Странные танцы

Костя скребёт в дверь Ритиной спальни, потому что Игорёк не умеет спать богатырём. Ритина голова со вскинутыми бровями повисает в воздухе, с отрезанным приоткрытой дверью телом. — Вернулся уже, — говорит Рита, впуская Костю внутрь. — Игорька проведать? Рита садится за туалетный столик, сплетает между собой ноги и прочёсывает свои мягкие доплечные волны, на Костю глядя из зеркала. Игорь раскладывается по кровати царственно, как властелин мира, сопит и кажется почти что агнцем. Костя опускается в кресло в углу, прикрывая глаза. От шампанского внутри всё ещё тепло и даже мороз не смог это вытравить. Костя немножко плывёт, ожидая, что завтра будет болеть голова, пока сегодня тело его расплавленное, восковое, форму уже не держащее, такого же цвета, что и полумрак в Ритиной спальне. — Лена уснула с Федей, — густо шепчет Костя. Рита на стуле вертится, покачнувшись. Пижама висит на ней мешком, как на пугале — обтягивать там абсолютно нечего. — А я всё думаю, и чего она не идёт, — вздыхает Рита, — посреди Нового года застеснялась, что ли. Ты у нас получаешься бескроватным. — Могу пойти к твоему отцу, если он не будет против, — предлагает Костя, туго расстёгивая манжеты, потому что запястья уже жмёт. Рита только машет рукой. — Львёнок с папой спят, что твой Игорёк — обязательно посередине, как стрелка компаса, — делится она, — спать с ними невозможно, это просто кошмар, — Рита подпирает уже совсем чистое лицо руками, промахивается локтем мимо колена, идёт зигзагом, но с воззванием к Господу выправляется и глядит на Игоря, — будем зажимать Игорька. — А влезем? — скпетично относится Костя, разглядывая Ритино ложе. — Влезем, — обещает Рита, — не прокрустово же. Костя просто кивает — хозяйка-то барыня. — Тогда отвернись, — просит он, вытаскивая припасённые спортивные штаны. — Ой, боже, — относится Рита, заползая по правую руку от Игоря под одеяло. Она честно прячет лицо в ладони и для верности закрывает глаза. — Расскажу завтра Феде, какой ты стеснительный, — упадёт. — Он знает, — отзывается Костя, гремя ремнём, как нищий монетами. Рита в руках своих улыбается, склонив отяжелевшую голову. — Плечики можешь в шкафу взять, — предлагает она, слушая шорох Костиной одежды. — Ты подглядываешь там, что ли? — Костя спиной к ней в пол-оборота бросает взгляд, оставаясь уже в майке. — Ой, Костя, ну что ты, это самое. Костя аккуратно открывает шкаф, чтоб вдруг не скрипнуть, находит свободную вешалку, пленит её и оставляет на ручке шкафа. — Открывай, — разрешает он, заползая под одеяло от Игоря слева. Ноги изножья не касаются, и Косте вольготно — Рита выбирала кровать под свои башенные габариты. — Ну что, как? — спрашивает Рита, сползая под одеяло по грудь. — Как там Жанна? — Нормально, — Костя жмёт плечами, правую руку заводя за голову. Он оглядывается на замершего Игоря, а потом снова смотрит на лепнину в потолке. — Она мне всё рассказала. — Что это за «всё» такое? — Рита шебуршит, переворачиваясь на бок. — Ты подбила её на Новый год у вас, — говорит Костя, — пообещала ей меня. И не осенью, как мне сказала, а за неделю до вчера. — И не стыдно врать-то тебе? — Рита щурится. — Жанна бы такого никогда не сказала. Соратница всё-таки, товарищ. Как же можно? Костя поворачивается к ней головой, пристально разглядывая. Лицо чистое, почти что невинное, а глаза ясные-ясные, софиты на театральной стене. Тонкие губы в предательстве не дрожат, зато такие же брови в удивлении вскинуты. Точёное лицо на сложенных руках, тоже всегда чистых в силу профессии. — Ладно, не было такого, — сдаётся Костя, теперь поворачиваясь телом, — думал тебя подловить. Рита вместо ответа цокает языком в несомненном доверии к Жанне. — Ну разве Жанна тебе не понравилась? Она всем нравится, ты представляешь? Даже самые вредные профессора перед ней всегда рассыпались, даже в самые скверные дни свои. А с детьми она как ладит, лучше меня! В тот день, когда я у тебя появилась, мы у неё к магистратуре готовились. Она ногу сломала, собака, мне пришлось к ней Львёнка тащить — папа был на приёмке нового месторождения, а Прасковья Ильинична на дачу переехала на всё лето. Мы пока за конспектами сидели, Львёнок заскучал и давай бенефисить. По квартире носился, воображал себя индейцем — и где он только их взял, мы ему никогда не рассказывали, — снёс какую-то китайскую вазу Жанкиной маме, а ей самой бусы порвал, когда она с ним поговорить пыталась. Ну, я, естественно, давай воспитывать — это я сейчас понимаю, как надо, а тогда — кошмар. И злюсь, и обижаюсь, и папу про себя ругаю. А Жанка двигает так меня красиво — и это с ногой-то в гипсе — и давай Львёнка увещевать, спокойно так, твёрдо, но проникновенно. Так он даже извинился перед ней. Она вот где такого нахваталась, тоже ума не приложу. Одна как перст у родителей, залюбленная до безобразия, но хорошая такая, кошмар. Рита закачивает свою тираду резко, как будто у неё закачиваются силы. Сил и правда остаётся немного — едва удаётся держать раскрытыми глаза. Не уснуть помогают не могущие спокойно лежать руки — ими всегда надо двигать, иначе отомрут, а потому она пальцами то одеяло теребит, то вензеля на нём выписывает, то Игоря невесомо гладит. — Ты знаешь, на что обрекаешь её? — спрашивает Костя. — Не жалко? Хорошая же. — На что же такое я её обрекаю? — недоумевает Рита. — На чужого ребёнка, допустим, — находится Костя. — Все свои сначала были чужими, — изрекает Рита, воздев палец. — А вообще-то мы с ней одну специальность кончали, только она осталась в педиатрии, а я нет. Поэтому её чужими детьми не напугаешь. — На жизнь с ментом, — продолжает Костя, упорствуя, тоже в силу профессии. Жанна рядом с ним как ни крути не встаёт, и не Жанна тоже. — Милиционер, Костя, это очень даже благородно, — успокаивает Рита. — Но только если без фанатизма. — Без фанатизма никак, — уж Костя-то знает, и себя, и профессию, и фанатизм. — Ты вон у Лены спроси, хорошо ей с Прокопенко живётся? Федька тоже повёрнутый. Хотя, может, и не так сильно, как я. — Это потому что у него Лена есть, — со знанием дела отвечает Рита, — а у тебя нет. — Лены? — Костя даже как-то теряется. — Даже Лены у тебя никакой нет, — подтверждает Рита. — Опять за своё, — Костя от Риты отворачивается и опять разглядывает потолок. Рита, всё давящая ему на больную мозоль, будто пытается этот пузырь раздавить, чтобы жидкость вытекла, обнажив розовую нежную кожу, а Костя только и может, что рычать и кусаться, чтобы ближе ещё она не подошла. — Ты не правильно меня понял, — Рита приподнимается на локте. — У Феди вся жизненная сила на преступников не уходит, понимаешь? Он как-то живёт себя не только через форму свою. Он живёт себя через Лену, через тебя, через Игорька иногда. Может, даже через мотоцикл свой тоже себя живёт. — Я, может, хочу себя жить через форму и Игорька, — Костя фыркает. У него стены из железобетона, сколько не скребись — и царапины не останется. Так ему будет лучше, да и Игорю тоже — заставлять его привыкать к новой матери снова и снова непедагогично. — Тогда ты получаешься двусторонним, как бумажка, — Рита выносит вердикт безжалостно, — и не живым. — Вечно ты как скажешь, — Костя смотрит ей в глаза, не понимая, что ж она так пристала к нему с этими женщинами. Отныне есть только он и Игорёк, как отдельная, самостоятельная единица. А когда Игорёк сам себе единицей станет, будет только Костя и больше никого. — Ой, Костя, — Рита вдруг спохватывается и садится. — Я же ведь ни разу даже не подумала, а вдруг ты ещё жену свою любишь, а я тут тебе начала. Они молча встречаются взглядами. Костя ищет ответ, но найти его не хочет, потому что ничего уже не изменишь. Всё сложилось, как есть, а раз сложилось, то так тому и быть. — Просто понимаешь, Костя, — продолжает шептать Рита, — от нелюбви рождаются страшные вещи. Ты знаешь, иногда мне кажется, что почти все страшные вещи происходят от нелюбви. Ты только не фыркай — знаешь ведь, что я серьёзно. — Посмотри на Игорька, — велит ей Костя. — Похож он на страшную вещь? Рита качает головой, глядя на эти мягкие вьюнки Игоревых волос на мятом молоке подушки, на безмятежное лицо его и маленькое туловище. — Вот и всё, — обрубает Костя, становясь Высоцким, который много чего не любит. — Ты говорил о ней с кем-нибудь? — спрашивает Рита, пользуется тем, что Новый год, ночь, шампанское и её кровать. Костя качает головой, опуская вниз уголки рта. — И даже с Федей? — И даже с Федей, — и не потому, что не доверял. — Вот, кстати, зря. Он бы тебя понял. Папа после маминого ухода взял нас со Львёнком и повёз к другу в Минводы. Я слышала, как он в ночи делился своими переживаниями с Кириллом Ксанычем. Там такой мужчина, конечно. Кандидат геолого-минералогических наук, спортсмен, примерный семьянин — положительный со всех сторон. А главное, такой папин соратник. Как Жанна моя. Я той ночью впервые в жизни простояла под дверью, всё подслушивая. Мама, конечно, что-то у отца вырвала, такой добротный кусок. Но он ничего, справился. Сейчас вон ухаживает за какой-то там женщиной на кафедре. — А если он приведёт эту женщину домой? — предлагает вариант развития событий Костя. — Ну и пусть приведёт, — Рита жмёт плечами. — На меня не влияет, а Львёнок про маму уже всё знает. — И как? — Когда узнал — плакал, конечно. Но папа очень толково ему объяснил, что дело было совсем не в нём. Просто так получилось с самой мамой. Знаешь, мне вообще порой кажется, что не всем обязательно становиться матерями. Всё равно есть вот в нас какой-то лимит людей, которых мы можем полюбить. Ведь есть же люди с очень маленькими сердцами, они туда даже самих себя не пускают. Так вот и женщины. Им отмеряют любовь строго по количеству детей. Маме, наверное, отмерили только для меня. — Что, как конфеты? — щурится Костя. — Ну, я же не знаю, как там у них всё устроено, — защищается Рита, взмахивая рукой в небо, — может и правда, всё по граммам распределяют. — Откуда только в тебе всё это, — тянет Костя, скорее поражаясь, чем спрашивая. — Это всё из-за моих рук, — говорит Рита, выставляя перед Костей свои ладони, — смотри, они у меня как у старушки. Я прямо с такими и родилась. Это они всем там напитались, и я теперь потихоньку из них краду. — Руки как руки, — хмыкает Костя, поочерёдно переворачивая Ритины ладони, как блины. — Львёнок одно время не хотел, чтобы я его ими трогала, — делится Рита, возвращаясь лежать. — Визжал, что руки я украла у соседки из сто сорок четвёртой квартиры. Там такая старуха вредная живёт, вечно она к нам цепляется и смотрит на меня косо — думает, это я Льва родила да прячу его от мужа, собака. — А если твоя мать внезапно вернётся? — Костя переворачивается на бок. — Что тогда? — А ничего, — зевает Рита. — Львёнку с ней решать нечего, папе без надобности, а меня она не очень-то бросала. — Но ты же злишься на неё, — напоминает Костя, тоже зевая. — Только из-за Львёнка, — отзывается Рита, закрывая глаза. — А так… Ну что ж тут поделаешь, если у неё сердце строго определённого размера и не все туда помещаются. Ничего. — Ничего, — задумчивым эхом отзывается Костя, когда Рита резко и без предупреждения засыпает. Игорь поворачивается к нему лицом, подкладывая руку под щёку, как на картинках. Он лежит на подушке половиной тела, потому что одеяло приходится делить на троих. Костя пытается представить себе такую идиллию, но с женой. И не представляет, потому что лицо жены из себя давно вывел. Он так упорно этим занимался, столько средств на то извёл, что она осталась белым пятном, передержанной на свету плёнкой. От неё остался только Игорь, но даже в нём её ни капли не было. Или же Костя просто закрывал на это глаза.