», — так что, думаю, ничего страшного не случится. — Я тоже хочу, — сообщает отцу Игорь, поднимая голову. Он болтает ногами, сидя сразу на подушках и на стуле, как падишах, чтобы доставать до стола. — Мы договорились с тобой, брат, что ты поешь, посидишь ещё немного с нами, а потом пойдёшь спать, — говорит Костя, чувствуя неладное. — Но я хочу со всеми, — настаивает Игорь, — я хочу желание. Гостиная замирает в страшном ожидании гула. Сейчас Игорь не сдержится и сполна оправдает свою фамилию. — Сын, — Костя, и без того рядом, к Игорю наклоняется, — у нас был уговор, помнишь? Мы идём в гости к Рите, остаёмся у неё, чтобы завтра пойти на ёлку вместе, а ты ложишься спать вовремя. — Я хочу желание, — тянет Игорь, и для него пропадает всё на свете: и сладкий компот, и сверкающая ёлка, и праздник. Игорь разражается плачем. Костя сжимает зубы с тяжёлым выдохом-вздохом. — Идите в мою спальню, Костя, — советует Рита, прекращая приготовление к чуду. Костя вынимает заливающегося Игоря из-за стола и несёт в дальнюю Ритину комнату. Там он сажает Игоря на мягкую Ритину кровать, сам опускается в кресло в углу, подпирая лицо пальцами и ждёт, когда прекратятся слёзы. Игорь плачет навзрыд, как над самой большой в своей жизни бедой, растопыривает пальцы, вытягивая руки, а потом сжимает их в кулаки и неровно колотит ни в чём не повинный матрац. Ну и что, что писать он не умеет, но желание-то загадывать умеют все. Всех учат этому там, откуда все приходят, где все ждут своей очереди, чтобы родиться. Ну и что, что договорились, ну сегодня же праздник, ну в праздник же можно один раз! Костя ждёт, с таким терпением ждёт, что сам с собой спорит, насколько же ещё его хватит. Он перебирает слова и фразы, чтобы вышло хорошо, по-человечески, с сердцем. Сам-то Костя из детства мало что помнит, разве что больно режущее отсутствие родителей и их не выгодную замену. Игорь, уревевшись от досады, видя, что отец непробиваем, начинает затихать со всхлипами. — Ты расстроился, что не побудешь со всеми? — спрашивает Костя, подавшись вперёд. Как на допросе, ноги широко расставлены, локти уперты в коленях, пальцы сплетены. — А Лев будет, — всхлипывает Игорь на грани икоты, обиженный миром, и папой, и Львом, и Ритой вообще-то тоже. — Не всю ночь, — Костя пытается лавировать, — Рита с Ярославом Михалычем отправят его спать сразу после курантов. — Но он будет! — настаивает Игорь. — Он старше, чем ты, — напоминает Костя, — у него другой распорядок дня. Тебе нужно ложиться вовремя, чтобы завтра были силы. А то извини, брат, никакого катка, никакой горки, и ёлки тоже никакой. Поэтому я хочу, чтобы ты сейчас доел, посидел немного, а потом пошёл умываться и в кровать. Игорь, насупленный, большими влажными глазами смотрит на отца его точной копией из-под бровей. Ёлка будет только завтра, до неё ещё целая ночь, которую нужно спать, а куранты — вот они и желание тоже, и спать при этом не надо! — Я тебе обещаю, Игорёк, — Костя подходит к сыну ближе, садясь на корточки, — через три новых года ты будешь сидеть со всеми до самых курантов. И желание со всеми загадаешь, научишься писать так быстро, что успеешь загадать два. Костя поочерёдно загибает Игорьку пальцы, при том считая. — Видишь, как мало? — спрашивает Костя. — Даже меньше, чем сто. Добро? Игорь, глядя на три своих зажатых пальца, сосредоточенно кивает. — Добро, — милостиво отзывается он и тянется к отцовской шее. — Рит, выдели нам полотенце, — просит Костя, когда они с Игорем появляются в гостиной. Там все в напряжённой тишине ждали исхода, даже молчали между собой, но ни разу не подслушивали — стены были толстоваты. — Слушай, Костя, — говорит Рита, пока Игорь перегибается через ванну к крану. — Носопырка, пап, — просит Игорь, шмыгая носом. Рита терпеливо ждёт с душисто пахнущим полотенцем в руках, пока Громы занимаются туалетом. Лицо Игорь вытирает сам — просто возит по окружности полотенцем, зажмурившись. — У папы есть фейерверки, — шепчет Рита Косте на ухо, — мы можем все сейчас выйти, запустить их, немного погулять, чтобы Игорёк умотался, а потом он спать, а мы за стол. А? — Добро, — кивает Костя и сдаёт Рите Игорька. — Я курить. — Ой, Костя, — Рита морщится недовольно. — Я курить, — Костя стучит указательным пальцем по воздуху у Риты над грудью, потому что это ещё неизвестно, что тяжелее — душегубов ловить или растить себя маленького. — Ну ты только там осторожней, — наставляет Рита, — будешь открывать дверь, папин студень не снеси. И постой подольше, чтоб выветриться. В гостиной Игорь немного смущается, когда все по его возвращению оживают. Он сегодня ярче ёлки, весь в центре внимания, и даже колется совсем по-настоящему. Федя сажает Игоря обратно на стул, придвигая к столу, и Игорь под неусыпным Лениным контролем доедает, пока Рита о чём-то шепчется то с братом, то с отцом. Потом, когда тарелка пустеет вместе со стаканом, Федя спускает Игоря обратно на пол, а Рита тянет им со Львом руки. С бесконечным «ой, боже» Рита цепляется платьем за ёлку, и она звенит покачнувшимися шарами. — Я научу вас тому, что все уже давно позабыли, — шепчет она, устраивая детей у окна, — говорить с Луной. Она всегда следит за нами с неба. Даже днём, когда все смотрят на Солнце, она смотрит на нас. Если прошептать Луне своё желание, она его обязательно исполнит, но только тогда, когда вам правда это будет нужно. Она очень сильная, эта Луна, вы знаете? Это она даёт силу волшебникам, она волнует море, это ей Солнце добровольно отдаёт свой свет. Каждую ночь, когда Луна выходит на небо полная, круглая, все преступники соблюдают свой кодекс полнолуния. Но те, кто этого не делает, навлекают на себя гнев Луны и страшно мучаются потом от непослушания. Луна гладит вас по щекам, когда вы спите, и шлёт вам сны. Вы никогда не бываете одни, потому что Луна всегда с вами. Сейчас будут стучать куранты, а вы попросите Луну о том, чего сильно-сильно хотите. Просите, а я буду считать. Рита машет рукой из-за ёлки, и отец её заводит большие часы с маятником. Куранты стучат, и дети, глядя на Луну большими глазами, думают, что же такого попросить, чтобы Луна точно справилась. Лев справляется быстрее Игоря и прислоняется к сестре за спиной, которая всё считает. Игорь жмурится сразу весь, глазами, кулаками, телом, и не знает, как выразить то, чего он хочет. Игорь теряется, чувствует подступающие слёзы, но Рита гладит его по спине, считает нарочито медленно, и Игорь по-взрослому, как папа, берёт себя в руки, и желание само выпрыгивает из него, зайцем ускакивая прямо на рябое лицо Луны. Они высыпают большой и шумной толпой в разнорядном, в разносемейном составе Громов, Прокопенко и Добровольских в заснеженный двор, в котором, как почти во всех прочих, есть своя собственная наряженная ёлка, которая на самом-то деле вообще сосна. Наступающее сыплется теперь со всех сторон, город гудит поредевшими дорогами где-то далеко, а дома глядят друг на друга жёлтым любопытным многоглазьем окон. Ярослав Михайлович, повесив фотоаппарат на шею и сдвинув шапку на затылок, устанавливает фейерверк так, чтобы было безопасно для всех, насколько это вообще возможно. Зрители растягиваются рядком, и когда бабахает, Ярослав Михайлович хватается за фотоаппарат, а Игорь жмёт ладони к ушам, сидя у отца на шее. Небо брызгает и искрится, дымится и пенится, да так обильно, что луна любезно двигается в сторонку, чтоб не запачкаться. Шеи от наклонённых голов устают, но глазам красиво, и не страшно, что громко и морозно — не бывало морозно, как будто в Арктике. — А теперь замрите-ка все! — просит Ритин папа, дуя на высунутые пальцы из рукавиц, и прилаживает фокус так, чтобы вместились все. Игорь остаётся у Кости на шее, Костя руки закидывает на Федю с Ритой, Рита жмёт к себе спиной Льва, а Федя руки делит пополам между Костей и Леной. — А вы как же? — спрашивает Лена, выдыхая большущее облако пара. — Вы тоже должны обязательно быть! — Обязательно буду, Лена, не переживайте! — обещает Ярослав Михайлович. — Ну, готовы? Они все улыбаются — искренне, ненатужно, потому что сегодня праздник, да и день сам по себе замечателен. Ярослав Михайлович делает верный кадр с чёткими очертаниями тел и лиц, представляя, как хорошо получится. — А теперь вставайте вы, — предлагает Лена, вызываясь на смену. Костя вдалеке замечает женскую фигуру, плывущую по снегу прямо к ним, а Рита ей ещё и машет. — Пап, — говорит Рита, кивая отцу за спину. — А вот и Жанночка подошла! — сияет Ярослав Михайлович, взмахнув рукой. — Идите скорее ко всем, фотографируемся! Ярослав Михайлович торопит Жанну поднятым над головой фотоаппаратом. Костя с прищуром косится на стоящую под рукой Риту. — Ой, Ритка, — тянет он, угрожающе низко и неприемлемо, складывая в голове все пазлы. — Саботаж? — Не люблю я, конечно, когда ты меня так называешь, — Рита крутит к нему голову, — но это не саботаж, а Жанна, моя соратница, сокурсница, товарищ, в конце концов. — И моя соседка снизу, — заключает Костя, узнавая приближающуюся Жанну. И она им с Игорем на ступеньках попадалась, когда с Ритой, когда без, но всегда улыбалась какой-то по-хорошему нездешней улыбкой, каждый раз надевая на рот новую, до того дня не ношенную. — Ты только подумай, как хорошо, — говорит Рита, — уже и знакомиться не придётся. Всё уже почти готово. Костя не успевает фыркать — Жанна льнёт к Ритиной правой руке, Косте и Игорю приветливо улыбаясь. Костя ей сдержанно кивает в ответ, Риту ударяет в глаза молнией и поворачивается к увлечённому их лицами Ярославу Михайловичу. — Я тебе этого никогда не забуду, — обещает Рите Костя, едва над ней склонившись, и широко улыбается в око объектива. — Ну и ладно, — соглашается Рита, оку тоже улыбаясь. Ярослав Михайлович прячет их всех в своей маленькой коробочке и соглашается поменяться с Жанной местами, чтобы позволить ей спрятать и себя тоже. Он поднимает Льва на руки, Рита жмёт отца к себе ближе, от Кости не отрываясь. Древние бы сказали, что Жанна сейчас похитит их души, сама свою до того отдав, но Жанна бы только отмахнулась — какое ей дело до душ чужих, когда в своих такие потёмки? Загнанные фотоохотой, разносемейственные рассыпаются по снегу, успевая с Жанной познакомиться. Игорь в сугробах едва ли не тонет, и Лев учит его ложиться на спину и делать ангела, или бабочку, или птицу — что ему больше понравится. Взрослые превращаются в детей, мочат рукавицы с перчатками хрустким снегом и разворачивают баталию с победными воплями и визгами бегства. Ярослав Михайлович охоту свою за ними продолжает, увлекаясь настолько, что забывает про холод в руках. Игорь со Львом, усеяв снег крылатыми силуэтами, берутся за снеговика, пока взрослые носятся друг за другом горластыми индейцами, прямо так, нарядные, красивые и праздничные. Ярослав Михайлович оставляет искусство и встаёт в ряды женщин, не смеющий и снежка на них поднять. Лена для равенства переходит под бок мужу, открывая огонь по своим. Костя, вознамерившись прорвать оборону и сдержать обещание, танком прёт напролом, видя перед собой цель и не видя препятствий. — Ой, боже, — роняет Рита вместе со снежком, — господи, — вздыхает следом и пускается в бегство за толстый ствол тополя, разгадав посыл на хмуром Костином лице. — Костя, я не могу вам этого позволить, — говорит Ярослав Михайлович, ударяя Костю тугим снежком в грудь. — Не позволяйте, — разрешает Костя, и неприятеля сражает снаряд, пущенный верной рукой вечного напарника. Костя поверженного Ритиного отца огибает и заглядывает за тополь. — Костя, — Рита предупреждающе наставляет на него палец. — Я тебе говорил, мне этого не надо? — Костя ходит за ней кругом, Карабасом Барабасом за Буратино, разве что борода ствол не вьёт. — Я пригласила Жанну ещё осенью, раньше вас всех, — говорит Рита, тоже кругом, но пятясь. — Без всяких там интенций. Тебя никто не заставляет — мы все знаем, что дохлый номер. Просто справим Новый год, Костя, только и всего. И кстати, Жанну потом будет повод попросить о какой-нибудь помощи, если надо. — Ври больше, — разрешает Костя, так и не перестав угрожающе щуриться. — Какой же ты, всё-таки, нахал, — повторяется Рита, выпрямляясь. А Косте только того и надо — он хватает её над коленями и перекидывает себе через плечо. Костя несёт Риту, как ель-царевну, перебираясь по уже истоптанному снегу, проносит мимо уже обзаведшегося головой снеговика и опускает в единственный целый, не задетый никем сугроб. — Полежи и подумай, — говорит старший лейтенант Гром, а Рита смеётся, упавшая в перину. Думать она, само собой, не собирается, только лепить снежок Косте в спину. Костя, опасность чувствовавший затылком, от ножа под лопатку уворачивается, подставляя под удар напарника. Федя, получивший прямо по усам, смотрит на Риту, как на предательницу. — Господи, Федя, — Рита прикрывает мокрой ладонью рот, — ради бога, прости. Костя, собака, вёрткий. — Сейчас прощу, — обещает Федя, забивая руки снегом. Костя хрипло смеётся, но замолкает быстро — Федя обычно целился в причину, а не в следствие. Когда они возвращаются в квартиру, Игорь уже натурально спит у отца на руках. Лев же дремлет, стоя на ногах, пока Ярослав Михайлович с Ритой разматывают его от одежд. Рита велит Косте укладывать Игоря в её спальне. Костя оставляет сына в трусах и в майке, уложив посередине, накрывает тяжёлым пуховым одеялом, а по бокам обкладывает подушками из соображений безопасности. Лев просит у отца сказку, но засыпает, едва услышав зачин. Гостиная, наконец, наполняется блюдами и людьми. Рита затапливает печку, всю в изразцах, никому этого делать больше не позволяя, и тепло медленно ползёт по полу, растирая замёрзшие ноги нагулявшихся гостей. В телевизоре уже вырисовывается Горбачёв, пока с глухим выхлопом открывается шампанское и с шипением разливается по бокалам. Рита раздаёт всем последние инструкции, успевшая сменить платье, велит хорошенько подумать и в самом деле поверить в чудо, расписав его на бумаге. С первым ударом курантов все они склоняются над столом, неистово орудуя ручками. Рита, как настоящий профессионал, управляется за два удара, чиркает спичкой, жжёт клочок и выпивает шампанское вместе с пеплом залпом. Федя от шампанского давится, но всё честно глотает, пока Лена своим аккуратным почерком испещряет листок. Жанна, выпив пепел, помогает с желанием Ритиному отцу. У Кости листок не догорает и прилипает к стенке фужера. — Жуй так! — велит взбудораженная Рита с горящими глазами, подливая Косте ещё шампанского через весь стол, чтобы запил. Костя послушно жуёт влажную бумагу, клянясь самому себе, что это был его первый и последний раз. С последним ударом уходит старый год, и все, наконец, падают за стол. Начинается звон фужеров, шипение шампанского, скрежет вилок и стук ложек, разговоры и смех. Свет приглушили и дали разгореться ёлке, на печку поставили свечи, телевизор оставили мерцать голубым. Ритин отец, принимая похвалу к своим блюдам, мастерски завладевает всеобщим вниманием, рассказывая о богатствах земли, о её щедрости, но справедливости, каком-то её собственном ритме жизни со своими кризисами, взлётами и падениями. Он говорит о земном ядре, о мантии и магме, называет нефть земной кровью, газ — кислородом вроде того, которым дышит всё живое, а все добываемые полезные ископаемые зовёт земной плотью. Жанна улавливает параллель с христианством, и Ярослав Михайлович оживляется ещё больше, не принадлежа при том ни к одной религии, кроме той, что почитает Землю. Костя видит в нём Риту, с таким же упоением рассказывающую о Луне. Сама Рита, наевшись селёдки под шубой, тарелку отодвигает и прижимается к отцу, готовая слушать его бесконечно. Она кивает Жанне, и Костя думает, вот уже начались намёки и ему придётся обороняться. Но ничего не начинается — Жанна с полуслова Риту понимает верно, берёт фотоаппарат у руки Ярослава Михайловича и, зайдя Косте за спину, но на расстоянии, снимает Риту вместе с отцом. Костя, никакого напора с Жанниной стороны не наблюдая, как-то невольно расслабляется, потягивая шампанское и переговариваясь с Федей. Жанна втягивает его в разговор непринуждённо, ненавязчиво, и Костя поддаётся. Рита, не отрываясь от отца, вытягивает руку с фужером и Лена согласно об него стучит своим. А потом случаются танцы, потому что количество так удачно оказывается чётным. Ярослав Михайлович гасит телевизор, заводит пластинку Ободзинского и приглашает Риту. Высокая, вся в него, она всё равно не достаёт до его исполинского роста, а в его руках по-прежнему кажется маленькой, тоненькой — тростинка, что сорвал ветер из чистого озорства. Федя вытягивает Лену, и всё складывается классически. Костя всё-таки танцует с Жанной, и Лена с Ритой всё поглядывают на его лицо в поисках проблесков недовольства. Но Костя уже успокоился, и теперь просто танцует, выглядывая в коллекции пластинок у Ритиного отца Хиля вместе с Высоцким. После танцев, медленных и не очень, наконец, наступает черёд чая. Ночь длится, неповоротливо переваливаясь снежным комом, сверкая фейерверками за окном, гремя фужерами, скрежеща стульями и скрипя половицами. Орешки у Лены оказываются образцовыми, доверху наполненные сгущёнкой, тающие прямо в горячем от чая рту. Рита, развалившись на стуле себе несвойственно, общипывает конюшенные пышки, пока сахарная пудра липнет к пальцам. Поддавшаяся разврату, она глядит на Костю, который сегодня улыбается, и взглядом шлёт Жанне благодарность. А потом чай заканчивается вместе с местом в животе и силами. — Ярослав Михалыч, — гремит Федя, и на него все шикают. — Спасибо вам за праздник, Рита, тебе — за приглашение, но нам пора уже. — Федя, это исключено, — возражает Ярослав Михайлович, — у нас достаточно места, чтобы разместить всех. Кроме того, у нас завтра такая богатая программа, ну что вы? — Папа прав, — поддакивает Рита, — если нам сейчас разойтись, то завтра уже не собраться — полдня на это потратим. А так все вместе будем сразу, уже с утра. Оставайтесь. — Что-то из одежды мы вам подберём, не волнуйтесь, — успокаивает Ритин отец. Федя с Леной переглядываются. Возвращаться домой сил и правда нет, и мотоцикла с собой тоже нет, а ноги уже вместе с телом отказываются служить. — Остаёмся, — заключает Лена, сажая Федю обратно. — А я не могу, — отказывается Жанна, — родители завтра приезжают, нужно встретить. — Но на каток ты мне обещала, — Рита испытующе наставляет на неё палец. — Разве что вместе с ними, — улыбается Жанна. — А что в этом такого? — поддерживает Ярослав Михайлович. — Риточка вон тоже с отцом собирается. Берите, берите их с собой. — Только ради вас, Ярослав Михайлович, — Жанна согласно поднимается. — Я провожу, — говорит Костя. Лена с Ритой держатся, чтобы друг с другом не переглянуться. — Костя, вам лучше взять ключи, чтобы не звонить, — наставляет Ритин отец. — Федя, Лена, я могу вам уступить свою кровать, как гостям. — Ну что вы, — отказывается Лена, — неудобно. — Слушайте, давайте Лена ляжет со мной и Игорьком, Костя с Федей здесь, на диване, а папа останется при своём, — предлагает Рита. На том они и соглашаются, и Костя, прихватив ключи от чужой квартиры, так по-джентльменски идёт провожать Жанну до их общего дома.