Странные танцы

Игорь прижимает к груди желтоватый бидон молока и вместе с Леной возвращается от Никитичны. Это их последний день на даче — не в жизни, конечно, но этим летом, и Игорю всё-таки грустно. В город не хочется, в пустую квартиру — тоже, а уж в прежнюю колею и подавно. Хорошо бы пожить на даче у дядь Феди хоть целое лето — и без телевизора можно было бы потерпеть, если есть речка, баня, грибы-ягоды в лесу и местные ребята, с которыми приключения самые настоящие, похлеще тех, что разворачиваются в том самом необязательном телевизоре. — Тёть Лен, — Игорь решается вытащить из себя всё тщательно утрамбованное, потому что дальше трамбовать было нельзя — иначе лопнет. — А? — Лена несёт в авоське запечатанные крынки со сметаной и сливками, густыми, как облака. — Рита говорит, ты с Венеры, — подступается Игорь, отгоняя мошкару от лица, обнаглевшую сразу же после завтрака, — значит, ты должна разбираться. — Это в чём же? — Лене становится интересно: и что про неё ещё говорила Рита, и что это значит «с Венеры», и почему именно оттуда. — Ну, — Игорь барабанит по бидону пальцами, выискивая нужные слова. Нужные слова прячутся и на язык выскакивать не желают. — Она говорит, в тебе очень много любви, значит, ты её, наверное, видишь лучше других. Видишь же? — Не знаю, — Лена жмёт плечами, — наверное, зависит от того, куда я смотрю. — А когда на папу с Ритой смотришь, видишь? — делает выпад Игорь. — Видишь то же, что вижу я? — А что ты видишь, когда на них смотришь? — улыбается Лена, мягко голову наклонив. — Что-то, — не определяет Игорь, — на тебя и дядь Федю похожее. Другое, конечно, но, наверное, из чего-то одного, общего. Господи, — Игорь вздыхает, перемешивая языком кашу из слов во рту, — ты меня понимаешь, тёть Лен? — Понимаю, Игорёш, — Лена и правда понимающе кивает. Лена, быть может, заметила это раньше всех. Лена, быть может, всегда видела больше других. Как Рита просочилась в Костину жизнь оставалось для неё загадкой, хотя, зная Риту теперь, Лена не удивлялась. Рита может просочиться куда угодно, как живительная влага, как лунный свет, как речной туман. Задержаться — дело второе по важности, но и с этим Рита справилась на загляденье. — Тебя это беспокоит? — спрашивает Лена, потому что они с Федей беспокоились совсем об обратном — что этого так никогда и не случится. — Да нет, наверное, — Игорь жмёт плечами, — я люблю Риту. И папу люблю. Хочется, конечно, чтобы у него было всё хорошо. Ну, как вот у вас с дядь Федей. Это же хорошо, когда ты не один, да? Когда у тебя есть жена. Ну, не у тебя, конечно, тёть Лен. — Когда есть жена, это хорошо, — соглашается Лена, — не обязательно, конечно — это, всё-таки, дело каждого. — Папа на Рите жениться не хочет, — жалуется Игорь на отца, — говорит, она друг, а на друзьях не женятся. — А ты хочешь, чтобы женился? — Лена совсем не удивляется, только вспоминает, как хорошо всегда они смотрятся втроём, а особенно хорошо было, когда Игорь был ещё маленьким — тогда они так ладно выходили на фотографиях у Ярослава Михайловича, словно он их там в своей волшебной коробочке незримо спаивал. — Можно, конечно, — не противится Игорь, — только будет ли это значить, что друга-Риты у папы больше не будет? Вместо неё будет Рита-жена, а это же ведь другое. — Другое, — кивает Лена, — но не взаимоисключающее. Я вот Феде жена, но и друг тоже. Он со мной делится переживаниями, опасениями, историями разными, и радостью. Доверяет мне. Совсем, как другу. Это же всё такое, очень эфемерное. Помнишь, как Рита говорит? Одно в другом существовать может. — Матрёшка, получается? — щурится Игорь, улыбаясь. — Получается, — смеётся Лена в ответ. — А мы можем как-то им помочь? — продолжает Игорь. Всё-таки, счастья для отца хочется, ну и для себя, конечно же, тоже, чтоб Игнату меньше завидовать. — Нет, Игорёш, — Лена качает головой, правда сожалея. — Рита говорит, у Кости путь. Правда, не объясняет, что это значит, но настаивает, чтобы он прошёл его сам. Тем более, видишь, как у него не сложилось с твоей мамой. — Родительницей, — поправляет Игорь, подражая Льву. — Ну, пусть так, — не возражает Лена, — это всё равно твоего отца ранило. Ты вот с велосипеда упал, потом два дня к нему не подходил — боялся. — Ну не очень-то я и боялся, — отстаивает свою храбрость Игорь. — Но опасался? — виляет Лена. — Ну, так, совсем чуть-чуть, — не сдаётся Игорь. — Вот представь теперь, что Костя испытывает то же самое. Только вот, в чём дело, Игорёш — если твой порез зашить можно, и он быстро заживёт, то у Кости порез такой остался внутри. Его так просто зашить нельзя. — Но у Риты же золотые руки, ты видела? — Игорь сдаваться не желает. — Она ими золото у дед Славы украла, когда маленькая была. Она же ведь может зашить? — Может, — искренне соглашается Лена, — только папа твой сначала должен ей разрешить, понимаешь? А для этого ему нужно будет столкнуться со своим страхом снова остаться одному. — Но ведь он никогда не был один, — спорит Игорь, — а дядь Федя, а ты? Теперь ещё и я есть. — Я имею ввиду без жены, — поясняет Лена, — без женщины, которую он любит. — А папа Риту любит, да? — Игорь смотрит на Лену, как на источник сакральных знаний. — Ну, во всяком случае, он ей очень дорожит, — осторожничает Лена, — как другом, так точно. А вот большего я тебе сказать не могу, потому что наверняка не знаю. Только Костя тебе может ответить. — Не ответит, — сокрушается Игорь, — он на такое никогда честно не отвечает. — Ты до сих пор переживаешь, что кто-то заденет твой порез на руке, — кивает Лена, — потому что не хочешь снова терпеть боль. Костя тоже боится за свой порез внутри. — Но я же не собираюсь делать ему больно специально, — оправдывается Игорь, — я хочу помочь. — Я понимаю, — Лена прозорливой была всегда, — но тебе ведь было больно, когда Рита тебе помогала? — До укола, — соглашается Игорь и прозревает сам, — но папе такого укола, конечно, не сделаешь. — Не сделаешь, — подтверждает Лена, и они уже выворачивают к дому. — Значит, надо ждать? — консультируется Игорь. — Сможешь? — спрашивает Лена. — Представим, что это просто затянувшаяся партия в шахматы, — предлагает Игорь, — без часов. Знаешь, некоторые гроссмейстеры так играли годами, по переписке. Я бы так не смог. Но папа, кажется, может. — Игорь! — способный годами играть одну партию Костя появляется на крыльце. Игорь у калитки сразу улавливает, как тучи собираются не только в небе, но и персонально над ним. Шея его сама собой в плечи втягивается, а бидон в грудь вжимается теснее. — Давай в дом, — велит Костя, взмахом руки его притягивая, — разговор есть. Игорь на Лену оглядывается, но та только в неведении пожимает плечами. Игорь в дом плетётся, пока внутри всё сжимается — слишком хорошо он знает эти отцовские интонации, предвестницы знаменитого «уши надеру». До исполнения Костя, конечно же, никогда не опускался — да и пока не было за что. Если уж наказания, то мелкие, но обязательно ощутимые, хотя бы ненадолго. Игорь оставляет бидон с молоком на кухонном столе. — Наверх, — зовёт Костя на лестнице, чтобы точно поговорить наедине. Игорь, поднимаясь, выбирает тактику, перекручивая эти бей-беги-замри в голове. Наверху Костя закрывает в их со Львом комнату дверь. Сам Лев стоит под яблоней, карауля сестру, чтобы та с толстой ветки, на которую так удобно уселась, не слетела. — Садись, — кивает Костя на Игореву кровать, а сам опускается на уголок Львовой. Игорь трёт правую мочку уха и тоже садится на край, чтобы если что успеть применить стратегию номер два. — Игорь, давай только честно, — просит-велит Костя, — ты куришь? Тучи, собравшиеся над головой, на Игоря теперь падают и оказываются тяжёлыми-тяжёлыми, отлитые из невесть чего. — Нет, — отвечает Игорь, удерживая голос от дрожи. — Из пачки стали пропадать сигареты, — сообщает Костя. — Так ты смолишь без остановки, — предлагает вариант развития событий Игорь. — Ты дурака-то из меня не делай, — Костя предложенный вариант отметает, — у меня все ходы записаны, сам знаешь. Обещаю, наказывать не буду, только признайся. — Не курю, — настойчиво тянет Игорь, переключаясь на стратегию номер один. — Ты их стреляешь местным мужикам, а я виноват? — Я тебя ни в чём не обвинял, — Костя пытается по-хорошему, — просто хочу знать, куришь ты или нет. — Не курю, — Игорь из туч на плечах крадёт металл, научившись у Риты, и вплавляет его в свой голос, чтобы он быстрее сломался. А потом вспоминает Риту. Неужели она его предала? — Футболка тогда почему сигаретами пахнет? — Костя кивает на вчерашнюю футболку на спинке кровати. — Мы с ребятами вчера костёр разводили, когда хлеб пекли, — напоминает Игорь, — поэтому провонял. Можешь вещи Льва вон тоже обнюхать. — Игорь, — Костя металл для голоса ниоткуда не крадёт — он у него свой, собственный, из своего вулканического жерла, — в последний раз спрашиваю. — И что, накажешь, если не отвечу? — Игорь отцу подражает, подаваясь вперёд. — Я ведь всё равно узнаю, — обещает Костя, и Игорь не сомневается совсем ни капельки. — Будет лучше, если ты сознаешься сам. — Ни в чём я сознаваться не буду, — упрямится Игорь, надуваясь. — Ладно, — Костя хлопает себя по коленкам и поднимается, — тогда посиди здесь, подумай. Без речки, без костра и без ребят будет думаться лучше. — Это не честно! — Игорь взвивается маленьким вихрем. — Ты сигарету изо рта не вынимаешь, а наказан я? — Я просил тебя рассказать всё самому, — напоминает Костя, — ты решил поступить по-другому. Теперь, брат, будь добр принять последствия своего решения. — А что насчёт твоих решений? — Игорь окончательно придерживается стратегии номер один. — Ты принимаешь их последствия? — Мы сейчас не обсуждаем мои решения, Игорь, — обрубает Костя. — Мы никогда их не обсуждаем! — выпаливает Игорь. — Потому что мои решения — это моя ответственность, не твоя, — отстаивает Костя. — А что ты будешь делать с тем, что подал мне дурной пример? — Игорь нащупывает отцовскую мозоль. — Ты куришь постоянно, что бы ни случилось, никогда не морщишься даже, и вообще — сигареты скоро станут для тебя новым дядь Федей. А теперь ты наказываешь меня за курение? — Так значит, ты всё-таки куришь? — прозорливо щурится Костя. — Я попробовал один раз, и мне не понравилось, — Игорь превращается в ужа. — Ну конечно, — не верит Костя, — сигарет не хватает больше, чем на один раз. — Мы с ребятами пробовали, — Игорь гнёт своё. — Сигареты пропадали не разом, а постепенно, — Костя разбивает сыновьи аргументы с сухим профессионализмом. Игорь смотрит на отца исподлобья. Признаваться нельзя, надо идти до конца, во что бы то ни стало, потому что ядро его внутреннее уже нагрелось и теперь бушует страшно и неистово. — Ты закончил? — спрашивает Костя. — Или, всё-таки, нет? Игорь отца глазами жжёт, но это на Косте не работает. Никогда не работало. В конце концов, это не первый Игорев возрастной бунт. — Ты решил закурить, чтобы казаться круче? — Костя заходит с другого боку. — Чтобы заработать авторитет перед местными ребятами? Или, может, не перед ребятами совсем покрасоваться? — Да с чего ты взял, что я курю! — грохочет Игорь. — За сигаретами своими плохо следишь, значит! А если тебе кто-то что-то там сказал, так это неправда! Кому ты больше веришь, пап? — Значит, у нас ещё и свидетели есть, — кивает Костя. Игорь бессильно рычит. — Ненавижу, когда ты становишься милиционером! — выстреливает Игорь. — Ненавижу, что ты им не перестаёшь быть! Ненавижу! Игорь предаёт первую тактику и обращается в бегство. Клокоча, он слетает со ступенек, проносится по первому этажу, выкатывается на веранду, наспех суёт ноги в шлёпанцы и быстро перебирает ногами по мощёной дорожке. — Игорь! — Костин крик настигает Игоревы сходящиеся-расходящиеся лопатки. — И тебя я тоже ненавижу! — Игорь замирает у яблони и задирает растрёпанную голову вверх, туда, где в ветвях прячется Рита. — Ты обещала ничего не говорить папе! Ты меня предала! — Я оправдаюсь, когда ты успокоишься, — стойко принимает удар Рита, даже не вздрогнув. — Ненавижу! — припечатывает Игорь, разворачиваясь и обводя рукой всё, что под неё попадается. А потом срывается с места и уносится прочь. — Игорь! — Костя направляется к калитке. — Не волнуйтесь, Костя, — успокаивает его Лев, останавливая, — давайте, всё-таки, я. Я пока ещё помню, как тоже ненавидел Риту и папу в придачу. По разным причинам, знаете. Держите. Лев суёт Косте ведро с яблоками и лестницу, крадёт два плода и неторопливо следует за Игорем, держась на расстоянии как профессиональный шпион. — Не волнуйся, Костя, — успокаивает Рита, снимая с ветки яблоко, — даже я папу в таком возрасте ненавидела. И маму, кстати, тоже. Грозилась уйти из дома, надевала своё самое красивое платье и шла к Прасковье Ильиничне. Она меня всегда обещала не выдавать, я у неё сидела до ночи, а утром уже просыпалась у себя в постели. И тогда на неё тоже начинала злиться, потому что она меня всё-таки выдала. Но к следующему такому своему выступлению я уже всё забывала и опять бежала к ней. Так что, у Игоря тоже пройдёт. — Ты знала, что Игорь курит? — напрямик идёт Костя, глухотой никогда не страдая. Разве что избирательно, себе на выгоду. — Позавчера, когда возвращалась с луга, — Рита ёрзает на кривой ветке, цепляясь сарафаном, впервые за столько дней чёрным, — гляжу — их целая стайка сбилась у этого горелого дома в самом конце улицы. Помнишь, Федя водил и рассказывал, как дом сам вспыхнул, потому что местная старушка с хозяевами что-то не поделила? Сбились и стоят все в дыму. Ну, я прищурилась, и Игоря нашла, и Льва. — Лев тоже курил? — осведомляется Костя, не припоминая никаких со Львом недавних воспитательных бесед. — Ну что ты, — машет Рита рукой, — он же у нас с папой спортсмен, он такое отравление презирает. Стоял с Игорем из солидарности, но поодаль. — Мне почему не сказала? — пронзает её недовольными глазами Костя. — Костя, ну я же пообещала Игорю, — поясняет Рита, как неразумному. — У тебя могут быть с ним общие секреты — ради бога, — разрешает Костя, — но не такие. Это вредно, в конце концов, сама же знаешь. — Ой, Костя, — кривится Рита, — тебе ли говорить про вред курения. Игорь у тебя этого и насмотрелся, больше негде. Игнат не курит, я узнавала. — Так тебе Игнат правду и сказал, — не верит Костя. — А я и не у Игната спрашивала, — парирует Рита. — Человек перед толпой слаб, — говорит Костя, — толпа пацанов, она же в этом возрасте развращает. Знала бы ты, что мы делали с пацанами по дурости. Ну, это ладно, не об этом сейчас. — Почему-то Льва никакая толпа не развратила, — настаивает Рита, — потому что у Льва есть пример. — Лев старше, — упрямится Костя, — он уже Игорев бунт пережил. — Он даже в бунт не курил, — Рита тоже не сдаётся. — Так, всё, — обрубает Костя, — я всё сказал. Если ты что-то узнаёшь об Игоре — тем более такое, ты рассказываешь мне. Добро? — Ой, Костя, — Рита вздыхает, ссутуливаясь, опуская ладони на шершавую ветку, — ну я же ведь знала, на что иду. Я же знала, что ты обязательно такое заметишь. Ты обязан был такое заметить, Костя. Это важно было сделать именно тебе, понимаешь? Ты многое должен замечать сам, когда речь идёт об Игоре. В этом вся суть. — Так, вот зубы мне не заговаривай, — не ломается Костя, глядя на Риту снизу вверх, солнцем сегодня не расцвеченную. Рита только качает головой. — Хорошо, — соглашается она, правда, охоты особой Костя в том не замечает. — Прости, что выбрала не тебя, а Игоря. — Нельзя выбрать меня и не выбрать Игоря, — противится Костя, — если ты выбираешь меня — ты выбираешь Игоря, и наоборот. Нас нельзя выбирать в отрыве друг от друга. — Это так больше не работает, — расстраивает его Рита, — ты же видишь, Игорь взрослеет, ему хочется оторваться. И ему нужно оторваться. Мы все отрываемся, это неизбежно. И как бы ты там ни хорохорился, Костя Гром, тебе нужно учиться отрываться вместе с Игорем. Ты, конечно, всегда будешь иметь на него большее влияние, это обязательно, но рано или поздно ты его всё-таки утратишь. Тогда останется только форма, и ты погибнешь насовсем. Костя и сам прекрасно чувствует, как нити между ним и Игорем натягиваются, и звенят, звенят, звенят — звенят бесконечно, натянутые тетивы луков, держащие стрелы, направленные ему в сердце. Костя уверен — время ещё есть, он ещё всё успеет до Игоревого совершеннолетия, но что-то внутри так глубоко зудит, не умолкая даже ночью — всё это пройдёт незаметно. Пронесётся вихрем, удастся только прочесать спохватившимися пальцами, как удаётся изредка прочесать ветер. Что тогда у Кости останется, когда Игорь себя от него отрежет? Костя, конечно, всегда за самостоятельность — мужик растёт, всё-таки. Да и что плохого в том, чтобы остаться в одном лишь кителе? Это ведь давно привычное состояние, это ведь вторая кожа, это ведь уже единственная по счёту жизнь. — Ладно, хватит, слезай, — велит Костя, опуская ведро на землю, — и без яблок домой везти пол-огорода. — Поймаешь? — спрашивает Рита, босой ногой отпихивая от себя подальше лестницу. — Зацепишься же, — кивает Костя на ветку. — Я сегодня уже обожгла язык чаем, — успокаивает его Рита. Костя от ствола отходит и приближается, головы не отпуская. Будет ли он ловить Риту всегда? Будет ли она всегда о таком просить? Да и останется ли она сама — навсегда? — Давай, — разрешает Костя, распахивая руки. Рита с ветки соскальзывает, и Костя её поперёк талии обхватывает, крепко к себе прижав. — Вот так можно побывать в небе, — улыбается она, в плечи ему упираясь, глядя на ноги свои, до земли не достающие. — Мне так не побывать, — отзывается Костя, взглядом скользя по линии челюсти сразу в ярёмную впадину, оттуда по ключицами к голым плечам с одной лишь чертой лямок. — Это только один способ из сотни сотен других, — обещает Рита, обнимая его двумя руками, пальцы опуская на голову, за волосы принимаясь. Рита голову склоняет ниже и тянется к Костиным губам — у неё теперь и на это полный карт-бланш. — Там Федя на нас не глазеет, как в Эрмитаже? — беспокоится Костя, Рите на губы неотрывно глядя. — Федя, отвернись, пожалуйста, — вытягивается Рита, крича, — а то Костя стесняется. Федя, стоя под вишней, которую надо обрезать, только фыркает, но действительно отворачивается. — Я знаю, что отрываться очень больно, Костя, — проникновенно шепчет Рита, к Косте возвращаясь, — но я знаю того, кто поможет тебе с этим справиться. — Уж не ты ли? — щурится Костя. Рита качает головой, Костю по голове поглаживая. — Я таким неуполномоченная, — говорит она, — но знаю, кому такое дано. — Ладно, расскажешь потом, — соглашается Костя, изнывая от близости тел, нетерпения и Ритиных губ, которые двигаются воздухе, а не на его губах. Рита Косте не верит — знает его по каждой черте, не сдастся он просто так, не сойдёт со своего места, но поцеловать она себя всё-таки позволяет, становясь перед ним слабой и сильной одновременно. А Костя так и держит её в небе, не смотря на подступающую усталость рук, и целует, долго-долго, слизывая с её губ всю сладость, что она у малины украла. В городе такого не будет — неизвестно ещё, что в городе от этого всего останется, а пока, в этот самый последний день нужно всё и отовсюду выжать, все соки, весь мёд, и Костя определяет это себе намерением. Лев с Игорем возвращаются, когда время обеда грозит наступлением. Лена с Ритой на веранде занимаются окрошкой. Только при ближайшем рассмотрении оказывается, что по-настоящему окрошкой занимается только Лена, пока Рита, забывая ссыпать мелко накрошенный огурец, не скрываясь глядит на рубящего дрова Костю. Майка его висит на уже обрезанной сливе, а мышцы под загорелой кожей сокращаются-разжимаются-перекатываются, когда Костя заносит и опускает топор. Рита без одежды его давно уже видела — всё-таки, Костя весь сплошной шрам, всё сплошное ранение, но удивительно, как контекст менял восприятие. Ритино восприятие такой контекст опять перевернул, причём уже, кажется, неотвратимо, а потому Лена терпеливо её к работе возвращает, потому что иначе останутся они голодом. А Костя знай себе, продолжает работу, изо всех сил сдерживаясь, чтобы довольный рот как у чеширского кота не расползся. Всё он видит, всё он замечает, а самое главное — чувствует, да так, что и без солнца начинает плавиться. — Па, — подкрадывается Игорь к отцу, теребя мочку правого уха, — давай поговорим. Костя раскалывает ещё одно полено, вонзает топор в землю и опускается на колоду. — Ну, давай, — соглашается он, складывая локти на коленях. — Я курил, — признаётся Игорь. — Это я уже понял, сын, — кивает Костя. — Три раза, — конкретизирует Игорь, — но мне правда не понравилось. Горько так, фу. — Зачем начал? — спрашивает Костя. — Было интересно попробовать, почему ты всегда такой довольный ходишь, как покуришь, — признаётся Игорь, — и мальчишки говорили, мол, курят только реальные пацаны. Ну, я и поддался. Костя усмехается. — Знаешь, Игорь, — говорит Костя, за футболку сына подтягивая ближе, — я тебе так скажу: на самом деле ничего в этом крутого нет. Сейчас вам кажется, что это — как у вас там говорят? — Отвал башки, — помогает Игорь. — Ну вот, — продолжает Костя, — а на деле это вредная привычка. Я курю, потому что по-другому с чем-то справиться не получается. Нервы успокоить, там, расслабиться, например. Признание собственной щербатости Косте даётся тяжело. Перед Игорем, наверное, даже тяжелее, он ведь в сыновьих глазах целый идол. — И я завёлся-то не столько из-за курения — ну все мальчишки пробуют, это даже нормальное, наверное. Ты украл у меня, Игорь. По факту — совершил преступление, понимаешь? — Понимаю, — насуплено кивает Игорь, — но ты бы мне всё равно попробовать не дал, даже если б я сам попросил. А пацаны своих пока тоже не заимели — у отцов таскали. — Ну, есть тут твоя правда, — поддаётся Костя, — но всё-таки красть не надо было. — Прости, — извиняется Игорь, — но мне тогда казалось, что это единственный способ. Да и не хотелось перед пацанами, ну, ты понимаешь… — Понимаю, — Костя и правда понимает, сам через это проходил. — Но Лев-то ведь не поддался. Ты мог с него пример взять. — Ну, па, — кривится Игорь, — Лев он вообще, с Ритой из одного теста, не знаешь, что ли? Его попробуй заставь — он же лев. А я что — заяц. — Ты Гром, Игорь, — Костя мазком поднимает Игорю свешенный нос, — молния, разящая без промаха. Ну? Игорь борется с расползающимся ртом, но сдаётся и улыбается. — Курить ещё будешь? — уточняет Костя. — Не-а, — отказывается Игорь, — вот если будут какие-нибудь сладкие сигареты, тогда, может быть. А так, — и взмахивает рукой, ставя на курении крест. — После восемнадцати, — Костя наставляет на Игоря палец, — там можешь делать, что хочешь. — Ну, па, — канючит Игорь. — Я всё сказал, — заканчивает Костя. — Перед Ритой извиняться будешь? — Рита! — зовёт Игорь без промедления. Рита уступает место Льву, чья производительность в таких делах всегда была выше её собственной, и выходит с веранды. — Прости, — бурчит Игорь, когда Рита к ним с отцом приближается, — я тебя не ненавижу. — Я знаю, Игорёк, — успокаивает Рита, ненависть его всерьёз не приняв, — я правда ничего не говорила Косте. Ты же знаешь, он у нас, это самое, сыщик. Всё сам, всё сам. — Ты ведь меня никогда не предашь? — спрашивает Игорь, с надеждой заглядывая в её глаза. — Ой, боже, — вздыхает Рита, — ну как же я могу? Во мне такое даже не заложено, особенно в твою сторону, — и протягивает ему руку в немом вопросе. Игорь свою голову под пальцы подставляет, разрешая себя потрепать. — Прочтёшь нам лекцию о вреде курения, когда вернёмся домой? — явственно намекает Игорь. — Ты же работник медицины, должна знать. — Ой, Игорь, — Рита прижимает ладони к лицу, — у нас в больнице такая стенгазета про это висит. Там, это самое, лёгкие, трахея, всё такое в разрезе. И вот, кстати, мой любимый профессор в институте сейчас хочет лекцию такую прочесть, даже выставить повреждённые органы, взятые на исследование. Там всё такое гнилое, в язвах, плавает в формалине — прелесть. — Ой, Рита, — моментально зеленеет Игорь, уже жалея о тех трёх сигаретах, выкуренных не в затяг. — А в детстве тебе такое нравилось, — припоминает Рита, — на черепа любил смотреть. — Кошмар, — выдаёт Игорь и поворачивается к отцу, кладя руку ему на плечо, — ты там выходной один оставь на лекцию, пап. Всё-таки, профессор же. Ещё и с гнилыми лёгкими. А у тебя тоже, наверное, уже такие, да? — Так, иди давай, вон, дядь Феде помоги, — подталкивает Игоря Костя, — он один не справляется. Давай-давай. — Вот кстати, — говорит Рита, — а Игорь прав. Сколько лет ты уже куришь, Костя? У тебя там наверное правда все лёгкие в язвах, да и не только лёгкие. Потом, когда ты умрёшь и тебя будут вскрывать, у тебя внутри, наверное, ничего целого не останется, и мясо с костей будет кусками сходить. Знаю я историю про одного патологоанатома, который после вскрытия всегда бычки сигарет в тела бросал. Потом одна его коллега с ним из-за этого страшно подралась и даже прижгла ему сигаретой руку. А потом, когда он умер от остановки сердца, его тоже вскрыли, а там — кошмар, всё в опарышах, и они вот ели эту его мертвую плоть изнутри. Может, он от этого-то и умер. — Меня не проймёшь, — отзывается Костя, поднимаясь, — я чего только не перевидал. Так что не старайся. — И вот всё-таки, — продолжает Рита, — курение это не только всякий там рак. Это ещё и импотенция, — и щёлкает языком-кнутом, глазами Косте по голому животу проскальзывая, замирая на поясе штанов, а потом уходит, оставляя Костю наедине с пачкой сигарет в кармане впервые о здоровье своём подумать.