Странные танцы

Костя лениво шаркает до дребезжащей двери и обнаруживает за ней небывало румяную Риту. — Костя, пообещай, что не станешь меня арестовывать, — просит с порога она, протискиваясь внутрь. — Всё зависит от тяжести твоего преступления, — отзывается Костя, закрывая дверь и прикладываясь к стене, наблюдая за Ритиными попытками расстегнуть босоножки одной рукой — вторая прижимает к груди ворох дурманной сирени. — Вот, обобрала сирень в одном из дворов, — Рита выставляет вперёд согнутый локоть, сдувая со лба волнистый локон. — И ни одна старушка не замахнулась на тебя клюкой? — Костя гнёт бровь, снимая у неё со второго локтя увесистую сумку — что она в этих сумках носила, Костя не знал до сих пор. Только шутил, что таскает отцу камни на оценку или же таскает камни у отца. — Ты представляешь, — Рита отдаёт Косте сирень и прыгает на одной ноге, не рискуя присаживаться на трюмо, — какая-то неведомая сила укрыла меня, и никто не заметил, как я мародёрствую. Поставь её в какую-нибудь банку, чтоб не засохла до дома. Костя только усмехается, уходя в кухню с охапкой сыплящейся ему на ноги сирени. У Риты этих неведомых сил было бессчётное количество, и она уверяла всех — эти силы помогают не только ей, но и берегут тех, о ком она просит. — Голодная? — кричит Костя из кухни, затыкая раковину тряпкой, опуская в неё сирень и отвинчивая кран. — Мы так с Жанной отобедали, что до сих пор жалеем, — отзывается Рита, всё застревая в коридоре. — Чай будешь? — продолжает Костя, кухню не покидая. — Только если к чаю ничего нет, — отвечает Рита, поправляя перед зеркалом причёску. — К чаю ничего нет, — подтверждает Костя, подставляя чайник под бегущий кран. — Прелесть, — соглашается Рита, вынимая из сумки книгу с лакированной обложкой. Она направляется вглубь квартиры и неизменно натыкается на грушу из потолка, каждый раз забывая, что та существует. — Ой, Костя, — шипит Рита, растирая плечо. — Ты хотя бы боксируешь или так, держишь для собственной внушительности? — Диван обойди с другой стороны, — предлагает Костя, чиркая спичкой. — Что я поделаю, если меня у тебя всегда тянет влево? — оправдывается Рита, у дивана замирая. Телевизор исправно выдаёт очередную криминальную сводку со всеми графическими подробностями. — Как же ты от этого не устаёшь? На работе такое видишь, так ещё и дома потом. — Я должен быть в курсе того, что делается в моём городе, — говорит Костя, находит пульт в целлофане и телевизор гасит. — Принесла? — Жюля Верна не нашла, — отвечает Рита, обходя диван и протягивая Косте книгу. Подлокотник кресла цепляется ей за платье и оставляет красную полосу на бедре. Рита тянет воздух сквозь зубы и саднящее бедро трёт. Костя только качает головой, глядя на неё снисходительно. — Что-то твоя неведомая сила не помогает тебе не собирать углы, — говорит он. — Ну, должна же я чем-то платить за такое покровительство, — находится Рита. — Цена не великовата? — участливо спрашивает Костя. — Ну что ты, это самое, — Рита только машет рукой. — На мне же всё заживает, как на собаке. Книжку себе просил или Игорьку? — Игорю, — Костя вертит в руках «Остров сокровищ». — Они с пацанами повадились в школу всякий ширпотреб таскать и зачитывать по углам на переменах. — Ширпотреб какого рода? — уточняет Рита. Костя на Риту смотрит красноречиво, Стивенсона относя Игорю на стол. — Эротического, — отвечает он, прижимаясь к столу копчиком. — Ой, боже, — Рита прижимает ладони к лицу. — Как узнал? — Игорь рассказал. Он, вроде как, не при делах, но я же вижу, ему всё равно интересно: и в компанию влиться, и узнать, что не надо. — Знаешь, Костя, это, кстати, нормально, — успокаивает Рита, — в их-то возрасте. Он у тебя ещё про секс не спрашивал? — Сплюнь, — просит Костя, мучительно представляя себе подобную картину. — Ну, вот о преступности всякого рода ты ведь ему рассказываешь, — подначивает Рита, усаживаясь на подлокотник дивана и сплетая ноги, — хотя, мне кажется, Игорёк об этом даже не спрашивает. Сам же понимаешь, уж лучше он от тебя узнаёт, чем соберёт всякую грязь, которую потом не счистишь. Костя пытается вспомнить, откуда про секс узнал он сам, но концов не находит. Знания приходили со всех сторон, разрозненные, разноокрашенные, невнятные и размытые. С ним из взрослых, конечно же, никто не разговаривал. Они только перетирали это с пацанами, а потом бахвалились своими достижениями. Дураки, что Костя ещё мог сказать о себе и товарищах тогда. — С тобой о сексе разговаривали? — спрашивает Костя, наверняка зная ответ. С Ритой, наверное, разговаривали всегда и обо всём, и в том она была счастливицей. — Представляешь, — кивает Рита, — сначала мама со своей стороны, а потом и папа со своей. И причём без всякой этой грязи и постыдности и какого-то долженствования. Помню, я потом удивлялась, что не у всех так. У Жанны вот тоже так было, тут мы с ней роднимся. Так что я знала больше остальных, даже качественнее. Поэтому и первый раз был не отвратительный, не вынужденный такой, знаешь, не поспешный. — А со Львом? — Костя свой первый раз может отметить невыдающимся, механическим, по верхам. — Львёнок уже подошёл к пубертату, — делится Рита, — его уже и львёнком-то называть нельзя — кусается. Там уже гормоны, изменения. Но папа всё ему объяснил. Я присутствовала как работник медицины, чтобы слова папины подтвердить при сомнениях. — Может Лев Игорю и расскажет всё, как надо? — Костя всё пятится назад, потому что даже понятия не имеет, как подобные разговоры начинать. Если в Игоревы пять можно было отделаться капустой с аистами, то в девять уже не ясно, что он почерпнул из бульварщины, а о чём отцу не говорит совсем. — Ты должен сам, — настаивает Рита, — как авторитетная отеческая фигура. Это очень хорошо работает на доверие, на вашу такую близость, понимаешь? Игорь, зато, точно будет знать, что к тебе можно прийти с любой проблемой. — Он и так это знает, — бурчит Костя, а на кухне заливается свистом чайник. — Точно? — Рита идёт за ним следом, на этот раз кресло предусмотрительно обойдя. — Да, — уверено кивает Костя, выкручивая газ. Он раскрывает оконные створки, впуская в квартиру май, и закуривает, опускаясь на бортик ванной. — Что я вообще должен ему про секс рассказать? До пестиков и тычинок они ещё не дошли. Костя задумчиво затягивается, смотря на город, заглянувший в окно. — В его возрасте особенно подробности не нужны, — наставляет Рита, прислоняясь к проёму рядом с холодильником, — можно ограничиться технической стороной вопроса и обязательно называть всё своими именами. Это, кстати, очень хорошая профилактика от твоих педофилов и эксгибиционистов. — Педофилы и эксгибиционисты не мои, — отказывается Костя. — А когда ты их ловишь, они такими становятся? — не унимается Рита. — До суда, — сдаётся Костя. Рита победно цокает языком. — Игорь и без этого знает, что не у всякого преступника на лице написано, кто он такой. У этой братии все лица разные, никогда не знаешь, кто попадётся. — Поговори, Костя, — Рита не желает быть сбитой с толку, — коротенько так. — Минут на сорок? — Костя поворачивает к ней голову, пытливо на неё глядя. — Хоть бы тебя на десять хватило, — смеётся Рита, — представляю, как мучительно ты будешь подбирать слова. Костя хмуро прикалывает её к проёму прямо в ярёмную впадину. — Ну что ты, Костя, — поправляется Рита, от проёма откалываясь. — Я же не хочу тебя дискредитировать, ни в коем случае. Ты просто порепетируй немножко, перед зеркалом там, перед Федей, может быть. — Прокопенко нам ещё тут не хватало, — относится Костя. — У тебя там книжек никаких умных нет? Не могу ж я ему с порога такое выдать. — Ну, ты прощупай почву, как ты можешь, по-милиционерски, — примирительно предлагает Рита, — а книжки я у Прасковьи Ильиничны спрошу, вдруг она что себе из-за кордона достала. Дети уже выросли, а она всё интересуется, тоже куда-то растёт. Такая женщина, конечно. — В какой тебе? — спрашивает Костя, мысли и предстоящем отодвигая подальше. Для этого нужно собраться с духом, с моральными силами, с мужеством. — В чашку или в подстаканнике? — Сегодня хочу в подстаканнике, как в поезде, — отвечает Рита, жадно втягивая из раскрытых створок вечерний май, отравленный Костиными сигаретами. — Иди фигуры расставляй, — велит Костя, докуривая, — я принесу. И помаду сотри — Игорёк в прошлый раз после тебя следы оттереть не мог от чашки. Если бы Рита однажды потерялась и Костю бы попросили её описать, он бы обозначил сначала неизменное: красная помада, стрелки на глазах, выбеленные волны волос, собранные на затылке, какие-нибудь бусы, иногда вместе с газовым шарфом, неистребимое облако духов и конечно глаза, которые были везде, которые видели всё, которые много, что знают, но никому не говорят. А потом, подумав, обязательно бы добавил «тонкая», потому что тонкое у Риты было всё. — Я могу рассказать тебе секрет, как легко смыть помаду с чашки, — предлагает Рита, свои красные губы отстаивая. — Стирай, — велит Костя, протягивая ей бумажную салфетку. — Иногда ты бываешь таким тираном, — сообщает Рита, послушно промакивая губы, — но это ничего, это я пока тебе прощаю. — Пока? — уточняет Костя насмешливо, выгнув бровь. — Пока, — подтверждает Рита, вкладывая ему в ладонь окрашенную бумагу. — А это что? — Костя аккуратно указательным пальцем двигает Ритино запястье на свет. Рука от кисти до локтя вся красная, в следах губ, зацелованная — Костя замечает это только сейчас. — Сегодня очень захотелось вспомнить, каково это — быть целованной и целовать самой, — жмёт плечами Рита, вытягивая руку вверх, рассматривая, как экспонат. — Ты сама себя целовала? — недоумевает Костя, тоже на руку глядя. — Прочла в одном романе, — говорит Рита. — И так шла по улице? — продолжает Костя, хотя давно мог бы к Рите привыкнуть. — Ну ты только посмотри, как красиво, — кожа у неё, как речной жемчуг, разве что перламутром не переливается, — как клубника с молоком. Костя качает головой, сминает салфетку и отправляет её в мусорное ведро под раковиной. — С мужчинами встречаться не пробовала? — спрашивает он, выставляя перед собой два стакана в подстаканниках. — Меня-то ты то и дело туда толкаешь, а сама? Костя никогда не видел её с мужчиной — только с отцом или Львёнком. Вокруг неё водились одни женщины и он с Игорьком. Костя никогда её об этом не спрашивал, а Рита не рассказывала. У неё для такого наверняка была Жанна, хотя по правде говоря, Костя и представить себе не мог, чтобы сидели они у кого-то на кухне и обсуждали всю мужскую несостоятельность, на которую им пришлось напороться. У себя в голове Костя вообще никогда и не представлял Риту с мужчиной — была в ней какая-то форма и форма при том вездесущая. У Кости она в понятие человека, как и в понятие женщины, не вмещалась, как не вмещалась вообще в слова. Единственное слово, каким можно было Риту описать, было лишь её имя, хотя сама она считала имя ограничителем и иногда мечтала оказаться безымянной. — Ой, Костя, — вздыхает Рита, взмахнув подолом уже летнего платья, направляясь в комнату. — Я же влюбляюсь. Неотвратимо. — И? — Костя заливает чайные пакетики кипятком — себе утренний, а Рите свежий. Он плохо понимает, как подобная неотвратимость мешает физике тела. — Представляешь, — принимается объяснять Рита, раскрывая шахматную доску, — вот иду я на свидание с каким-нибудь условным Петей и вдруг в него влюбляюсь, а он в меня, собака, нет. И вот остаюсь я с этой неотвратимой влюблённостью в этого условного Петю — и ведь надо же что-то с ней делать. Пете её отдать нельзя, она ему не нужна, а другому эта влюблённость не предназначается. И вот останется она во мне гнить, и начну я болеть, чахнуть, потом совсем стану тонкой и пропаду. — Обязательно влюбляться в тех, с кем ходишь на свидания? — Костя ставит у неё по левую руку дымящийся стакан с янтарным в вечернем свете чаем. — Можно же просто хорошо провести время. — Нельзя, Костя, — отрицает Рита, расставляя на доске фигуры. — Мне дали такое сердце, без ключа: в него все набиваются, набиваются, как в трамвай, а я двери закрыть не могу. Вот и приходится беречь себя, чтобы раньше времени не износиться. Хотя, конечно, так это чувство питательно. — По-моему, ты всё себе только усложняешь, — Костя выносит вердикт, не вынося о чувствах говорить. Он делает глоток, обжигая язык, но терпит, привыкший ко всему, что на грани, на пике, на максимуме. — Сказал мне Костя Гром, — Рита откидывается на спинку кресла, ноги меж собой скрещивает, а зацелованную руку вытягивает по круглому столу, за которым исключительно играли в шахматы и больше ничего. — Что ж ты сам на свидания не ходишь, раз можно просто хорошо провести время? — У меня этого времени нет, — отрезает Костя Гром. И не только времени, но ещё сил, но ещё желания. — Скажи спасибо, что меня сегодня ещё не дёрнули. — Сегодня просто полнолуние, — находится Рита, — у преступников кодекс. — Ну да, ну да, — хмыкает Костя. — Ходить будешь? Костя всегда снисходительно отдаёт ей белые, в то время как с Игорем цвет они разыгрывают. Рита явилась к ним ещё тем декабрём, просясь научить играть и её, потому что они с Львёнком впервые поспорили, как настоящие брат и сестра. Костя примерно представлял, на что подписывается — научить Риту чему-то логичному, рациональному, тактическому ему казалось невозможным. И дело было совсем не в Ритиной обучаемости. Дело было в Рите самой. Они с Игорем поочерёдно носили учительский статус, третируя её названиями фигур и способами их хождения, о которые Рита всё ещё спотыкалась. Взамен она проверяла у Игоря уроки по русскому просто потому, что любила язык во всех его проявлениях, любила копать ему новые русла, чтобы он тёк и нёсся, сама при том в годы школьные перенёсшая страшные мучения из-за своей языковой вычурности. Иногда она помогала ему с сочинениями, из-за которых на Игоря смотрели скептически — впечатления мастера словесности он не производил. Но с сочинениями помогали почти всем в классе, потому что дети ещё были косноязычными, детям ещё было не до этого — дети ещё были детьми, а потому за сочинения Игорь меньше четвёрки не носил, и Костя не препятствовал. Рита же в своей науке больше тройки бы не наскребла. Она донимала Костю вопросами: почему фигуры ходят так, а не иначе; почему там есть слон и нет жирафа, — аргумент, что слон вообще-то офицер Рита за ответ не считала; почему ладья — это ладья, а не башня; и почему короля нужно обязательно убить — ведь можно же убить королеву, и тогда смерти он захочет сам и позиции все добровольно сдаст. У Кости от её вопросов кипело тело, он смотрел на Риту тяжело и молча, подпирая мрачное лицо пальцами. С Игорем было проще — у него полёт фантазии пока ограничивался логическим мышлением, или, быть может, уже. Сам Игорь на Ритины вопросы не отвечал — посылал либо спросить у Кости, либо найти какую-нибудь книжку у Прасковьи Ильиничны, вдруг она и шахматами увлекается. — Буквой гэ, Рита, — пока ещё сдержанно напоминает Костя, когда Рита зацелованной рукой хватается за конскую гриву. — Ой, боже, — тянет Рита, жалея, что со своим упрямым Львёнком вообще спорила. Надо было как-то обвести его, чтобы самой не сдать позиции и не класть ему голову прямо в пасть. Рита ходила невпопад, Костя никакой стратегии в том не угадывал, но ей, видимо, и правда помогала какая-то неведомая сила — Рита раз за разом рассыпала по доске вилки, сама того не осознавая. Костя однажды тоже попробовал голову отключить, но не смог — у него такой способности просто не было. — Рит, — зовёт он, унеся слона в её половину доски. Костя откидывается на спинку кресла, в нём по факту разваливаясь, но как-то не очень вальяжно, а так хорошо и расслабленно. Он делает глоток, держит почти чёрный чай во рту, пока тот не начинает терпко щипать язык, а потом проглатывает. — А? — Рита на доску глядит сосредоточенно или же делает вид. Костя вид для приличия тоже делает, но глаза его выдают. — Ты серьёзно? — спрашивает он. — Про неотвратимость. — Ты же знаешь, что я с таким не шучу, — отзывается Рита, держа себя в руках, чтобы фигуры лишний раз не трогать — Костя немедленно заставит ходить. — Даже если тот, в которого ты влюбишься, будет последним, — Костя запинается, подбирая слово, — козлом на свете? Убийцей, насильником, торговцем смертью, например. — Ой, Костя, — Рита вздыхает, откидываясь на спинку кресла подобно ему. Они никогда не играли на время и партии, похоже, никогда не доигрывали. Всё как-то смазывалось и перетекало в другое русло, где шахматы своё первозданное значение теряли. — Это только кажется, что можно выбрать, в кого влюбиться. Кажется, что всё очень просто — ну что в этом может быть сложного, вот он ты, а вот твой объект — и ты берёшь и собой его любишь. Но ты знаешь, на деле мы это не целиком мы. Есть в нас что-то такое, что мы не понимаем, даже не видим. И вот это невидимое, непонимаемое и действует. Бывает так, что головой ты всё осознаёшь, но ничего не можешь поделать — сердце всё равно бьётся, а это непонимаемое что-то ему там шепчет. Поэтому очень полезно знать хотя бы своё сердце, чтобы оно говорило с тобой, рассказывало, что там нашёптывает ему непонимаемое. И тогда, может быть, будет возможность не влюбляться ни в каких последних и ни в каких условных. Костя не ждал от неё ничего другого. Костя на самом деле к таким её ответам успел привыкнуть, не раздражаясь от воды, как, например, на допросе. Порой его подстёгивало детское любопытство — что же ещё она такого ему выдаст, повторится ли в этот раз? Рита выдавала. Рита не повторялась. — Как ты тогда узнала, что влюбляешься неотвратимо, если стараешься этого не делать? — поддевает Костя, подаваясь вперёд с азартом. — Или ты как всегда, с толку меня сбить хочешь? — Я тебя на этот толк всегда пытаюсь направить, — не обижается Рита, стукнув чистыми пальцами по столу. — А узнала очень просто: взяла и влюбилась. И всё, теперь ни отвратить, ни отвратиться. — И где он, этот твой неотвратимый? — продолжает Костя, будто нападает на след. — На своём месте, — ведёт плечом Рита. — И где же это его место? — Костю несёт, похоже, то самое непонимаемое и невидимое. — Это знает только он сам, — со всей серьёзностью отвечает Рита. — Тебе надо было идти в аферистки, — сдувается Костя, возвращаясь на спинку кресла, — сколько бы следаков об тебя зубы сломало. Ты всегда такая была? — Какая такая? — Рита вспоминает про шахматы и решает укрыть короля в его заветном углу ладьёй. Костя про шахматы забывает и пытается подобрать слова, хотя знает: Риту невозможно ничем обидеть. То ли броня на ней какая была, то ли не было в ней того, что отвечает за восприятие оскорблений, то ли зрела она всегда в самую суть слова или человека. — Такая, — Костя не находит ничего более умного и подходящего. — Не знаю, — отзывается Рита, отпивая остывший чай и не оставляя на стакане красных следов, — я ведь не помню себя всегда. Я помню себя только иногда, сейчас или, например, тогда. Никто не помнит себя всегда. И кого-то всегда тоже никто никогда не помнит. — Невозможная, — тяжело вздыхает Костя, возвращаясь в привычную позу — подпирает лицо ладонью, и не подозревает, какое точное определение Риты вдруг сам собой отыскал. — Возможная, — улыбается ему Рита, — очень даже возможная, Костя Гром. Ходи. Костя смотрит на доску, пока Рита, в обнимку со стаканом, глядит в окно. Вечер одевает квартиру Громов в золото, в мягкое, не тугое, непривычно лёгкое. В золото медовое, тягучее, но не приторно сладкое, прозрачное, щекотливое на языке. Рита прикрывает глаза, выпрямляя на них стрелки, и дышит этим маем, который всё заползает и заползает в раскрытые створки в кухне. Костя поднимает глаза с поля боя на Риту в профиль. Она сама говорила, как любила свой профиль и как не любила анфас. В профилях всегда была загадка и, самое для неё главное, черта. Анфас был обманщиком в её глазах, а профиль никогда. И Костя, будто придумывая, как же ещё пойти, смотрит Рите в профиль, пытаясь залезть к ней в голову с эгоистичными целями партию выиграть. Но в голову залезть не получается. Получается только смотреть и забыть, зачем вообще это всё затевалось. Рита шевелится в кресле, и у Кости спадает наваждение. Глаза опять упираются в доску, чтобы просчитать шаги, но шаги не просчитываются — с Костей играет невозможное, как его можно просчитать? — Этот шрам сделал тебя таким грозным, конечно, — замечает Рита, вскрывая неожиданную тишину. — Такой он какой-то неблагородный. — Сама зашивала, — бросает Костя, обижаясь, наверное, на неблагородство шрама, который, вообще-то, должен был его украшать. — У меня тогда было что-то не то с настроением, — оправдывается Рита, разглядывая молнию на коже у Кости под взглядом. — Надо его как-то украсивить. — Ты уже украсивила, — отзывается Костя, двигая коня, — сиди. — Нет, Костя, ну правда, — Рита отставляет стакан, — ты и так всё время суровый ходишь, а тут ещё шрам тебе прибавляет. Надо что-то с ним сделать. Если бы не Рита в перевязочном кабинете, Костя бы в больнице появлялся гораздо реже, чем появлялся на самом деле. Это у него в голове не вязалось с той Ритой, что сидела с Игорем, говорила про Луну, собирала все углы земли и неотвратимо влюблялась. На работе Рита становилась совсем другой, и руки её, старушечьи, превращались в руки холодные и сразу тёплые, выверенные, строгие, своё дело знающие. Костя как-то спросил её, почему с детьми она не осталась, а с кровью и плотью работать пошла. — Не могу я, когда не могу помочь, потому что человек не может сказать, — ответила она тогда, стягивая перчатки с рук, — а дети могут только плакать, и столько в этом плаче слов, что у меня не получается это выдержать. А детей всегда плачет много, не то, что один домашний львёнок. Я сначала хотела в морг, но потом подумала: кто будет со мной водиться, если от меня пахнет смертью? А шить у меня всегда получалось. А то, что кровь, так это не страшно — женщины с кровью всегда очень близки. — Не надо, — отрезает Костя, заступаясь за свой шрам. — Ходи. — Костя, ну ты только послушай, — начинает Рита, наугад двигая слона, — в стародавние времена, когда мальчики ещё проходили обряд посвящения в мужчины, их отводили в лес и всячески имитировали смерть, как переходное состояние. Одним из таких способов было обмазывание этого несчастного мальчика глиной — потому что глина белая, а белый — цвет нетелесности, цвет смерти, цвет невидимости. То есть он как бы становился невидимым в этом мире, значит, умирал. — Ты шрам мне глиной мазать собираешься? — догадывается Костя с насмешкой. — Можно сажей, — Рита предлагает варианты, — это тоже считается. Когда ты это потом смоешь, шрам, конечно, никуда не денется, но другие его замечать перестанут. — Даже Игорь в такое больше не верит, — скептически относится Костя. — И ты зря этим гордишься, — парирует Рита. — Не дамся я мазаться ни глиной, ни сажей, — упрямится Костя. — Тем более, ни того, ни другого здесь нет. — Если ты мне разрешишь, Костя, — произносит Рита, — я спрячу твой шрам по-другому. Костя смотрит на неё, давно знакомую, давно ставшую привычной во всей своей непривычности, видит, как глаза у неё горят от желания провести этот обряд, потому что жизнь по большому счёту — скучный набор дней, и она красит его, как только может. Возможно, такой она родилась специально, именно здесь, в городе, который все обвешивали серым сукном и клеймили отсутствием солнца. — Давай уже, — со вздохом позволяет Костя, — только быстрее, пока Игорёк не пришёл. Рита поднимается с кресла и ударяется коленкой об стол. — Ой, боже, — говорит на этот раз Костя, пока Рита, растирая больное место, уходит в прихожую. А потом появляется с вечными красными губами. Костя бы откинулся, но дальше уже некуда. — Так, вот нет, — он качает головой, в неверии усмехаясь. — Красный — цвет крови, тоже ритуальный цвет, кстати, — пробивается Рита. — Ты шрам собралась прятать или проводить ритуал посвящения? — Костя гнёт брови. — Если честно, то ритуал я провести не могу — женщины к этому вообще не допускались, только мужчины-старейшины, — просвещает Рита, — но на самом деле в современном мире вряд ли у тебя будет возможность подобного ритуала. — Я уже лет как двадцать не мальчик, — напоминает Костя. — Поэтому будем украсивлять шрам, — определяется Рита. — Будем же? Костя смотрит на её пылающие алым губы. В сущности детский сад, но если для Риты в том есть сакральный смысл — что ему, шрама какого-то жалко? У него их на вкус и цвет, а сколько ещё их будет. — Ладно, — громко и решительно сдаётся Костя, ёрзая в кресле. Он садится полубоком, кладя левую руку на спинку, жестом головы Риту приглашая на подлокотник. — Сотрётся хоть потом? — С мылом, — Рита, победно цокнув языком, аккуратно на подлокотник устраивается, а неведомая сила на этот раз плату за покровительство решает не брать. — Ты разрешаешь? — уточняет Рита, обдавая Костю облаком духов. На этот раз она пахнет как самая настоящая церковь. Костя делает глубокий, шумный вдох. Костя не любит прикосновений, потому что он один большой нерв. Рита касалась его лишь в перчатках и строго по делу, а в противном случае всегда спрашивала. Впрочем, Косте как-то по определению тактильность была чужда, разве что Игорю разрешалось всё. — Разрешаю, — говорит Костя, будто разрешает идти подчинённому лейтенанту. Рита аккуратно касается пальцами его небритой щеки — держаться всё равно за что-то надо — и наклоняется к Косте ниже, так, что Костя может сосчитать её ресницы, все в туши, если вдруг ему станет скучно. Костя не чувствует её губ, только ветер из створок, поднявшийся неизвестно откуда. Рита клеймит помадой ему шрам. Раз, два, три. Костя не дышит — вдруг при обрядах не полагается дышать? — Ну? — внезапно хрипит он, когда Рита отстраняется, оглядывая дело губ своих. Пальцы её с Костиной щеки пропадают. — И сразу как-то меньше жёсткости в лице, — отчитывается Рита, складывая руки на бедре и склоняя голову. — Мне жёсткость по форме положена, — отзывается Костя, и они продолжают сидеть так, и становится как-то не по-майски душно. — Сейчас ты не в форме, — парирует Рита, глаз со своего деяния не сводя. — И сколько мне так сидеть? — спрашивает Костя, глаз с Риты тоже не сводя. — Досчитай до ста, — предлагает она. — Ага, — кивает Костя издевательски, — до тысячи. — Хорошо, давай до семи, — Рита идёт на компромисс, — до магического числа. Костя на уловку ведётся, а Рита начинает считать, пока взгляды их, столкнувшиеся, теперь проникают. А на седьмом счёте открывается дверь.