Странные танцы

— Будем лепить пельмени, — постановляет Федя, водружая на стол огромную миску с фаршем. — Ой, боже, — Рита показывается из-за Чехова, снимая губами с пальца напёрсток малины. — И ты тоже, — Федя не позволяет Рите отрываться от коллектива, пронзая её указательным пальцем, не терпящим возражений. — Ну я же не приспособленная, — напоминает ему Рита, от коллектива в таком случае желая оторваться. — Ничего, приспособим, — обещает ей Федя, взмахом ладони как гвоздь Риту к веранде прибивая, — зря ты, что ли, сюда приехала? Лев, Игорёк, давайте в дом, мыть руки и помогать! — он кличет Игоря со Львом из-под старой яблони, где они на такой же старой в пружинах кровати играли в шахматы. С местными бегать было душно и жарко, да и их занимали домашние, выпуская на выгул только к вечеру, когда солнце на склоне дневных лет слабело. — Ну что, не отвертеться тебе? — сочувствует Лев сестре, разуваясь на пороге. Он-то всё это и в самом деле любил, а больше того — хорошо умел. Лев с отцом каждый раз накрывали такой пир, когда Рита к ним в гости заглядывала, будто не видели её все прошедшие сто лет, а если шли к ней, то обязательно с собой что-то прихватывали, чтобы и им поесть хватило и ещё у Риты осталось. Рита щурится и шевелит губами, откладывает Чехова, а тарелку с малиной к груди прикладывает и замышляет побег. Но то ли побег замышляться отказывается, то ли Федя её добротно прибил к веранде, то ли веранда сама с Федей, как с хозяином, в сговоре — но Рита застревает у стола и сдвинуться с места не может. — Не сачкуй, — запрещает Рите Костя, одной рукой оттягивая её подол у бедра, а второй держа огурец. Хорошо ещё, не пистолетом. — Ой, Костя, — Рита к нему оборачивается в надежде разжалобить, но вместо этого только напускается, — ты покусился на последний огурец? — Я тебе этих огурцов столько завтра нарву, — кивает Костя за окна, где по левую руку его тянутся нити, а по нитям этим тянутся огуречные лозы. — Какие же вы с Игорем охотники до огурцов, — упрекает Рита, а сама то косится на дверь, то малину ближе к себе прижимает. — Могу уступить этот, — предлагает Костя, протягивая ополовиненный шипастый и кошмарно сладкий огурец. Рита мстительно из его руки огурец выдирает и так же мстительно откусывает. — Только зубы ты мне не заговоришь. У нас трудовая повинность и собственный пример. Костя подола её не выпускает, зато вторую руку запускает в тарелку с малиной, которая ещё слаще, чем огурцы. — И я всё соблюдаю, между прочим, — отчитывается Рита, к Косте близко-близко стоя. Между ними вдруг куда-то делось расстояние. Испарилось, рассыпалось, позорно сбежало. И теперь они часто, почти что всегда друг рядом с другом оказываясь, то тёрлись кожею, то задевались дыханием, то взглядами проникались. Костя не мог понять, когда всё это стало таким неловким, когда он успел стать мальчишкой, через лес с посвящением не прошедший, когда вообще все эти их с Ритой взаимодействия перетекли в другую форму, с другими оттенками, контекстами и подтекстами, смыслами и вымыслами. — Вот и соблюдай, — соглашается Костя, всё ещё ничего не понимая, но подол Ритин из рук не выпуская, потому что теперь, когда расстояния не было, его не очень-то хотелось звать обратно, — Лена тебе ради такого дела даже фартук выделила, чтобы ты платье своё не изгваздала. А то ты сегодня даже никуда не упала, ничего не уронила, ни обо что не ударилась. Значит, точно придётся платить платьем. — Ой, Костя, — Рита цокает, оставив от огурца только заднюю часть, — ну что ты, это самое, со мной, как с Игорем в три? — А как с тобой надо? — Костя вскидывает бровь лениво, платье всё-таки выпуская, принимая от Лены фартук, а ей передавая останки огурца и тарелку с малиной. — По-другому, — объясняет Рита очевидное, лишённая всего, чем можно было бы отстрочить приспосабливание. — Ну ещё бы, — тянет Костя, надевая Рите фартук на шею и поворачивая к себе спиной. Костя Риту опоясывает, стягивает и завязывает, и при том жадно дышит, уже, наверное, скучая по неистребимому облаку духов, но без него ощущая что-то новое. Например, чистый, ничем не заглушённый запах Ритиного тела, какого-то хлопкового и белого. Солнце к ней не липло, совсем, только стекало с неё, расплёскиваясь у самых ног. Она так и осталась жемчужной, не загорев ни капли, и даже не выгорев, как выгорел, например, Лев. Костя смотрит Рите в затылок, пока руки его обвиваются завязками, и глаза его стекают вниз по шее — открытой, потому что волосы забраны от жары, тонкой, из слоновой кости, превращающейся в крупную бусину шейного позвонка. — Туго, Костя, — жалуется Рита, ёрзая, глядя на свои босые ноги с красными ногтями, как на руках, эти самые руки упирая по бокам. — Не выдумывай, — не верит Костя, глядя на складки платья по Ритиному телу, на переход верхней части в нижнюю полосой талии. — Перетянешь меня, и я задохнусь прямо посередине этого нашего мероприятия, — Рита взбивает воздух над столом с миской фарша, глубоко вдыхая, чтобы рёбра расходились и врезались в пояс фартука. — Мероприятия, — усмехается Костя, выдохом опускаясь Рите на оголённый лоскут шеи, шевеля завитки, в причёску не вошедшие. Рита едва поворачивает голову, взгляда от пола не отрывая, а Косте прислушиваясь. Костя послушно тесёмки развязывает и вяжет снова. — Так? — А так слабо, — капризничает Рита. — Не Игорь в три, говоришь? — Костя к ней голову наклоняет, насмешливо заглядывая в глаза. — В четыре, — Рита голову поднимает и растопыривает перед Костей пальцы. — Ну-ну, — кивает Костя, затягивая сильнее. — Так? — Перетянешь меня, и я стану похожей на эту, как её, — Рита шевелит в воздухе пальцами, — на ветчину. — Ну что ты, как я не знаю, — упрекает Костя, но возиться с ней продолжает, пока все как-то странно пропадают в кухне-бермудском-треугольнике. Рита заводит руки за спину и нащупывает там Костины запястья. Она оплетает их своими пальцами, даже не извиняется, что пускает по Костиному телу фибрилляционный ток, и своими-Костиными руками затягивает тесёмки так, как нужно ей. — Вот теперь хорошо, — Рита запястья Костины выпускает, возвращая призрак расстояния между, — можешь завязывать. — Вот спасибо, — выдыхает Костя, превращая тесёмки в бант. — Иди вон, садись к окну, чтоб не сбежала. — Ой, Костя, — Рита поворачивается к нему лицом, — так я люблю, конечно, когда ты командуешь. Воздух сразу начинает пахнуть озоном, так хорошо, так бодряще. — Ты умаслить меня решила? — уточняет Костя, поддевая Риту глазами. — Ну ты же не блин, в конце концов, — ввинчивает она и сама ввинчивается между окном, за которым вьются огурцы, и столом. Костя только качает головой, пока она садится за стол, как барыня, а кухня разом всех из водоворота выплёвывает. Рита сосредоточенно наблюдает за Лениным мастерством, так же честно пытаясь всё его повторить, но мастерство оказывается упрямым и не желает переходить ни в чьи руки, кроме Лениных. — Собака, — говорит Рита, когда её десятый пельмень рвётся и кренится сразу во все стороны, а в проигрывателе за спиной опять поёт ненасытная Ротару. — Много фарша не клади, — советует Лена, аккуратно и ловко тесто защипывая, образовывая ровный пельменный круг. — Ну ты же пловчиха, — напоминает Федя, ритмично стуча скалкой по столу, — а пловчихи упорные, плывут до конца. Так что давай, пока не получится, как вон, у Льва. — Ой, Федя, — вздыхает Рита, ковыряясь чайной ложкой в фарше, — это только те, кто пловчихами становятся целиком. А я уже давно не целиком, так, только в теле. И вообще, плыть до конца это такая, знаешь, рудиментарная позиция. Не всегда тебе этот конец нужен, а вот умение вовремя свернуть, куда правда надо — вот это я понимаю наука. — Тебе сворачивать некуда, — остужает её Костя, сидя строго напротив, чтобы глазами держать её на положенном месте. — Ещё как есть, — не соглашается Рита, наконец теста не порвав. — Рита, — зовёт Игорь от неё справа, весь сидя в золоте. В золоте теперь было всё, потому что солнце пряталось только на ночь, и то исподтишка всё рассвечивая. Духота стояла страшная, как посреди пустыни, и воздух тоже стоял, почти колом, и в лёгкие не проталкивался совсем. Хорошо было только на речке, а ещё лучше — прямо в ней, в самой середине, потому что там воздух смягчался, но до речки ещё надо было добраться, сквозь этот самый воздух продравшись. — А? — Рита, шевеля стянутыми губами в разные стороны, защипывая тесто вокруг фарша неумело. — А люди с Солнца бывают? — Игорь смотрит на неё, тоже всю в золотом, потому что солнце этим июлем намеревается добраться до каждого угла, до каждой щели, до всего-всего, что спрятано в темноте. — Так, ты давай Риту не отвлекай, — не разрешает Костя, на сына палец указательный наставляя, — она вон, только в раж вошла. А то мы так до ночи не сядем. — Ну па, — тянет Игорь, а сам невзначай на ними обоими наблюдает, вдруг что ещё проскользнёт. Но, главное, чтоб проскользнуло что-то знакомое, ему известное, иначе о другом придётся спрашивать, а у кого? У Льва, который, быть может, таким вообще не интересуется? О девочках они никогда не разговаривали, да они как-то даже между ними со Львом не просачивались. У дядь Феди, который, быть может, ничего такого не видит, который усмехнётся себе в усы и потреплет его по голове? Или у тёть Лены, которая, вообще-то, с Венеры, и наверняка во всём таком должна смыслить больше всех вместе взятых? — Ну что ты, Костя, — вступается за свою производительность Рита, — я и Цезарем могу, и Шивой, и Кали, — и к Игорю голову наклоняет, руки честно от работы не отвлекая, — бывают, Игорь, конечно же бывают. Люди отовсюду бывают. — А те, которые с Солнца, они какие? — продолжает допрос Игорь, стуча скалкой и подражая отцу. — Ой, Игорь, — Рита откидывается на спинку стула, забываясь и руки освобождая. — Ри-та, — призывает к порядку глазастый Костя. Рита взмахивает на него рукой и языком щёлкает. — Ты их сразу узнаешь, Игорь, — рассказывает Рита, Косте подчиняясь. — Они будут брызгать на тебя светом и обязательно греть, так греть, что всё в тебе растопят, и всё тёмное превратят в светлое. Их мало, этих звёздных людей, и это считается страшной удачей, если в твоей жизни появляется человек с Солнца. — Ты таких встречала? — потому что Игорю кажется, что он уже встречал, и при том аж двоих. — У меня Жанна такая, — Игорь в подозрениях убеждается, как-то так незаметно для себя научившийся угадывать, кто пришёл и откуда. Вот Игнат, например, тоже был с Меркурия, как дядь Федя, хотя сначала казалось, что он вообще никуда не впишется. Но даже Рита куда-то да вписывалась, что уж тут говорить про Игната. — Тёплая-тёплая, рядом с ней вообще всё меняется и становится другим. С ней светло даже в темноту, а зимой возле неё так хорошо греться. — Погоди, — Костя скалку откладывает и подаётся вперёд, глаза блестят, а лицо довольное, потому что кажется, что Рита, наконец, в несостыковках уличена, — ты говорила, что если Солнце столкнётся с Луной, появятся драконы. Как же ты тогда близко к Жанне подходишь? Рита тоже всё из рук откладывает и голову склоняет, с прищуром на Костю глядя. Пойманная, думает Костя, удовлетворяясь и разочаровываясь одновременно. Удовлетворяясь — майором Громом, разочаровываясь — ой-Костей, потому что Рите иссякать было никак нельзя. — Ой, Костя, — Рита тянет, и Костя думает — с угрозой, потому что застигнута, — я же с Луны, а не Луна целиком. И Жанна, кстати, тоже. Так что, как близко к ней не подходи, драконы не родятся. А рождаются они совсем от другого. Драконы рождаются от пламени, того самого, что в ядре. Знаешь, что это значит, Костя Гром? — Ты ещё скажи, что мы здесь все рождены от пламени, — подначивает Костя, неотрывно на Риту глядя. Игорь хочет зажмуриться, чтобы глаза от летящих искр защитить. — Именно так и скажу, — принимает подначку Рита, — только кто-то от пламени жгучего, а кто-то от холодного-холодного, как лёд, потому что не у всех недра тёплые, не у всех они в огне. — У тебя-то в огне? — спрашивает Костя, не зная ничего о ядре Луны, но зная — наверняка зная — всё о ядре Ритином. — Как и у тебя, Костя Гром. Всё спасает грянувший, кто бы мог подумать, гром. Небо расходится, растекается ливнем на землю, что так давно молила о дожде. Воздух к страдающей земле прибивается, редея и рассеиваясь, духота, пронзённая, худится и тает. Рита, чувствуя пылающую кожу, быстро-быстро избавляется от фартука и бежит под дождь на не крытое деревянное крыльцо, огибая Федю с Игорем с их стороны и избегая Кости. — Знаешь, почему мы с Ритой такими высокими выросли? — наклоняется Лев к Игорю. Игорь вопросительно кивает головой, потому что тоже хочет вырасти ещё больше, до самого неба, чтобы коснуться Луны. — Потому что папа всегда выводил нас гулять под грибным дождём. Сначала Риту в детстве, а потом и меня. А сейчас как раз такой. Игорю и в голову не приходит подумать, а как вообще Лев это определил. Он только соскальзывает с табурета и бежит за Львом следом, туда, в стену дождя, где искр никаких нет. В проигрывателе начинает петь про лето Пугачёва, задавая этому безобразию хоть какой-нибудь ритм. Рита под неё и кружится, а Лев со Игорем кружатся вокруг неё, водят хоровод, а Рита становится елью-царевной. Лена, зорким глазом определив, что дождь к ним заглянул мимоходом, уходит за полотенцами. Костя поднимается и прижимается к дверному косяку, закуривая, глядя на это ритмичное теперь безобразие, мокрое и к тому же босое. — Игорь, потом будут сопли, — предупреждает Костя, затягиваясь и кипя огнём, тем самым, из недр. Аферистка Маргарита из рук его снова ускользнула, оставив после себя вечный след, нестирающийся, не въедающийся, ни туда и ни сюда, застрявший. — Грибной, пап, — отмахивается Игорь, подставляя каплям раскрытый рот. — Будет тебе потом грибной, — обещает Костя, а сам только и смотрит, что на Риту, скульптуру из Летнего сада. Она была в белом платье — кажется, других цветов Рита просто не признавала, потому что Костя не помнит, чтобы видел её, допустим, в чёрном. Платье было длинным, по щиколотку, по эти покатые косточки, с рукавами такими же, в мелкий цветок, с вырезом-лодочкой, открывавшим только шею и маленькие треугольные лоскуты плеч, и не летящим по обыкновению, а как-то собранным складками у Риты по телу. Не в облипку, но и не в простор. А теперь, когда дождь Риту обвивает, оно становится на ней второй кожей и кое-где пузырится парусом. И Костя, наконец, может увидеть Ритино тело в той форме, в которой она своё тело видела всегда. И шею, и плечи, и руки-лебяжьи-крылья, и грудь, и талию, и едва выступающий физиологически живот, и бёдра, в разрез шедшие с вечным Ритиным желанием студенческой худобизны. Костя глубоко затягивается, так, чтоб до самого дна. Взгляд отвести надо, но не получается, и Костя вот так остаётся к Рите приваренным. — Глаза сотрёшь, — предупреждает Федя, впечатывая Косте в живот полотенце. Костя с одиночным коротким кашлем чуть сгибается и руку из кармана вынимает. — Ну что ты, как я не знаю, — пятится Костя, полотенце забирая, оставляя сигарету в зубах. — Так, а ты такой же, — отбивает Федя, — всё топчешься на месте, жмёшься. Давно бы уже, знаешь, — и взмахивает рукой куда-то в неизвестность, — ты дождёшься, её ведь заберут замуж, а ты останешься. — Уже давно бы забрали, если бы захотели, — Костя стряхивает пепел, — а вообще она в кого-то там влюблена. Так что. — Костя, ты ослеп, что ли? — интересуется Федя, тыльной стороной ладони Костю вынуждая обратить внимание на себя. — Она тебя уже и так, и эдак, а ты всё никак. — Федь, что с речью? — не поддаётся Костя. — Глаза разуй, — Федя сбиваться не желает, — и сделай уже что-нибудь, в конце концов. Небо иссякает, и воздух начинает от земли отрываться, возвращаясь в положенное ему между. Игорь, стирая влагу с лица, довольно идёт в развёрнутые отцовские руки, которые заворачивают его в полотенце. Лев принимает полотенце от Феди, и все они втроём уходят обтираться и переодеваться в сухое. Костя, докурив, разворачивает полотенце для великанов и со спины Риту укутывает. — Работник медицины, а всё туда же, — журит её Костя, ладони свои оставляя у неё по плечам. — Ты должна проводить профилактику заболеваний, а не их организовывать. — Ну я же не целиком работник медицины, Костя, — отказывается от своего халата на отдыхе Рита, — а от дождя, кстати, никаких заболеваний не будет, если, конечно, где-то по близости не ходит какой-нибудь страшный вирус. — Ты и не пловчиха целиком, и не медицинский работник, — перечисляет Костя, грудью чувствуя, как Рита пышет на него паром, как просыхающая после дождя земля. — Кто ты тогда целиком? — Я, — отвечает Рита, рукой из-под полотенца волосы приглаживая, — я целиком я, состоящая из медицинского работника, пловчихи, Луны, дочери, сестры, подруги. Это только ты у нас целиком милиционер и целиком отец. — А друг? — Костя не желает, чтобы и эту часть из него выкидывали. — Вот кстати, — Рита ловит его на крючок, — ты не мог бы выжать мне подол? А то он меня к земле тянет и липнет, собака. — А нечего было, — брыкается Костя, но сорваться не может. Костя обходит Риту и присаживается перед ней на корточки, глядя на её беспокойные пальцы ног — таких же болтунов, что и пальцы рук. Он аккуратно отделяет мокрый подол от покатых косточек, чтобы кожу не задеть, и поднимается выше, отделяя подол от ног осторожными рывками, соображая, выше чего поднимать уже не следует. Костя находит середину бедра приемлемой, вытягивается, сгребает ткань в толстый жгут и одним сильным скручиванием выдавливает из неё всю дождевую воду, забрызгивая себе штаны. — А этот где посадила? — Костя замечает на левом бедре добротный синяк. — Ты же у меня весь день на глазах была. Рита наклоняется, нащупывая синяк на бедре, но нащупывает только Костины пальцы, незнамо как там оказавшиеся, потому что Костя забылся. Костя всегда так делал с Игорем, рефлекс сработал и тут, а теперь Косте пальцы приходится одёрнуть, потому что это уже слишком даже для исчезнувшего расстояния. — Ты знаешь, — признаётся Рита, придерживая подол пальцами своими, явно над Костей сама того не зная издеваясь, потому что бедро у неё оказывается крепким и таким же покатым, как и косточки на ногах, а ещё от воды лоснящимся и просвечивающим от вернувшегося солнца, — я вот даже совсем перестала такое замечать. Не чувствую, если ударяюсь, только следы потом нахожу. — Отказалась бы ты уже от своей неведомой силы, — предлагает Костя, стараясь на бедро не смотреть и напоминая себе дышать. — От такого отказаться никак нельзя, Костя Гром. Это дар. — У тебя больше похоже на проклятие. Иди, переодевайся. Ещё тебя застудить не хватало. Вечером Лена раскладывает на веранде пасьянс старыми, потрёпанными картами, всё время сводит брови и хмурится, стуча ногтями по дереву в скатерти. Уже сухая Рита растягивается рядом на диване, прячется за Чеховым и ест малину, намереваясь сама малиновой стать — сладкой-сладкой, полной сока и солнца. Они сидят в тишине, только Лена шелестит картами, а Рита — страницами, а в раскрытые окна и такую же дверь залетает птичий щебет, сверчковый стрёкот и голоса за забором, где Игорь учится кататься на велосипеде. Игорь старается крутить педали и держать равновесие, пока Лев с Федей едят горох вместо семечек на скамейке у забора, искренне за него переживая, а Костя снова принимается за учительство. Велосипеду под Игорем уже не один год, он был рождён ещё той эпохой, но добротность свою сохранил. На нём Лена всегда ездила за молоком, сметаной и сливками на соседнюю улицу к Никитичне с тех пор, как научилась управлять таким конём сама. Как такому научиться, Игорь представлял плохо. Здесь были не дороги, а сплошной кошмар — ухабов по ним рассыпали от души, чтобы точно никто не смог никого обвинить в жадности, а он, уж будь добр, по ним должен был проехать, потому что лавирование между Игорю было пока недоступно. Игорь на велосипеде чувствовал себя, как тот несчастный из детства, который ехал по кочкам, по кочкам, по маленьким цветочкам, и теперь, как апофеоз этой дороги, с ужасом ждал яму. И хорошо бы не глубокую и пустую, пернатыми не наполненную. Но ямы пока не было — сплошные кочки, и хорошо ещё, что отец придерживает за багажник, не то апофеоз бы уже давно настиг его, намного раньше, чем ухабистую дорогу. Лена, перевернув очередную карту, протяжно выдыхает, подпирая лицо ладонью. — Ну что там у тебя, дорога дальняя с казённым домом не сходится, а? — Рита из-за классика выглядывает, в пасьянсах не понимая совсем ничего. — Поешь ягодки, и всё сойдётся. Рита делится с Леной малиной, и Лена сыплет ягодную горсть в рот не глядя. — В том-то и дело, что сходится, — жуёт она, — да только поздновато как-то. — Кому поздновато-то? — Рита двигается ближе, классика в раскрытом виде прямо лицом к столу прикладывая. — Да вообще поздновато, — отзывается Лена, пожав плечами. — Ой, Лена, — вздыхает Рита, — такого никогда не может быть. — Потому что времени не существует? — оглядывается на неё Лена, выбирая ягоду из тарелки покрупнее. — Вот кстати, — Рита поощрительно наставляет на неё палец, — и не только поэтому. Оно ж ведь у каждого своё, это время. Каждый сам знает, когда ему цвести, а когда чахнуть. Главное, чужие времена не подцепить. Тогда всё, жизнь из своей сразу чужой становится. А это самая грустная вещь на свете — жить по чужим временам, да ещё и жизнь не свою. — Ну, может ты и права, — соглашается Лена, разглаживая червового короля, в последнем сражении потерявшего правый верхний уголок. Лена с Ритой никогда не спорила, не было в ней желания что-то там доказать, ни себе ни Рите. Лена шла с Ритой в параллель, иногда пересекаясь, и так они существовали все эти долгие годы — просто бок о бок, просто плечо к плечу, в этом их маленьком женском мирке, отличном от того, что построили Рита с Жанной, и уж тем более — от того, что был у Феди с Костей. Костя с Игорем, конечно же, были для них звеном связующим, но уже не единственным. И если подумать хорошенько, единственным никогда и не были — суть у них всегда была общая, спрятанная в глубине, никогда не вымиравшая, и эту суть они друг в друге всегда чувствовали. Она-то их и свела, как сводит всех женщин на свете, как сводит волчиц в стае. — А мне разложишь? — просит Рита. — Всегда так меня удивляло, как тут можно что-то понять, в этих сердцах да пиках. И ладно бы картинки какие были, чтоб по ним историю сочинить. А тут вообще. — Тебе ли удивляться, — улыбкой соглашается Лена, прошлый пасьянс низведя до колоды. Но новому пасьянсу родиться не суждено, потому что в распахнутую калитку резво бежит Лев. — Рита! — кричит он, глотая ногами мощёную дорожку. — Игорь с велосипеда упал, там столько крови! Что-то раскроил себе, наверное. — Неси мою сумку на кухню, — велит Рита, белый халат себе на плечи возвращая. И сразу в ней многое пропадает, Лена чувствует это моментально. — Лена, есть что-то алкогольное в доме? Из крепкого? — Ни капли, — отвечает Лена, за Ритой следом поднимаясь. — Федя! — Я к Кузьмичу! — кричит Федя у забора. — За самогонкой! И калитка хлопает, и Федя седлает провинившийся велосипед и живо крутит педали, пока Игорь рассыпает по мощёной дорожке красные крапинки следов. Он тащит эти красные крапинки за собой на крыльцо, на веранду, а потом и сразу в дом, раненую руку придерживая и сжимая зубы от боли. Кухня лёгкой Ритиной рукой превращается в лазарет. Лев приносит Рите её безразмерную сумку, а Лена — домашнюю аптечку, в которой всегда есть йод, зелёнка и обязательно перекись. — Что случилось? — спрашивает Рита, осматривая разошедшуюся кожу на Игоревой руке. — На ухаб наехал и перевернулся, — рассказывает Костя, — а там коряга. Вот он и зацепился. — Лена, мне нужна глубокая миска для инструментов, — велит Рита, доставая из сумки малый хирургический набор, никем не опознанный. — Ты всегда его с собой носишь? — не удерживается Костя, от Игоря не отходя. — Я знаю, как чреваты последствиями дачи, Костя, — отзывается Рита, складывая в эмалированную миску иглу с иглодержателем. — Ты будешь меня зашивать? — холодеет Игорь, весь сжимаясь снаружи и внутри. — Придётся, зайчик, — отзывается Рита, раскладывая на столе всё необходимое. Федя влетает в кухню с бутылкой самогона наперевес. — Лей, — Рита подталкивает к нему миску с инструментами, а сама уходит мыть руки с мылом до самого локтя. Хорошо ещё, что платье надела привычное, летящее, с рукавами-крыльями-летучей-мыши. — А пластырем как-нибудь нельзя? — Игорь всё ещё в ужасе, и при том болезненном. Горло его сжимается вместе с голосом, а тот и вовсе ломается от непереносимого переносимого. — Нельзя, — огорчает его Рита, разглядывая на свету ампулу новокаина. — Но ты не бойся, потерпеть придётся только в начале, пока буду делать укол. Плакать можно и очень, кстати, нужно. Чего ты так челюсть сжал? Тело так сейчас старается, чтобы ты меньше боль чувствовал. Гормоны вырабатывает, слёзы создаёт. Что же их, по-твоему, просто так придумали? Так что, Игорь, плачь на здоровье. А все лишние из кухни брысь. — Я останусь, — упрямится Костя. — Костя, — Рита превращается в звенящую сталь, — ты будешь мне мешать. И Игорю тоже. Так что давай, покури на веранде. — Па, — тянет Игорь, запрокинув голову, а глаза блестят от всего сразу, но больше — от страха с болью. — Нет, — отказывается Костя. — Ты мне доверяешь? — Рита использует запрещённый приём, и всем вокруг это известно. Костя на неё пристально смотрит, изменившуюся так быстро, что глазом моргнуть никто не успел. Костя знает — Рита в его доверии никогда не сомневалась. У Риты этот кредит был неисчерпаем. Ей Костя мог доверить всё, и доверял — самое дорогое, что вообще могло быть в его жизни. — Игорь, — Костя опускает ладонь сыну на голову и тихо гладит, — у Риты золотые руки, это я тебе на своём опыте подтверждаю. Это же наша Рита, а не какой-то чужой врач. Я Рите доверяю. А ты? Игорь челюсть по-прежнему не разжимает и кивает. У них с Ритой одни кратеры на двоих и общая праматерь, как он может не верить ей? — Ну вот, — говорит Костя, — надо будет только потерпеть. Я буду на веранде, если что. Добро? — Добро, — Игорь, кажется, держится из последних сил, потому что это его первая встреча с Ритой другой, холодной, как та игла, что сейчас плавает в самогонке неизвестного Кузьмича. Игорь остаётся с Ритой наедине, и даже дверь им в кухню закрывают. — Знаешь, где я взяла золотые руки? — спрашивает Рита, не совсем в свой халат скользя — только той частью, которой порез Игорю дезинфицирует. Игорь слизывает с губ слёзы, такие солёные, что аж горькие. — Где? — всхлипывает он вместо вопроса, потому что края у распоротой кожи щиплет страшно, кусает зубастой собакой, и ладно бы одним хватом, чтоб мороки меньше, но нет же — мелко-мелко и часто-часто, так, что хоть сам собакой побитой вой. — Я тогда была маленькой, а Льва ещё не было, — Рита ждёт, когда остановится Игорева кровь, — у мамы был такой важный спектакль в театре, кошмар. Она всё репетировала и репетировала, только и делала, что репетировала. Я такого переносить не могла — одни и те же слова, фразы, движения, смыслы, так мне это всё быстро надоедало. Мама если брала меня в театр, то я сразу за кулисы шмыгала. А там чего только не было — и декорации всякие, и реквизит. Потом ходила хвостом за костюмерами и мучила их, заставляла рассказывать, почему они так одевают артистов. Потом приставала к осветителям — это же ведь целая наука, управлять светом и тенями. — А кем у тебя была мама? — спрашивает Игорь, чтобы отвлечься от этой кусачей собаки. — Мама была театральным режиссёром, а иногда и артисткой, — кровь Игорева решает остановиться, и Рита берётся за шприц, — это последнее на сегодня, что придётся вынести. Игорь кивает, унаследовавший отцовскую стойкость, но на всякий случай хватается за край стола. — Когда в театре закачивались осветители, я принималась за звукорежиссёра. У мамы это была женщина, ты представляешь, она всю музыку сама писала. Я помню, как у меня тогда всё щемило, когда я слушала эти её сопровождения. Такая она, конечно, талантливая была. С виду суровая-суровая, но как из неё лилась музыка, как я её обожала. Мама считала её гением. Эта женщина разрешала мне сидеть у неё на коленях и рассказывала, как ноты всемером уживаются на нотном стане. А имя у неё такое красивое было, знаешь, на зиму похожее. Только вот оно никак у меня не запоминалось, я её так и звала. — Ты про руки рассказывала, — напоминает Игорь, когда собачьи укусы прекращаются, и приходит холод. — Не торопи, — отмахивается Рита, вооружаясь иглой. — В общем, отказалась я тогда с мамой в театр идти, даже эта моя любимая женщина там меня не убедила. Вместо этого я поехала с папой на приёмку нового месторождения. Это, конечно, было страшное нарушение, но папа со всеми договорился — он всегда умел со всеми договариваться. И вот мы приезжаем, а там карьеры, техника, все такие важные-важные, и папа тоже таким становится, прямо сразу. А я к нему прилипла так, что не отодрать — всё-таки, не мамин родной театр, а чужой папин мир. А папа меня за собой манит, папой оставаясь, и показывает мне добытое золото — обычные камни, только жёлтого цвета. Я выпросила подержать, руки подставляю, а они у меня ещё маленькие, а кусок у золота большой. Вот держу я его двумя руками, а оно как давай в меня сочиться — это старушечьи руки мои за дело принялись. Они же всегда питаются теми местами, где я бываю и где давно была. Папа потом его забирает, а целиком забрать не может. Он тогда даже сказал, что кусок этот как будто бы легче стал. А он и правда стал. Я ж из него, это самое, украла немножко. Зато теперь всем очень удобно говорить, что руки у меня золотые — все сразу так успокаиваются, как будто руки эти потом у меня оттяпать могут. Так мне это нравится, конечно. — Ну, всё, зайчик, — завершает рассказ Рита, демонстрируя Игорю уже забинтованную руку, — можешь опять бежать по дорожке. Игорь разглядывает запорошенную бинтом руку и куксится. — К вечеру, правда, может побаливать, потому что анестезия, — Рита щёлкает языком, — это самое, спадёт. Походишь со швами недельку, потом посмотрим. — Получается, никакой речки? — выводы у Игоря опять выходят неутешительными. — Только если с поднятой рукой, — Рита стягивает прилипшие к рукам перчатки. Игорь ищет на её ладонях следы золота. — И бани тоже никакой? — Игорь всё мрачнее и мрачнее. Баня в конце дня так ему нравилась, как Рите нравилась та женщина-звукорежиссёр в материнском театре. Рита неутешительно кивает. — Дурацкая коряга! — Игорь в сердцах стучит целой рукой по столу. — И ухабы тоже дурацкие! — Ой, Игорь, — Рита садится напротив него на табурет, — и велосипед дурацкий? — И он тоже! — Игорь челюсть окончательно разжимает. — Ну что ты, это самое, так резко всех клеймишь. Это же может тебя так закалить. Когда тебя что-то вот так ограничивает, зажимает, ты вот наоборот начинаешь искать такие лазеечки, щёлки, чтоб можно было просочиться. Это тебя наоборот расширяет, хотя тебе, конечно, так сейчас не кажется. Поэтому давай, до чая надо полежать, отдохнуть. Такое ты сегодня перенёс. — Коряга всё равно дурацкая, — настаивает Игорь. — Бедная коряга, — Рита прижимает ладони к груди, — и ты тоже. Бедный, бедный заяц. Игорь поднимается на ноги, не щетинясь на зайца, и Риту обнимает. — Спасибо, — говорит он ей в собранные белёные волосы. — Пожалуйста, Игорёк, — отвечает Рита, — только давай договоримся — пусть этот первый раз будет последним, а? — Я постараюсь, — обещает Игорь, Риту выпуская. Рита ему улыбается, мажет пальцем кратер на щеке и велит идти наверх. — Всё хорошо, — Рита выходит на веранду, — наложила четыре шва и отправила отдыхать до чая. Если соблюдать все предписания, всё заживёт быстро. Так что, можно не волноваться. Выдох облегчения получается всеобщим. Лев с Костей поднимаются наверх, Лена уходит прибирать в кухне, Федя — смывать следы произошедшего с дорожки, а Рита опускается на стул, откидываясь на спинку и прикрывая глаза. — Никогда не видел, чтоб ты так собиралась, — произносит Костя, от Игоря возвращаясь. Он садится на диванный подлокотник и Риту разглядывает. — Нет, у себя в перевязочной, ты, конечно, всегда такая. Но вот в полевых условиях. В перевязочной Костя всегда видел только Ритины глаза, положенные по регламенту. Всё остальное от него скрывалось. Но и глаз хватало, чтобы понять, как сосредоточена и холодна Рита может быть, если это от неё потребуется. Из тела её уходила вся плавность, вся она становилась чёткой и тоже по регламенту. Рита открывает глаза и молча показывает Косте руки. Руки её мелко дрожат. Костя обескураженно подаётся вперёд. — Это что? — брови его сами собой над переносицей сурово и тревожно собираются. — Такая вот разновидность нормы, — поясняет Рита, — как только приходится иметь дело с кем-то своим, выдержка сразу изменяет, собака. С чужими всё хорошо, всё стальное. А как свои приходят раненые, так… Рита машет рукой и руки свои опускает. Костя с подлокотника сходит и садится у Риты напротив, на корточки. — Ну чего ты, работник медицины? — спрашивает он, снизу вверх на неё глядя. — Сколько всего у тебя уже было? И детей к тебе приводили, и ничего. — Ой, Костя, — Рита качает головой, — когда дело касается любимых людей, всё сразу становится острым, таким острым, что самой порезаться об это никак нельзя. И взгляд на всё сразу меняется. Ты и сам должен такое знать. Всё, что касается Игоря, для тебя ведь никогда не будет обычным, таким, как для других. Всё будет для тебя кинжалом. Костя со вздохом опускает голову, потому что тоже всё это знает, просто никогда не облекает в слова. — Когда меня зашивала, руки не дрожали, — замечает он, надеясь, что упрёка в словах не прозвучит. — Хорошо, что ты этого никогда не замечал, Костя Гром, — устало улыбается ему Рита и поднимается, страшно захотевшая ступить в реку, чтобы та беспокойство перенесённое из тела вымыла. Костя хватает её за руку, поднимается и не даёт уйти. Он смотрит на неё теперь уже сверху вниз, выпуская одну руку и беря другую, так, чтобы не перекрещиваться. Рита казалась мягкой, как сердцевина яблони. Рита такой и была. И эта её яблонная сердцевина не мешала оставлять после себя следы глубокие, как от плуга, привкус металлический, как от крови. Рита была всем сразу, и умудрялась всю себя в себя вмешать. Костя такому ещё не научился. У него в голове становится пусто, звеняще пусто, когда он свободной ладонью Ритиного лица касается, неотрывно ей в глаза глядя, а потом губы свои опускает ей на щёку. Ему казалось, с ней нельзя наскоком, с ней надо мягкой поступью, не наваливаясь, по-другому. — Ну что ты со мной, как с Игорем в три? — улыбается Рита, Костю из равновесия совершенно выводя. Он вспыхивает, сразу весь, и становится горячо, и плавкое золото течёт по телу. И Костя Риту целует. Руку меняет на талию, а щёку на губы, целуя её размашисто и широко, с тяжёлыми вдохами-выдохами, как-то тянуще. Рита свои золотые пальцы запускает ему в волосы, отвечая охотно и с желанием. Косте кажется, он теперь одно большое пышущее сердце — так пекут ему Ритины пальцы в волосах и на плече, Ритины губы на его губах, Ритина грудь к его груди прижатая, Ритино всё. Федя надеется проскользнуть. Федя надеется проскользнуть и всё рассказать Лене, потому что она всё упустила. Но крыльцо его предаёт своим скрипом, ополчаясь против. Рита с Костей прерываются и на Федю глядят, жадно дышащие и его в глубине души укоряющие. — Вы, давайте, не отвлекайтесь, — велит Федя, — тоже мне, нашли причину. Я вот вообще к Кузьмичу шёл, за самогонку рассчитаться. Деньги только возьму. А вы давайте, — Федя машет руками и просачивается в дом, мучительно краснея. Костя смотрит Феде в спину, чувствуя себя застуканным школьником. — Не отвлекайся, — говорит Рита, притягивая его обратно, и мир для Кости обретает положенную полноту.