Странные танцы

Игорь барахтается в хрустальной речке, как лягушка в кипятке, разбрызгивая вокруг себя эту речку с настоящим неистовством. Костя учит сына плавать, но выходит пока не то, чтобы очень. Они с Федей стоят на мелководье, сгрудившись над Игорем, поддерживают его под животом и велят работать ногами. — Да не лупи по воде, Игорь, — говорит Костя, отворачиваясь от брызг, — плавно, неспешно, просто перебирай ногами. Как бежишь, только лёжа. У Кости наконец-то случился отпуск. По такому случаю отпуск решили выдать ещё и Феде, а за ним Лене, а тут уж и неведомая Ритина сила присоединилась и тоже ей отдых выбила. Поэтому вслед за таким парадом планет произошла ещё и дача Прокопенко в области, где Костя не был уже точно лет сто, если не больше. Игорь на дачу ехал, как на демонстрацию, и пыла его не умерила ни полная электричка, ни раннее утро, ни повинность трудиться у Лены на огороде, ни запрет взять Игната с собой. Всё это меркло перед двумя неделями с отцом, где не будет ни телефона, ни звонков по срочно-важным делам, а самое главное — не будет никаких преступников, которых кровь из носу нужно будет ловить. — Да я и так уже, — кряхтит Игорь, когда его опускают стоять в мелководье на руках и перебирать ногами. Лев вокруг них неподалёку плавает красиво, рыбкой, приученный к водной среде обитания намного раньше Игоря, да к тому же в бассейне. — И голову не задирай, — инструктирует Федя, упирая руки в крепкое, уже успевшее загореть, тело, — а то шея быстро заболит. — А как тогда? — изо всех сил не понимает Игорь, голову теперь опуская. — Плавать тоже так? — Не обязательно, — успокаивает Костя, — можно поднять. Игорь рычит — маленьким недовольным рысёнком, руки его подгибаются, ноги останавливаются, а сам он ложится на живот, ощущая им тёплое илистое дно реки, голову опять подняв. — Ну чего ты, Игорь? — Костя садится рядом, зарывая ноги в песочное дно. — Меня вообще знаешь, как учили? Игорь переворачивается на спину, и река набегает на него волнами, зовя её скорей догнать. — Дед твой позвал мальков ловить, — рассказывает Костя, возвращаясь в то далёкое, подёрнутое чем-то светлым и дымчатым, к чему он не возвращался почти никогда, — и столкнул в реку с пирса. Ну, я давай барахтаться, а он сверху поддаёт, мол, вон, гляди, какая выдра за тобой следом плывёт. Так до берега и доплыл. — А тебя, дядь Федь? — Игорь крутит головой. Федя тоже опускается рядом. Они с Костей оба до сих пор сухие, намокшие разве что от Игоревых брызг. — Со мной батя возился, — вспоминает Федя, — как мы вот с тобой. Меня тогда вообще впервые на море вывезли — и сами тоже в первый раз поехали. Там полегче, там вода тебя держит, и утонуть не страшно. — Надо было на море ехать, — вздыхает Игорь, глядя на синее полотно неба над головой. — Деловой, — отзывается Костя. До моря ему ещё пахать и пахать. — Лев, — Игорь приподнимается, ища на теле реки Льва, — а ты как научился? Лев подплывает ближе и тут же садится, тоже рядом с Игорем, ноги к себе прижимая. Вытянувшийся Рите до плеч, он всё больше и больше походил на своего отца, становился гибким, подвижным, избавлялся от подростковой неловкости, пока Игорь только дорастал Косте до середины груди, входя в пубертат. — А меня Рита научила, — рассказывает он, прочёсывая песчаное дно пальцами, — она, как раз, тогда в бассейне занималась — вот и прихватила меня с собой. — Рита в бассейне? — удивляется Костя. — Папа говорил, она ещё в школе занималась, — кивает Лев, — серьёзно так занималась, даже в первенствах каких-то участвовала. — Рита? — Костя всё скептично гнёт бровь. — А что вы так удивляетесь, Костя? — Костя уже давно свыкся с отсутствием «дяди» и присутствием множественной уважительной формы к себе. — Рита со спортом как-то не вяжется, — признаётся Костя, — это же Рита. Костя оборачивается на берег, туда, где под деревом на старом одеяле растягивается Рита в белом льняном сарафане, прикрытая огромными полями своей шляпы и Чеховым. Костя не представляет её, стремящуюся вперёд, с напором рассекающую воду, отплёвывающуюся и обтянутую купальником с шапочкой сразу. — Рита говорила, это очень её закаляло, — рассказывает Лев, — и потому она теперь такая неотступная, неподдающаяся. Это только кажется, что можно сказать «это же Рита» и всё всем сразу станет понятно. Но на самом деле, никому и ничего про Риту до конца понятно не будет. Даже мы с папой не понимаем всего. И это, наверное, навсегда. И, наверное, не всем стоит её понимать. Костя внутренне со Львом соглашается. Не всем и не всё, и вовсе даже не стоит, но он всё равно пытается: в силу своей профессии и в силу своей упёртости. — Слушай, Лев, — говорит Федя, — а почему мы у вас не видели ни грамот, ни медалей каких-нибудь? Проигрывала? — Рита никогда не играла, — качает головой Лев, — и сейчас никогда не играет. А грамоты были, только, говорят, их мама её забрала, когда уезжала. — Говорят? — уточняет Федя. — Её мама? — цепляется Игорь. — Говорят, — соглашается Лев, — папа с Ритой и говорят. А что до мамы, Игорь, то мамой она была только Рите. Мне же она просто родительница. — Так, отдохнул? — Костя не даёт никому свернуть на скользкий путь неудачного материнства и смотрит на Игоря, лишь бы тот не вытащил из себя вереницу вопросов. — Если хотите, я тоже могу поучаствовать, — участливо предлагает Лев, — я очень хорошо помню, как Рита обучала меня. — Давай, — соглашается Игорь, поднимаясь на ноги, — только, па, ты тоже не уходи. — Не уйду, — соглашается Костя, смещая с себя статус тренера. И Игорь учится. Дышать, держаться на воде, не поднимать голову, не бояться. Но по-прежнему барахтается, но зато теперь правильно выдыхает через нос и дыхание дольше может задерживать, потому что у Льва неплохо с обучением получается. Игорь едва ли не выбрызгивает всю речку из берегов, когда на пирсе появляется белая Рита — белая всегда, в силу профессии, помыслов и происхождения. — Я поплыл! — вопит Игорь, худо-бедно и правда плывя. Рита садится на край пирса, опускает ноги в воду и ему улыбается, маня к себе. Игорь рывками и перебежками борется с водой, чтобы к Рите добраться, а поборов, хватается за её лодыжки вместо спасательного круга. — Молодец, — хвалит Рита, но Игорь, по правде говоря, ждал от неё присказку о воде, что помогла ему, потому что вода здесь из-за Луны, а Луна всегда будет на их с Игорем стороне. — Только ты очень много думаешь о ногах. И о руках, кстати, тоже. — Ничего я не думаю, — отказывается от своих ног и рук Игорь, за Риту держась и на реке держась, но уже устало, веслом в покое. — Лицо у тебя такое, — описывает Рита, кружа руками в густом, как взбитое масло, воздухе, — как в шахматную партию. Насупленное, и суровое-суровое, как у Кости. Бросай и руки, и ноги, о них думать не надо. Они с тобой всю жизнь, не подведут. Костя за спиной у Игоря жестами объясняет Рите, что они с Федей пойдут доплывут до того берега и, что важно, сделают это с духом соперничества, потому что надо как-то оставаться в форме. Рита позволительно кивает, оставаясь мочить ноги на пирсе. Ей бы тоже хотелось переплыть реку, незнакомую, но всегда родную — все реки были Рите своими, она потому и жила в их средоточии, в самом сердце речного и канального царства. Рите бы хотелось остаться на том берегу навсегда, если б такое только было возможно, а ещё ног из реки не вынимать, чтобы она держала её на стороне нужной и правильной, с которой исчезать навсегда нельзя. Но Рита остаётся на пирсе, потому что из воды вылезает Лев и садится с ней рядом, весь прохладный и мокрый, как раковина со дна. — Перебирай ногами, пока держишься за меня, — велит Рита, — только медленно. Медленно-медленно. Чувствуешь, как река скользит между ними? Как рыбка. Чувствуй. Она гладкая, эта река, приятная наощупь. О чём ты сейчас думаешь? — О том, чтобы не думать о ногах, — сознаётся Игорь, аккуратно в воде шагая вдоль горизонта. — Думать не нужно совсем, — говорит Лев, — это же твоё тело, оно тоже много что знает, оно не даст тебе утонуть. Нужно довериться телу и воде. Игорь учится отключать голову, хотя бы на секундочку, чтобы успеть почувствовать эту гладкую воду между своих перебирающих ног. Это ему совсем не даётся, потому что думать — едва ли не первое, чему научил его отец. Думать Игорь должен был всегда, исключений быть не могло, причём думать до самого конца, а иногда — придумать себе даже конец. — А теперь отпускай одну мою ногу, — велит Рита, — и раздвигай воду, как шторку. Давай-давай. Игорь разжимает левые пальцы и раздвигает воду, ногами перебирать не переставая. Потом меняет руки, Риту всё не выпуская. Лев возвращается в воду, когда Игорь разжимает пальцы на обеих руках и остаётся на воде, спокойно и ровно, почти без брызг. Но тут, как назло, за Ритой вырастает Лена. — Игорь, давай, выходи из воды, синий уже весь, — велит Лена, — иди, погрейся. — Ну тёть Лен! — выбивается Игорь из колеи и перестаёт держаться на воде. — Идите со Львом, — предлагает Рита, — дайте и Лене поплавать. Сейчас и Костя с Федей обратно приплывут, давайте. Игорь фырчит и отплёвывается, снова пряча заячьи уши и доставая рысий хвост. Лев только гриву приглаживает и из воды выходит царственно. Изгнанные из речки, они обтираются полотенцем с ветки облюбованного ими дерева, потом к нему прижимаются, из сумок доставая прохладный квас, собранные Лениными руками бутерброды, сорванные её же руками огурцы и устраивают себе уже не завтрак, но на хоть какой-то мало-мальской траве. А после можно будет и партию в шахматы сыграть, в маленькие, на магнитах, походные, придуманные специально для разных ситуаций — и вот уже речное изгнание перестанет казаться изгнанием и превратится в обычный отпуск. Лена, скидывая платье на ветку, треплет Игорю прилипшие к голове кудри и уходит плавать. А Рита всё сидит на пирсе, в воду не погружаясь. Ветер настойчиво суёт ей в нос свои безразмерные ладони, чтобы она подышала прохладой, солнечным днём, голубым небом, прихваченной Леной клубникой, летом, медленно ползущему к своему пику — чтобы она просто подышала, не замирая от своих дум. Рита ему благодарно улыбается и сегодня выбирает дышать небом — небом, которое на самом деле пахнет, как дом. Она медленно перебирает ногами в воде, задрав сарафан до колен, чтобы к нему потом не пристал песок, и река щиплет её за лодыжки, зазывая к себе. Рита остаётся сидеть. Река напор усиливает, и хватает её за ноги уже не своими руками, а Костиными, и Рита вздрагивает. Костя выныривает из воды у неё перед глазами, одну лодыжку отпуская, чтобы очистить лицо от воды. — Господи, — вздыхает Рита, нащупывая сердце в пятках. — Думала, водяной? — спрашивает Костя, совсем её отпуская и выбираясь на пирс. Вода сыплется на Риту мелкой моросью, укалывая мягкой прохладой. — Ой, Костя, — Рита только качает головой на его дурачества. Хорошо, что хотя бы здесь он это себе ещё позволяет, не покрываясь шрамами бесповоротно и до конца. Костя садится рядом, и пирс становится узким. Его крепкое плечо обжигает Риту, и она шипит драной кошкой, отодвигаясь. — Задел? — догадывается Костя, опуская на Риту глаза. Она теперь вся разноцветная, даже целовать себя красными губами не пришлось. — Извини. Я тебе говорил, нечего в малину лезть, там всегда крапива растёт. Рита угодила в крапиву в первый же день, буквально рухнула в неё, а сарафан измазала землёй и ягодой. Краснота была по плечам и по ногам, там, где крапива мстительно задрала сарафанный подол. За что крапива Рите мстила, не знал никто — крапива мстила всегда и всем без причины, потому что не любила вообще ни чьих рук. Потому то у Феди на даче всегда был тюбик с целебной мазью — война с крапивой не прекращалась никогда. — Ну как же можно, — отбивается Рита, — приехать на дачу и не полезть в малину? Вся поездка тогда будет зряшней. — Можно было полезть в клубнику, — говорит Костя, — или тебя и у Прокопенко влево тянет? Рита в ответ Косте только ядовито щурится. — Лев говорит, ты пловчиха, — Костя болтает в воде ногами. — Пловчиха, — соглашается Рита, обманывая ожидания Кости, который уже был готов услышать что-то навроде «нам, лунным, плавать уметь обязательно всем, иначе никак нельзя, связь с Луной утратится». — Ну, а чего тут сидишь? — Костя едва заметно для всех настораживается. — Сидеть хочу, — отзывается Рита, сминая ломкий подол сарафана, — а плавать не хочу. Волны как-то не резонируют. — Ты чего квёлая-то? — Костя полубоком к ней поворачивается, разглядывая лицо под шляпой с полями-кольцами-Сатурна. Но лица там нет — только убывающая луна, вся в тени, с одного лишь боку мерцающая тонкой полоской краденого солнечного света. — Из-за крапивы, что ли? — Ой, Костя, — вздыхает Рита, — это же плата. Я к такому привыкла. — А чего тогда? Дни какие-нибудь неблагоприятные? — Какой же ты, всё-таки, — обозначает Рита, и Костя с прищуром ждёт конкретики, — пытливый. — Профессия обязывает, — заступается за себя Костя. — Ну? — Ну пусть будут неблагоприятные дни, — соглашается Рита. — И надолго? — Костя вопросительно гнёт бровь. — Очень хочется, чтобы нет, — признаётся Рита, растирая себе пальцы. Костя всё это видит и настораживается заметнее. — Слушай, а вот тут вроде ничего зашила, а? Её рука взлетает у Кости над грудью, а уличённые пальцы опускаются ему на шрам от ножевого. Костя делает глубокий вдох. — Этот украсивлять не надо? — консультируется он, глядя при том так пронзительно, что можно бы и задрожать. Но Рита не дрожит. — Ой, Костя, — вспоминает она, пальцы с рубца снимая, — извини. — Ну так надо или нет? — Костя позволяет себя сбить с толку, но только для виду. — Если ты кого-то допустишь до этого шрама, — говорит Рита, — значит, никакие украсивления уже не нужны. Костя усмехается, голову опуская, и не на собственный шрам, а на Ритины руки, продолжающие её обличать. — Квас тебе принести? — отступает Костя тактически, поднимаясь. — Лучше клубники, — выдыхает Рита, — если Лев её всю не съел. Вечером Федя заводит баню, как юлу, и она чадит и чадит, не переставая, всё глотая желающих в ней оказаться. Первыми парятся Игорь со Львом, проходя обряд крещения дубовыми вениками. Они визжат молочными поросятами, когда их охаживают и обдают паром, но Рита перед самым заходом их предупреждала — так сейчас из них вылезет всё худое, жара не выдержав, а вместо худого будет расти новое, крепкое, непоколебимое, для них очень полезное. Размякшие и разморенные после очищения, Игорь со Львом сидят на стеклённой веранде за круглым столом, обёрнутые огромными полотенцами, сшитыми для великанов, пьют травяной чай, вдыхают вечер и едят пряники. Обоим страшно хочется болтать ногами, но пол до них уже достаёт, сколько бы далеко не приходилось садиться на стул. Следом за ними парят друг друга и Костя с Федей, выгоняя из своих тел усталость, вековую уже кажется, вываривая в этом кипятке для себя молодость, хотя до старости было им ещё далеко. Лена с Ритой приходят в баню последними, тел друг друга не истязают, а просто сидят и курятся на горячем дереве, разговаривая о древнем и тайном, обстоятельно и с чувством, а на самом деле очень много и звонко смеются, так, что банник по углам крестится. Когда все проходят испытание паром, небо начинает темнеть — и тёмным больше не становится, как не будет им становиться ещё добрый месяц. Лена зажигает на веранде бра, а Федя после бани заводит самовар, самый настоящий, Лене как приданое доставшийся. Игорь пьёт чай теперь уже из блюдца, глядя на занимающуюся тем же Риту. — У нас так пила бабушка, — рассказывает Рита, держа блюдце перед собой, — и чаепитие всегда было как пир. Как у Кустодиева, представляете? Тут тебе и арбуз, и яблоки, и рогалики всякие, и вазочки с вареньем — прелесть. И сама она к чаепитию так наряжалась всегда: бусы надевала, и там так много ниток было, платок красивый на голову повязывала, и шаль у неё была, с кистями такая. А в конце в самом она любила что-то как сказать, так знаете, припечатать, чтоб это чаепитие точно не забылось никогда и никем. Так ляпала всегда, но всегда попадала туда, куда хотела попасть. — Теперь понятно, в кого ты такая, — припечатывает Федя, подражая Ритиной бабушке. — Вот кстати, — Рита наставляет на Федю красный, в честь отпуска, палец, — я на неё совсем не похожа. И папа на неё не похож. Лев вот всё от неё забрал. Она всегда как-то знала, что он обязательно придёт, и всё ждала, ждала, готовилась. И не дождалась, представляете. Мы с папой думаем, она как-то во Льва перешла, потому что как только ушла она, так сразу Лев пришёл. Костя слушает Ритины рассказы, внимательно на неё глядя. Наверное, её оживил воздух или же баня, или Ленин травяной чай, но лицо её больше не было мёртвой луной, и язык вот ожил, потёк по-прежнему руслу. Только Костя всё равно видит на дне её глаз какую-то нездешнюю печаль — всё у неё было такое, нездешнее, но этого в глазах Ритиных Костя не находил никогда, даже в самые тёмные, беспросветные дни. — Ой, Рита, — отзывается Лев, чай попивая, как все, от сестры в том откалываясь. — Не могла бабушка в меня перейти, что ты. Нет, она, конечно, перешла, но совсем не в меня. У них там свои места. — Правда? — уточняет Лена, попавшая под Львово обаяние ещё в тот Новый год. — Ну конечно, — уверенно кивает Лев, — одно в другом быть не может. — Может, — противится Рита рамкам. — Может, — снова кивает Лев, компетентность сестры неоспоримо признавая, — но только не в этом случае. В этом случае всё соседствует, но никак не одно в другом. — И одно в другом, всё-таки, тоже, — спорит Рита, водружая сметанное облако на белый хлеб. — Пусть так, — соглашается Лев на компромисс, — но я, всё-таки, останусь при своём. — Это, конечно, пожалуйста, — разрешает Рита, а Федя вдруг страшно завидует и Ярославу Михайловичу, и Косте в придачу. — Ты куда? — Костя ловит сползающего со стула Игоря за хвост. — Я сейчас, — отчитывается Игорь, шлёпая босыми ногами в дом. — Жалко, конечно, что бабушка тебя не дождалась, — вздыхает Рита, — столько она мне всего понарассказывала — кошмар. — Сколько? — спрашивает Лев, сестре не зло завидуя. — Столько, — отзывается Рита, намеренно размеров не обозначая, — но тебе бы она, конечно, рассказала больше. — А то, что тебе рассказывала, рассказала бы? — Лев любил слушать про их с Ритой корни, про их с Ритой древо. — Нет, конечно, — жмёт плечами Рита, — нам с тобой одно и то же знать не положено. — Кем не положено-то? — встревает Костя. Рита со Львом смотрят на него снисходительно, как на несмышлёное дитя. — Ну, понятно, — Косте приходится кивнуть. Игорь возвращается на веранду с полароидом наперевес и крадёт дующую на чай в блюдце Риту внутрь. Полароид её тут же возвращает, не в силах вместить в себя. Это был подарок Ритиного отца, который с этим видом фотоаппаратов не сдружился. — Это лишает меня моего любимого — ожидания, — говорил Ярослав Михайлович, настойчиво Игоря одаривая — в его семье фотоискусством больше не занимался никто, — когда не знаешь, что же вышло на фотографии, и ждёшь, предвкушаешь, получилось или нет. А потом либо радуешься, либо расстраиваешься — но удивляешься всегда! Игорь с ожиданиями не ладил, а потому чувств Ритиного папы не разделял. — Смотри, как получилось, — Игорь протискивается между Львом и Ритой, показывая последней её саму, — оставишь мне? — Оставлю, — соглашается Рита, — меня у себя ещё много. — Дядь Федь, придвинься к тёть Лене, — просит довольный Игорь, на Федю с Леной нацеливаясь, а потом крадёт и их. — Вас я тоже у себя оставлю, ладно? Игорю страшно хочется во всём этом застыть, и чтобы время больше никуда не бежало. Рита всегда хотела себе вечный Новый год, а Игорь хочет себе вечный этот летний вечер, когда есть все, кто ему в разных степенях дорог — разве что, Игната бы сюда, и деда Славу тоже можно. Но Игорь не волшебник, Игорь такому у Луны ещё не научился, но научился у Ритиного папы — вот так останавливать время. И поэтому он снимает отца, Льва с Ритой, небо, чаепитие, веранду — всё, может вместить в эту маленькую коробочку, чтобы потом в этот вечер можно было возвращаться, возвращаться, возвращаться. — Давай я тебя тоже сниму, — предлагает Костя, зажимая в зубах сигарету, — и в кровать, а то не встанешь завтра. Завтра у них назначена утренняя рыбалка — и только вдвоём. Игорь от такого счастья боялся взорваться, а потому двигался осторожно и даже дышал осторожно. — Со Львом давай встань, — командует Костя, примеряясь. Игорь встаёт рядом со Львом, по-братски закидывает ему руку на плечо, выпутывая её уже из пледа, и они оба улыбаются со счастливой усталостью. — Всё, — завершает Костя, протягивая Игорю его воспоминания вместе с полароидом, — чистить зубы и в постель. — Спокойной ночи, па, — Игорь пока ещё клюёт отца в щёку перед сном, как клюёт и остальных, но Костя знает — это уже поздние ягодки, а осень вот-вот ступит на землю своей тяжёлой от золота ногой. — Ты расскажешь нам со Львом что-нибудь на ночь? — шепчет Рите на ухо Игорь, прижимая к себе целую груду остановленного времени. Здесь, на даче у дядь Феди с тёть Леной, тоже ещё можно замереть, не торопясь найти себе новые авторитеты, сколотить компанию, заиметь вес. — Нет, зайчик, — промахивается Рита, — все старые сказки куда-то делись, а новых я ещё не насобирала. Вон, видишь, даже руки вдруг помолодели. Игорь недовольно морщит нос, но Лев обещает ему сестру заменить. Они делили комнату на двоих рядом со спальней Феди и Лены на втором этаже, потому что самую большую комнату успела занять Рита, заверяя всех, что места ей нужно много, потому что в новом кабинете ей приходится горбиться. Лев перед сном сестру трепетно обнимает со спины, тонко чувствуя её душевные волнения. Рита прижимается ему виском к щеке и закрывает глаза, так крепко, как в детстве перед страшной и зубастой темнотой. Костя внимательно за ними наблюдает, что-то предчувствуя. Лев, угадывая вмешательство, сестру отпускает, желает всем добрых снов и покидает веранду вслед за Игорем. — Рассказывай, что с тобой происходит, — велит Костя, поджигая очередную сигарету, когда на веранде они с Ритой остаются вдвоём, — Игорю ничего не рассказываешь, бога не вспоминаешь, ешь, как нормальный человек, а не как синица. Конфет вон у Лены выпросила из заначки. Собакой никого не назвала, когда в крапиву упала. Чего случилось? Рита смотрит на него измученно, загнанно, и вся та прежность, что вернулась к ней на чаепитие, спала. Костя прекрасно знал, для кого она её носила, потому что сам всё время поступал так же. Рита поднимается со своего скрипящего стула и подсаживается к Косте на диван, просяще вытягивая руку. — Тебе не надо, — отказывается Костя, убирая руку с сигаретой от неё подальше. Рита молча голову склоняет, с упрёком, что он за неё решает. Костя с протяжным вздохом и немым укором протягивает ей дымящийся тубус. Рита прижимает все пальцы к лицу, обхватывает сигарету губами и неумело затягивается, а потом разражается кашлем. Костя сигарету почти выдёргивает, ставит перед ней свой недопитый чай, но спохватывается о его такой же непереносимой горечи поздно, а потому следом суёт Рите ягоду клубники. — Ну и зачем? — не удерживается от замечания он, пока Рита справляется с последствиями. — Во всех моих любимых фильмах героини закуривают, когда нужно что-то превозмочь, — у Риты во рту какофония из вкусов, и она просит себе ягоды ещё. — Что превозмогать собралась? — Костя ставит перед ней целую миску. — Страх, — сдаётся Рита, умертвляя горечь во рту. Костя уже не задаёт вопросов — только смотрит так, вопросительно, откинувшись на спинку дивана и протянув по ней руку. — Я боюсь, что это сбудется, если я тебе сейчас всё расскажу, — признаётся Рита, на фоне белой ночи как-то сминаясь. Она ёжится в каком-то немыслимо невесомом тонком свитере поверх сарафана. Кажется, что её одевало небо, но её одевала Жанна, пристрастившись вдруг к вязанию всяких диковинок. — Я договорюсь, чтобы не сбывалось, — с небрежной серьёзностью обещает Костя. — Ты-то? — не верит Рита, слабо улыбаясь. — Сомневаешься? — понимает Костя. — Ну, положим, с Хмуровой у меня никогда не получалось, а в остальном — никаких проблем. Рита только качает головой — парламентёр из Кости совсем никудышный, как он только с Игорем компромисс ухитрялся найти. — Федю попрошу, — предлагает Костя, — он-то почище меня будет. Добро? Рита глаза опускает и смотрит на свои никогда не помолодеющие руки, красные на кончиках. Рот у неё сжимается в тонкую линию, здесь ставший бледным, всю красноту утративший, как глаза утратили стрелки, а ресницы — тушь. Здесь, на даче, Рита была чистой речной жемчужиной, только выловленной и из раковины выскобленной. — Нам стала часто звонить мама, — рассказывает Рита не своим голосом, — и стала спрашивать о Льве, представляешь? То просит о нём что-то рассказать, то трубку ему передать. Лев крутится, говорить с ней не хочет, но она всё не сдаётся. А тут папа к Кирилл Ксанычу собрался, так она тут же на пороге появилась. Чувствует что-то, может. Я потому так выдохнула, когда вы с Игорем меня с собой позвали. Рита замолкает, терзая свои пальцы в длинных прозрачных рукавах свитера. Вся лёгкость её тоже утратилась, и Костя видит, как тяжело ей теперь сидеть свинцовой. — Я боюсь, что мама приехала за Львёнком, — исторгает наконец Рита, как проклятье, избавляясь от этого груза, грозившего потопить её в хрустальной речке. Костя молчит. Ему подобного бояться было нечего — бывшая жена наверняка даже не думает возвращаться. И хорошо бы, чтоб никогда не подумала. — У твоего отца столько же прав на Льва, сколько и у неё, — напоминает Костя, — так что трудно ей будет с этим. — Её нынешний муж из бывших шишек, — Рита поднимает глаза, — они тут, конечно, в массе своей повымирали, но такие связи они, знаешь, гниют, конечно, но долго. Там могут и через папин институт зайти, и какую-то ещё гадость придумать. — Столько лет она не вспоминали ни о тебе, ни о Льве, — говорит Костя, — с чего вдруг? — Мне кажется, ей снова захотелось стать матерью, — делится Рита, — но, — щёлкает языком-кнутом, — ничего поделать нельзя уже — сердце-то не расширить. Я из гнезда вылетела, а Львёнку ещё четыре года в нём быть. Он, конечно, с ней никуда никогда не пойдёт, но, знаешь, тут сейчас всякое может случиться. — Никто твоего Льва не заберёт, — обещает Костя, подаваясь вперёд, — поняла? Я помогу, если надо будет. Хоть весь город на уши поставлю, но Льва твоего отобьём. Рита затянуто, молчаливо на Костю смотрит, то ли его разгадывая, то ли наоборот, загадывая. Она не может нащупать в себе сердца, она не может нащупать в себе души — они не мерцают, гаснут, остывая. Вместо этого у Риты слезами загораются глаза. — О, Господи, — сбивается Костя, туша сигарету. — Иди сюда. Рита оставляет на полу шлёпанцы — здесь она забыла о каблуках, но так по ним уже скучала, — подгибает ноги и опускает Косте голову на грудь. Костя снова делает глубокий вдох, чувствуя от неё мыло, чистоту, банный дух и белую, абсолютно белую ночь. Тепло его по телу проносится, можно было бы сказать — зарядом электричества, но после такого мало кто выживает. Тепло по телу у Кости проносится теплом, нагретой солнцем волной. — Не реви только, — просит Костя, сжимая её хрупкое плечо своей ладонью, стараясь об этом тепле в каждом его уголке не думать. Рита покорно пальцами собирает бегущие по щекам слёзы и натягивает сарафан на босые ноги. — Знаешь, Костя, — говорит она, опуская ладонь свою Косте на крепкий живот, оголяясь едва ли не наполовину, — я вдруг так устала, просто кошмар. До сегодня никогда не уставала, а тут сразу раз — и всё, силы куда-то ушли. — Это потому, что ты всё это время на мать злилась, — Костя утверждает, будто где-то в Рите это подглядел. Рита поднимает на Костю глаза. — Скажешь, что нет? Рита молчит, только ходит пальцами ему по животу, нервно и обличающе. Иногда Костина грубая проницательность ставила её в тупик. Но он был таким — проникающий, пронизывающий, причём всей своей сутью. — Она уехала, а я была не готова ко всему этому, — открывается Рита, — не готова была стать ею. А тут она вдруг снова есть, и… — Ты ей быть не перестаёшь, — подсказывает Костя, глядя на неё сверху вниз, — иначе ты бы Льва с отцом отправила, потому что он, в случае чего, имеет право что-то сделать. А ты вот нет. Ритины пальцы перестают ходить и ложатся пластом, и при том красноречиво. Это, пожалуй, единственная её тайна, которую она доверила только самой себе. С отцом её обсудить не хватало духу — Рита его щадила, потому что он тоже в себе носил немалое, а резать его, колоть и вспарывать она бы не посмела никогда. — Это всё такой кошмар, Костя, — Рита смотрит в окно, на бесформенные не то тучи, не то облака, — вся эта вынужденность. Лев одно время звал меня мамой, папа так страшно бился, чтоб его отучить. — Игорь тоже, — признаётся Костя, — я тебе не говорил, но было у него такое года в два. Мог бы и Лену так называть, но нет. Тебя выбрал. Рита улыбается только уголками губ. Может, она здесь и за этим тоже, чтобы одинокие львята, зайчата и волчата видели в ней ту, на кого можно опереться? Ту, которая поможет им дойти до такой же, как она, только внутри них? Рита отвечает одним только вздохом и от груди Костиной отстраняется. Костя думает, она собирается уйти, и это колет его куда-то под рёбра. Но Рита остаётся. Она ложится Косте на колени, складывая голову на вытянутую руку. А тепло по телу Костиному всё носится, туго собираясь в самом низу живота. — Ты для Льва была лучшей матерью, — хрипит Костя севшим голосом, — он всегда будет выбирать тебя, как бы там ни было. А вашу мать он вообще зовёт родительницей. Рита переворачивается на спину, вытягивая ноги. Она умещается на диване вся — потому-то Костя всегда нём и спит, потому что тоже умещается, а ещё потому, что на веранде никакой ночной духоты. Рита смотрит Косте в глаза, в самые, что ни на есть, но достаёт куда-то глубже, а Костя вторжению не сопротивляется. Да и можно ли это считать вторжением, если это не кто-то чужой, а Рита, которая давно своя? Костя смотрит на Риту в ответ, скорее разглядывает, чем отвечает на её взгляд. Белёные волосы её расползаются короткими змеями по Костиным коленям, черты лица в полумраке мягкие и больше не такие чужие. В глазах у неё мечутся мысли, одна к другой, из стороны в сторону, вверх и вниз, а сами глаза вдруг как-то темнеют, заволочённые. — Это у него недавно началось, — рассказывает Рита, — как заупрямился, так и всё. Но папа думает, это пройдёт со временем. Подрастёт, помудреет, тогда и посмотрит на всё другими глазами. — Ну, с тобой-то грех дураком остаться, — подбадривает её Костя, потому что улыбка Ритина даётся ему куда легче, чем Ритины слёзы. Рита ему улыбается, как раньше, без принуждения, но уже по-новому, с чем-то таким в примеси, что в Косте этой примесью оседает. — Спасибо, Костя, — благодарит она, на долю облегчённая. Костя только кивает, потому что это сущие пустяки — не сравнится с тем, что она делала для него и Игоря. — С тобой очень хорошо, — продолжает Рита, прикрывая глаза, — спокойно так, знаешь. Как в небе. — А то ты была в небе, — хмыкает Костя. Рита с закрытыми глазами дёргает бровью, потому что ремарка у Кости выходит глупая. Они все там были, и все они какой-то частью всегда там. — А как быть с тем, что я дикий? — допытывается Костя. Рука его с Ритиного плеча давно вернулась на спинку дивана, а вторая, учиняя саботаж и требуя компенсацию, оказывается в Ритиных волосах, поглаживая их неровно и мелко. — Никак, — жмёт плечами Рита, касание к волосам явственно ощущая и не противясь. — Ты дикий, но дикость твоя направлена внутрь и за пределы того круга, в котором мы все. Бить тревогу нужно будет тогда, когда она начнёт просачиваться и на нас. — Не начнёт, — обещает Костя, потому что такому он случиться точно не позволит. — Знаешь, я так из-за всего этого плохо сплю, — признаётся Рита, — стыдно сказать, но кажется, будто мама только и ждёт, что я засну, чтобы Львёнка сцапать. Кошмар какой-то. — Так спи, — предлагает Костя, подкладывая ей под голову подушку. — Плед вон, у тебя в ногах. — А ты? — Рита открывает глаза, за пледом протянуться не торопясь. — А я посторожу, — даёт слово Костя, привычный к бессоннице и в белые ночи, и в целом в жизни. Рита накрывает босые ноги пледом, а Костя гасит бра. Темнота не наступает, и они остаются в сумерках. Костя свою предательскую руку устраивает на подлокотнике, но Рита свою заводит за голову и находит там его запястье. Рита смотрит Косте в глаза и медленно тянет его руку к себе, обратно, чтобы гладил по волосам. Хотя бы — пока не уснёт, а вообще — сколько захочет. У Кости вопросительно выгибается бровь, уточняя, а уверена ли Рита. И Рита не пасует. Костя зарывается пальцами в её волосы, до странного мягкие, хотя все в краске, и тепло в его теле превращается в жар.