Странные танцы

Игорь входит в дом родной и в первые секунды застывает, замечая в прихожей женское, их с отцом квартире не свойственное. Он быстро обшаривает глазами увиденное, прислушиваясь к глубинам квартиры, пока сердце подбирается стучать в глотке. Конечно, бульварщина по укромным углам оставила в Игоре осадок — какую-то жалкую горстку, но ведь оставила же! Женщин в их с отцом доме никогда не было — Рита с Леной в счёт не шли. Рядом с отцом женщин Игорь тоже никогда не видел — Рита с Леной, опять же, не считались. Отец вообще виделся Игорю Акелой — ещё не старым, но почему-то вечно одиноким, поросшим волчьей шерстью, в которой человеческое пробивалось только по отношению к определённому кругу лиц. В круг этот так просто попасть было нельзя, нужно было пройти через отцовские зубы, жгучие глаза, огромные лапы и что-то внутреннее, что Игорь обозначить не мог. Только чувствовал, что внутреннее это колется множеством углов и тянет так тоскливо, настоящим болотом. Игорь медленно шагает в прихожую и его, наконец, отпускает. Босоножки оказываются Ритиными — они у неё вечно в развалку, один лёжа, другой по стойке, сумка — тоже, на длинном ремешке, с повязанным газовым шарфом, а ещё по виду тяжёлая, потому что у Риты там невесть что, которое она из сумки никогда не достаёт. Игорь хлопает дверью, щёлкает замками, скидывает рюкзак — такой же тяжёлый, как все Ритины сумки сразу, разувается и плетётся в комнату, рюкзак за собой волоча. — Па, я пришёл, — отчитывается Игорь, слушая бегущую воду из кухни и шорох оттуда же. Он замирает у шахматного стола и разглядывает доску. — Па, тебе вон тут вилка, — сообщает Игорь, прекрасно зная, что белыми в игре с отцом всегда заправляет Рита, потому что они подходят ей по духу и вообще начинают первыми. Игорь остаётся неотвеченным, бросает рюкзак на месте и шлёпает в кухню, где сосредотачивается вся жизнь этим вечером. — А чего вы тут делаете, а? — спрашивает он, припадая к широкому проёму. Шипящий Костя, весь взвинченный, сосредоточенно трёт себе щёку полотенцем, а Рита, как всегда, звенит колокольчиком, вообще не способная на гнев Костин реагировать. Знает всегда — её не коснётся, как бы там было. У Риты на то вечный иммунитет. — Шрам смываем, — бурчит Костя, разглядывая себя в зеркало над раковиной. Игорь даже не удивляется — раз Рита здесь, значит и происходит ровно так, как сказал отец. — И как, успешно? — Игорь наклоняет голову, но разглядеть не может. — Сам как думаешь? — Костя поворачивается. Лицо его по определению суровое, а шрам тому остаётся довеском. — С мылом пробовал? — щурится Игорь. — Остряк, — обозначает Костя, и Игорь улыбается. — С Ритой здороваться будешь? Игорь почему-то стал часто об этом забывать. Не потому, что не уважал или что-то подобное ещё — Игорю всегда казалось, что с Ритой они не расстаются, просто делают небольшой перерыв, после которого снова оказываются вместе. Рита никогда не пропадала надолго, даже если прощалась, всегда была рядом — в соседнем дворе, до которого рукой подать, и Игорь её чувствовал, как чувствовал луну даже в яркий солнечный день. Отцу этого, конечно, не объяснишь — ему хватает и Ритиных кроликов из шляпы. — Привет, Рита, — запрокидывает голову Игорь, глядя на улыбающуюся Риту. — Привет, зайчик, — отзывается Рита вслед. Игорь на это кривится. — Что, и ты уже не зайчик? Игорь утвердительно-отрицательно качает головой. — Ой, боже, куда ж вы только торопитесь расти, — Рита взмахивает руками, но никуда не улетает, а остаётся стоять на месте. — А обнять-то тебя ещё можно? Игорь с запрокинутой головой снова щурится, прикидывая, когда уже будет нельзя, а потом запрокинутой головой кивает, на этот раз чисто утвердительно. Он обнимает Риту сам, уже не за шею, потому что не умещается у неё на руках, зато достаёт уже до живота. Рита гладит его по голове — волосы такие же жёсткие, Костины, не вьющиеся, как раньше — буйно и бесконечно, но ещё тугие и упругие, как пружинки. Игорь прижимается к Рите спиной и разрешает сложить ей руки у себя на плечах. — Голодный? — спрашивает Костя, наконец от шрама своего отстав, с самого начала зная, что толкового из этого ничего не выйдет, но почему-то на какую-то миллионную долю расстраиваясь. — Не-а, — отвечает Игорь, перебирая хирургические Ритины пальцы, — у Игната мама, — выходит весомо и как будто в упрёк. Костя глядит на сына из-под вскинутых бровей. — И что у Игната с мамой? — спрашивает он по-милиционерски, а не по-отечески. — Она у него как в сказке, — отчитывается Игорь, — и напоит, и накормит, и уроки тоже проверит. Такая женщина, конечно. Костя поднимает взгляд на Риту, а та смеётся. Рита была чумой и оспой, заражала собой всех, кто ей заражался, но действовала на этих всех от обратного — живила, но не убивала. — Что это тут у тебя? — Игорь отводит от себя Ритину руку в помаде, разглядывая её на свету. Рита сразу всех «тёть» от себя отмела и «выкать» тоже не разрешила, желая остаться для Игоря той, кем всегда была — сказочницей, феей, носительницей чудес за пазухой, наместницей Луны на Земле. — Ой, Игорь, — вздыхает Рита, — ну какие же вы с Костей, всё-таки, любопытные. — Ты сама себя целовала, что ли? — удивляется Игорь, прикладывая к следам на Ритиной коже Ритины красные губы. — Целовала, — подтверждает Рита. — Ой, Рита, — морщится Игорь, задирая голову. — Ну что ты морщишься? — спрашивает Рита, свою голову наклоняя. — Захотелось как-то себя украсить, а то я со всех сторон одноцветная, аж скука берёт. А тут раз — и такая яркость, такое пятно. — Ну, на лице-то ты не одноцветная, — аргументирует Игорь, идя по стрелкам. — А я хочу не только на лице, — парирует Рита, — кто сказал, что можно только на лице? Я там, на самом деле, ещё и ободралась, пока сирень рвала, — и кивает на заполненную сиреневым раковину, — а тут припечатала красным — и ты даже не заметил, хотя я вся у тебя перед глазами. Так что, — и цокает языком, аргументацию завершая. Игорь внимательно ищет признаки ободранности на руке, но под красным ничего не находит — то ли Рита его дурачит, что вообще-то, у неё и в мыслях никогда не было, то ли правда красное так припечатало, что только оно на коже и осталось. — А ты можешь мне тоже припечатать? — спрашивает Игорь, снова голову задирая и пальцем тыкая себе в щёку. — А то тут эта дурацкая ветрянка… Эту лунку на левой щеке не видел никто, кроме, как водится, самого Игоря. И она ему, по классике, портила жизнь, потому что в эту жизнь к Игорю уже начали входить девочки. Входили, конечно, по одному, вернее, по одной, а если совсем честно, то вошла только одна, такая рыжая, что аж красная — и как только раньше Игорь её не замечал? Рита с Костей только молча переглядываются. — Чего эта дурацкая ветрянка? — спрашивает Костя, ветрянку эту дурацкую вспоминая с содроганием. — Ну, смотри, какая дыра после неё осталась, — Игорь почти под нос суёт отцу оспенную лунку. — Дыра — это когда насквозь, — уточняет Костя. — Ну, па, — тянет Игорь, не желая быть обведённым вокруг пальца. — Ну, так что, Рита? Припечатаешь? — Если тебе так уж хочется, то давай, припечатаю, — наклоняется Рита, оставляя Игорю на щеке красный след. Костя не успевает запротестовать — смываются такие следы только страшным усилием и только если сдобрить их крепким матом. — Смывать будешь сам, — Косте приходится сообщить о том вдогонку. Игорь только машет рукой и идёт смотреться в прихожую. Рита смотрит на Костю многозначительно. — Ты помнишь, — Костя подходит ближе, голос его падает низко до невозможности, чтоб расслышала только Рита, — он когда ветрянкой переболел, этим шрамом хвастался ходил, как Федя своим мотоциклом. — И спрашивал, есть ли такие у тех, с кем разговаривал, — подтверждает Рита, — а когда у них их вдруг не оказывалось, сиял так, аж глазам больно было. Костя только тяжело вздыхает, наставляет на Риту указательный палец и торопливо обходит, с места почти срываясь. — Игорь! — зовёт он, оставаясь у шахматного стола. — А ты чего это вдруг про этот шрам заговорил? Дразнят? Игорь, разглядывая спрятавшуюся под красным лунку, по-всякому кривит лицо, проверяя надёжность печати. Так, конечно, не особенно видно, но след ведь всё равно придётся смывать, и что тогда? Об этом он, конечно, подумал поздновато. — Ну, просто, — жмёт плечами Игорь, не зная, что сказать в ответ. Дразнить его не дразнят — он уже научился сжимать кулаки, и в них уже ощущается вес, да и Игнат всегда на подхвате. С пацанами у него всё, как надо — дружба, товарищество, тихое шкодничество и свои, сугубо мужские секреты, о которых и папа-то пока не знает. Так, только если кое-что. — Чего просто? — пытает Костя, шею вытягивая, будто прислушивается. Игорь тяжело вздыхает, плечи падают, и он плетётся к дивану, чтобы взобраться на подлокотник, когда-то давно служивший ему верным конём. — Был бы он там, где не видно, — сетует Игорь, — а тут на лице. Портит всё. — Что всё-то, сын? — Костя добивается конкретики, подходя ближе и присаживаясь на корточки. Рита, прижав ладони к лицу, стоит в сторонке, у печки, и просто на Громов смотрит. — Ну, пап, — канючит Игорь, пока солнце золотит ему силуэт, почти округляя над головой нимб, как на иконе. — Лицо портит. — Кто сказал? — Костя думает, Игоря всё-таки дразнят, и следом думает учить его постоять за себя. — Обязательно кто-то должен сказать? — не понимает Игорь. — Я же вижу. Костя выпрямляется, разворачивает к дивану шахматное кресло, чтобы ноги не затекли, и садится в него, широко эти ноги расставляя, локти упирая в колени, подаваясь вперёд. — Раньше ты этот шрам всем подряд показывал, — напоминает Костя, — да и не шрам это. Так, точка незаметная. — То раньше, — сопротивляется Игорь. Раньше дружить ни с кем особо не хотелось и мира из отца, Риты, Феди и Лены хватало. А теперь появилась эта красная голова — ну кто в конце года меняет ребёнку школу? — и глаза пронзительные, насквозь глядящие. — И что изменилось? — Костя взял курс на правду, непременно желая её выведать. Игорь не знает, что сказать отцу, потому что многого никогда не видел. Многого — важного, — что могло бы в нём отложиться фундаментом. Многого — важного, что могло бы его определить. — Это сильно важно? — спрашивает Игорь вместо ответа. — Ну, внешность? Хотя… — и вздыхает протяжно, а потом машет рукой, — ты вон свой шрам смыть пытался, значит, важно. Костя с тяжёлым выдохом к Рите оборачивается, опираясь на худое дерево подлокотника, и смотрит на неё неотрывно, призывно, и тоже многозначительно. Костя вообще только так и умел смотреть — малозначительности в нём никогда не было. — Ой, Игорь, — вздыхает Рита, подплывая. Она опускается на узкий подлокотник рядом с Костей, правую ногу упирая в сиденье — Костя через ткань штанов чувствует её покатую косточку. Ему приходится откинуться на спинку, потому что излюбленная поза уже не вмещается. — Ну что ты, это самое, — Рита трясёт в воздухе растопыренными полусогнутыми пальцами, которые вечно говорят на своём языке. — Мы шрам смывали, потому что Костя и без него такой суровый, просто кошмар. А с ним так вообще, можно сразу на Голгофу идти, крестом запасясь. — Куда идти? — не понимает Игорь и думает, что сейчас начнётся: кролики из шляпы, монеты из-за ушей, цветы из рукавов, карты из карманов. Фокусы, одним словом, только одним словом точно не обойдётся. — Туда, — машет Рита непонятно куда. — В общем, не так уж это и важно, с каким лицом ты сюда пришёл, понимаешь? Тут всё так хитро устроено, что всё внутреннее оно рано или поздно просачивается на внешнее. И вот если внутри ты красивый, то есть добрый, сострадательный, щадящий такой — и к себе, и к другим, — то это обязательно на тебе снаружи отразится. А когда ты внутренность носишь гнилую, всю вот эту злобу и ненависть питаешь, она же со временем начинает тебя подъедать, и ты обезображиваешься. А то, что тело твоё такое уязвимое, так в этом вся плата нашей жизни здесь, на Земле. Мы должны научиться беречь его и как-то принимать, если что-то вдруг начинает выбиваться. И потом, вот этот твой шрам — никакой не шрам, а кратер, как на Луне. Знаешь, откуда на Луне кратеры? — От метеоритов, — отчитывается Игорь, — некоторые из-за вулканов. — Ну, это учёные так думают, — дискредитирует науку Рита, — а на деле именно в кратерах и прячется зверь Риккуай. Помнишь? Тот, которого прогнали индейцы. Они стерегут его каждое полнолуние, а он, чтобы их копьями не оцарапаться, пытается вырыть себе какие-нибудь норы, вот в них и закапывается. Поэтому Луна вся в пятнах, и никто, между прочим, не отказывается на неё смотреть, даже наоборот, воспевают, фотографируют, пишут. Так что, — Рита цокает языком для короткой паузы, — ты дитя Луны, Игорёк. И я тоже. Рита приближается к нему и тычет пальцем себе в лоб, прямо над переносицей, и Игорь находит там лунный кратер. — Рита, ну я же не ребёнок, — мучается Игорь, разрываясь между взрослением и сердцем, в котором Рита с младенчества взращивала веру в необыкновенное. — Ты можешь нормально сказать? — Костя, — Рита поворачивается к Косте, обескураженная, вытягивает ладонь, на Игоря показывая. — Ну что Костя? — вздыхает Костя, подаваясь вперёд. — Я тебя предупреждал, он в такое уже не верит. — В «такое», — дразнится Рита и возмущённо дышит. Кто-то целенаправленно портил ей ребёнка, и ей это не нравилось. Рита поворачивается снова к Игорю и касается пальцами его лба. — Это здесь тебе надо, чтобы было нормально. А здесь ты мне всегда будешь верить, потому что знаешь, что это так. Ладонь её касается хрупкой Игоревой груди. — И какая разница, кто там что скажет, если это будет тебе помогать? — продолжает Рита. — Мы — дети Луны, кому бы там что не казалось. И Луна нас никогда не оставит. Мы щербатые, как и она, но люди всё равно нас будут любить, понимаешь? А этого нам как раз и надо. А этого как раз надо всем. И, кстати, о «таком» всем рассказывать необязательно. Не всем оно надо. У кого есть талант понять, тот поймёт. Игорь сосредоточенно колупает диванную обивку, пока Костя мягким жестом это не пресекает. В конце концов, говорить о таком и правда не обязательно. Такое можно хранить в укромном уголке — поукромнее того, в котором они с пацанами сбиваются на переменах. — А папин шрам? — спрашивает Игорь. — А что папин шрам? — спрашивает Рита. — Мне он не мешает, — сообщает Костя. — Если у нас — лунные кратеры, то у него что? — развивает мысль Игорь. Рита на Костю оборачивается, внимательно разглядывая шрам под глазом, будто не она его сотворила частично. Костя смотрит на неё в ответ в ожидании, потому что ему на самом деле тоже любопытно, куда определит его Рита. — У него молния, — говорит Рита, от Кости пока не отрываясь, — понимаешь? — и вопросительно смотрит на Игоря. — Потому что Гром? — догадывается он. — Потому что он — сын воинственного Марса, — отвечает Рита, — все его дети обречены на борьбу, и борьба эта вечна. Они борются всю свою жизнь, и если не с миром, то обязательно с собой, а потому носят очень много шрамов. Они почти специально этими шрамами покрываются, потому что кожа там грубеет и теряет всякую чувствительность. Так они изгоняют боль. — И зачем им бороться с собой? — спрашивает Костя, правда интересуясь. — Потому что у всего есть оборотная сторона, — Рита к нему оборачивается, — потому что воин в той своей стороне земледелец и способен к плодородию, способен не только жать, но и сеять. А сеять всегда сложнее, сеять что-то по-настоящему благое, сеять жизнь. Многие воины очень её боятся — жизни. — Ну уж, — сопротивляется Костя, снова откидываясь. Как можно бояться жизни, если бояться надо смерти, он в себе никак не укладывал. Если по части Луны Костя мог считать Риту компетентной, то в вопросах Марса она явно была ограничена. — Если Марс — про борьбу, — спрашивает Игорь, как-то предчувствуя, что Рита даже тут права, — тогда про что Луна? — Про душу, — отзывается Рита, упорно на Костю глядя. — Про то, что никто никогда не увидит, но всегда сможет ощутить. — Ладно, тогда тёть Лена откуда? — Игорь против воли во всё это втягивается, как втягивался всегда — перед Ритой он был слаб, и это он подглядел у отца. — Лена, она, представляешь, с Венеры, — Рита оставляет Костю без своего давления, — в таких очень много любви. — А дядь Федя? — Федя, — Рита прикидывает, глядя в расцвеченный золотыми полосами потолок, — Федя пришёл с Меркурия, определённо. Дети Меркурия все очень живые и гибкие, но при том такие, непоколебимые. — А дед Слава? — Папа со Львёнком земные, — улыбается Рита, — такие земные, что нарочно и не придумаешь. Обширные очень, вездесущие, с ними всегда, как дома, даже если потеряешься неизвестно где. Но знаешь, Игорёк, ни в ком из нас нет этой чистоты. То есть, в нас с тобой нет только Луны, а в Косте нет только Марса. Мы все с течением жизни друг в друга проникаем, как-то переплетаемся, учимся друг у друга. Мы, собственно, за этим и сталкиваемся, чтобы что-то перенять и чем-то поделиться. Так что, — и Игорь цокает языком с Ритой в унисон, а потом они вместе смеются. — В общем-то, — подводит итог Игорь, — жить можно. — Можно, — подтверждает Рита, на этот раз с Костей в унисон. — Но если будут задирать, — наставляет Костя, — скажи — я тебя научу, как с этим обходиться. Добро? — Добро, — кивает Игорь, седлая подлокотник. — Там Рита тебе книжку принесла, — говорит Костя, — про пиратов. — Про космических? — Игорь переваливается на диван, прыгает со спинки и оказывается у стола, глазами обещанное ища. — Про обычных, — отвечает Костя, а сам к Рите поворачивается, снова голос понижая, — почему Марс? Почему не Плутон, там, не Сатурн? Рита ему как-то снисходительно улыбается — всё же объяснила, что ж тут неясного? — Дети Сатурна очень строги, — поясняет Рита, — они соблюдают порядок во что бы то ни стало и каждому воздают по заслугам, наставляют на истинный путь. А дети Плутона обязательно приходят с миссией, им нужно что-то изменить — обязательно, они носят эти изменения в себе всю жизнь, и очень от этого страдают. — Ты откуда всё это знаешь? — спрашивает Костя, по-прежнему поражаясь. Ему ни разу в голову не приходило Ритины взгляды высмеять, опровергнуть, отмахнуться от них. Столько лет прошло, а из неё всё лилось и лилось, и Костю, быть может, это как-то спасало от его незавидного положения. — Мы все знаем, когда рождаемся, — Рита жмёт плечами, — а потом нас растят родители, которые об этом забыли, воспитывают учителя из того же теста, они насильно затаскивают нас в систему, делают всех одинаковыми, книжки заставляют читать не те и мысли тоже дают не те. И всё это в нас погибает, потому что мы этим не пользуемся. Гниёт внутри, представляешь? Я из-за этого в школе очень страдала. Хорошо, что в папе это всё сохранилось. Давай и в Игоре не станем это умертвлять? Ты, конечно, во всё это не веришь — глаза у тебя сразу становятся отчуждёнными, когда я всё такое рассказываю, но Игорь пока верит. Это однажды может так ему помочь, Костя. Костя думает, не только Лена с Венеры. Может быть, Рита своей какой-то сотой частью тоже оттуда — может, её старушечьи руки как раз пришли с той планеты. Костя кожей чувствует эти волны, Костя видит эти толстые нити — канаты, которыми Рита к Игорю привязана. Всё, что шло от неё, было с Костей вразрез. Не так его воспитывали, не так он воспитывал Игоря. Костя желал вырастить камень, но камень особый, не поддающийся, в то же время какой-то обострённый, правильный, с чутьём на добро и зло. А все эти сказки про драконов, зверей и луну на камень никак не ложились — соскальзывали и оставались в земле у подножья. — Но он растёт среди тех, кто тоже такое забывает, — возражает Костя, — он так совсем один останется. — Ты-то не остался, — возражает Рита. — Ты дикий, Костя, совсем не обученный, не прирученный, но совсем не один. И Федя у тебя есть — а он другой ведь, и я. Я, так вообще. Как меня только не называли за всю жизнь, кем только не считали. Костя на «дикого» не обижается — сам знает, как с самим собой трудно. И не от жизни хорошей он в себе эту дикость сохранил. Костя смотрит на Игоря, листающего Стивенсона, даже, кажется, затянутого уже первыми страницами. Каким бы вырос он, если мать всё же осталась? А если бы матерью была не мать его, а кто-то другой? А если бы — что совсем страшно — не было ни Феди, ни Лены, ни Риты? Каким бы тогда Костя Игоря вырастил? Знать бы заранее, как будет правильно, чтобы не мучиться лишний раз, но этого, почему-то, никто до сих пор не умеет. — Да и есть ведь у него друзья, — продолжает Рита, — Игнат вон. — Так, вот Игнат сюда вообще не вписывается, — возражает Костя, — жук ещё тот. Ещё пару лет и начнётся такой карнавал, я уже вижу. — Но ты-то у нас с Федей тоже не сахар, — заступается за Игната Рита, хотя видела его от силы пару раз в жизни. — Ты давай не сравнивай, — упирается Костя, и Игорь отвлекается на их увлечённый спор, оставляя одноглазого моряка в чужих снах. Игорь смотрит на отца с Ритой, перешёптывающихся, хранящих какие-то тайны, и видит, чувствует, как между ними пробегает что-то — совсем не то, что в тех уже засаленных книжках. Другое, иного цвета, иной фактуры, даже на вкус — другое. — Ладно, — сдаётся Костя, — не умертвляй, но не переусердствуй. Всё равно он должен вырасти нормальным мужиком. — Ой, Костя, — вздыхает Рита, — что это вообще за зверь такой? И чего вы все так за эту нормальность уцепились? Скука, скука… — Я сказал, — твёрдо обозначает Костя. — Ну ладно, ладно, — Рита тоже сдаётся. — Рита, — зовёт Игорь, улучив момент, — а про космических пиратов есть? — Это надо поискать Булычёва, — Рита стучит указательным пальцем по щеке, от Кости отрываясь, — у него всё космическое. — Поищешь? — Ладно, поищу, — соглашается она. — Сыграешь со мной? Игорь тоже соглашается. Сейчас они сыграют, и Игорь снова выиграет, потому что когда сходятся ребёнок и взрослый, неведомая сила обязательно занимает сторону ребёнка, потому как он пока ещё беззащитен. А потом они с Костей пойдут провожать Риту, что всегда означает уйти в противоположный двор, сделать вид, что заплутали, и изо всех сил выбираться обратно, к дому нужному, потому что провожать Риту в соседний двор было скучно всем. И ещё потом можно будет раскрутить отца на круги по центру и быть может даже кривую до Литейного, потому что у Кости сегодня выходной, и никто его никуда не вызовет — полнолуние, всё-таки.