Странные танцы

Баня в этот вечер была последней — финальным аккордом Костиному отпуску. Игорю казалось — финальным аккордом ко всему лету. Завёрнутый в полотенце для великанов, он сидит на веранде, подтянув ноги к груди, дует на чай в блюдце и смотрит на тучи в окнах, когда баню по заведённому порядку занимают отец с дядь Федей. Игорю как никогда хотелось сейчас, чтобы время исчезло — чтобы вообще всё исчезло, оставив только этот дачный мир, где всё было так хорошо. В дачном мире были большие, обильные завтраки с утренним, давно проснувшимся солнцем, на веранду приходившим только по вечерам, с травяным чаем — всегда только таким и никаким больше. Травяной чай этот был летней константой, вокруг него-то всё и крутилось. Если попробовать заварить чай обычный, с бархатным названием «байховый», дачный мир сразу рушился, за мгновение, как империи. Дачный мир на вкус, кроме трав, был ягодным, яблочно-грушевым, овощным, свеже-рыбным, сливочно-сметанным, блинным, пироговым, грибным — каким он только ни был, но главнее всего вкусным, таким, что за ушами всегда трещало. В этом дачном мире можно было сидеть на скамейке и плеваться вишнёвыми косточками наперегонки, и при том делать это можно было со всеми, даже с тёть Леной. В нём после бани можно было босым во двор выбежать, собрать себе на ноги траву, пыль и землю, чтобы был весомый повод в баню зайти дважды за вечер. И вообще в этом мире уважались босые ноги. Ни тебе шлепанцы, ни ботинки, ни кеды, ни босоножки — голые стопы, испещрённые линиями жизни, ума, сердца, и ещё бог знает какими линиями, только они имели особый почёт. И воздух с землёй здесь тоже были другими и даже небо. И сердца в нём тоже было больше, и души. А потому уезжать отсюда не хотелось до слёз. До дурацких, щиплющих горло слёз. Потому что не ясно было, когда в этот дачный мир обратно отпустит город и примет ли он его, Игоря, если приедет он сюда через сто лет? Если не будет он больше выбегать из бани, плеваться вишнёвыми косточками, забираться на сливу и глядеть вдаль, есть малину с пальцев и собирать колорадских жуков с картофельных листьев в качестве наказания, в глубине души такому собирательству радуясь? Игорь только и может, что вздохнуть с нытьём в сердце. Единственное, что может его утешить — ворох квадратиков в белой окантовке, где дачный мир этот с ним внутри и со всеми, кто ему дорог, замер, заперт навсегда, застыл, чтобы оттаять при первом упавшем на него взгляде. Костя, тоже выйдя из бани, забирается с сыном на одну волну. Он и не думал, что действительно здесь отдохнёт. Он и не думал, что в самом деле так устал. Эта дача, по факту являясь дачей не Феди, а Лены, всегда припасала в себе для Кости тепло. Здесь они гуляли Федину свадьбу, здесь же Костя познакомился с женой — её сюда из города занесло случайно, затянуло в электричку и выплюнуло не на той станции, здесь он узнал, что станет отцом. Потом, после рождения Игоря, Ленина-Федина дача оказалась им брошена, было как-то совсем не до неё. Было как-то совсем страшно, что это тепло внутри дома обожжёт его и принесёт только боль. Но Костя в своих страхах ошибся. Столько лет спустя его здесь всё ещё любили и гладили, всегда ждали и готовились к приезду, веля огурцам поскорей расти, да так, чтоб послаще, а рыбе нереститься, чтобы было, кого ловить. Костя, опускаясь на скрипучий стул, тоскливо закуривает, будто заканчивается не отпуск, а целая жизнь. Лена с Ритой уходят в баню, и Рите Костя смотрит вслед — теперь он смотрит ей вслед всегда, хотя привычка эта была давняя, всегдашняя. Костя глядел Рите вслед, потому что думал — она обязательно должна раствориться, исчезнуть миражом в пустыне, как это было в их первую встречу, потому что иначе не складывалась. Иначе её просто в его жизни быть не могло. Чтобы войти туда, нужно знатно пообтесаться, крупной наждачной бумагой, чтобы входить в сути, в ядре, без наносного, чтобы видно всё было сразу, и чтоб никаких подводных камней. Потому что Костя стал Сциллой и Харибдой, сам себя по подобию «Герники» вылепил. Но здесь, за эти две недели, забитые плечи его обмякли, мышцы от напряжения избавились, и сам он как-то разгладился, перестав дёргаться внутри себя. Здесь, Костя, быть может, впервые коснулся своего внутреннего, того самого, мягкого, как сердцевина яблони. Такого же, как у Риты, такого же, как, наверное, у всего мира. Он просыпался раньше всех, потому что почти не спал, наливал себе чай, так, чтоб от горечи трав щипало язык, и возвращался на веранду, к мыслям и медленно разворачивающемуся утру. Костя стал много думать, хотя по сути своей много думал всегда. Он крутил в голове тот разговор с Игорем, отматывал назад, ставил на стоп, пересматривал отдельные отрезки, а потом всё начинал сначала. Жениться на Рите казалось ему невозможным. Жениться на Рите для Кости было угрозой той константе, которая в ней была. Косте казалось, что так она не уйдёт, если останется ему другом. Потеря друга, в конце концов, с потерей половины не сравнится, хотя во всяком друге тоже есть своя половина. Косте умалять не хотелось, но была в том другая правда, другая суть, другая глубина. Косте вообще со временем стало казаться, что Рита и правда была всегда, что ей самой пора стать Константином. Костя приходил к такому выводу каждый раз — приходил сюда, как к развилке, как к вещему камню, и дальше идти уже не мог. А потом на веранде появлялась Рита. Застрявшая в междумирье, ни во сне, ни наяву, она тянулась к потолку в своей летней шёлковой пижаме, спрятанной под бесполезным тонким свитером, а потом устраивалась в углу дивана, встречая вот так утро. После того, как расстояние между ними исчезло, Рита стала к Косте подкрадываться кошкой и досыпать у него на груди, разминая ему живот своими беспокойными пальцами, тоже кошкой. Костя сдавался и размякал, оставляя чай остывать на столе, а сигарету тлеть в пепельнице. Ему оставалось только усмехаться, потому что Федя оказался прав: Рита его и так, и эдак, а он ей всё время поддавался, позволяя выйти из партии победительницей. Здесь, на даче, Костя смотрел не только ей вслед, но и вбок, и в глаза, и куда только, на самом деле, не смотрел, потому что здесь было всё по-другому. Здесь власть в свои руки брал тот самый контекст, который и в Ритиных глазах много что поменял. Костя с удивлением обнаружил, что Рита, как бы там не крутилась, совершенно не боится никакой грязной работы. Не чурается — так звучало даже лучше, вернее и правдоподобнее. Она с удовольствием возилась в земле, меняя сарафан на Ленин рабочий комбинезон, влезая в галоши, которые ей обязательно натирали, чистила, полола, поливала — делала всё, что требовала от неё трудовая повинность и Лена, иногда становившаяся на угодьях своих генералом. После трудов Костя часто ловил её за книгой, заставал на одной и той же странице, и понимал, что за спиной классика Рита прячется, потому что тоже, как и он, стала много думать. Он видел это в её упёршихся в слова глазах, как мысли в них то вертелись, то носились, то тонули в болоте, к прочитанному не имея никакого отношения. Иногда она разваливалась в гамаке строго поперёк, за Чеховым прятаться продолжая. Тогда к ней подтягивался Лев, тоже прячась, но под левой рукой её, и они лежали вдвоём, глядя в слова. Потом к ним шёл Игорь, под правое Ритино крыло, и Чехов тогда становился изгнанником, и втроём они глядели на небо, придумывая форму облакам. Костя мысленно у Льва просил прощения, и аккуратно его от Риты отрезал, чтобы посмотреть только на Риту и Игоря. Наверное, ему бы хотелось, чтобы Игоря родила Рита, но только вот таким, какой он есть, без всяких там сопутствующих ему изменений. А потом задумывался: Игорь такой, потому что родила его Костина жена, или такой, потому что Рита его так или иначе растила? Ответов Костя никогда не находил. Ему удавалось собирать только вопросы. К тому времени, как с баней простились все, вопросов больше не было. Был только чай, целое море, ягод где-то с озерцо, пряники, конфеты и оставшаяся ещё сметана, такая густая, что в ложка в ней могла стоять по стойке смирно. Лена любила смешивать её с ягодами и намазывать на хлеб, и на этом могла продержаться весь день — такова была её духовная пища. Дачный мир решил всех их проводить заранее, а потому начал лить слёзы сразу, как только Рита с Леной вернулись в дом. Дверь на веранду приходится закрыть, а раскрытые окна низвести до щелей, чтобы не намокнуть. Когда чай заканчивается, Игорь со Львом уходят спать, спать не намереваясь, а намереваясь растянуть ночь, чтобы завтра настало как можно позже, но планы их рушатся, тоже как империи. Сон здесь всегда приходил мгновенно и за всеми, исключений не делая никому, разве что с упрямством отдельных граждан не справляясь. И тогда на столе вместе с чаем появляется ягодная настойка от Кузьмича. — Сладкая, как первая любовь, — обещает Федя словами её создателя. — А если первая любовь была горькой? — усмехается Костя, глядя на наполняющиеся красным хрустальные конусы рюмок на тонких ножках. — Тогда это трагедия, — отзывается Федя, и все они тихонько чокаются, не сговариваясь вспоминая первую любовь. — Костя, неужели правда горькая? — спрашивает Лена, сидя по правую руку от него. Костя жмёт плечами, уже безразлично. — Не зацепил я её, — отвечает Костя, вытягивая правую руку, к спинке прижимаясь, — ей тогда нравились всякие поганцы, задиравшие всех подряд. — Тебя тоже, что ли, задирали? — удивляется Федя, рюмки сладостью снова наполняя. Кузьмич его не обманул — горечи в этом его эликсире не было совсем, и градуса, кажется, тоже. — Меня-то нет, — успокаивает его Костя, — ну, не так, чтобы очень. Но отцу я не жаловался, разбирался сам. — И вот это, кстати, тоже трагедия, — вставляет Рита, от настойки не отказавшаяся. Она сидит напротив Кости, замотанная в плед, и медленно ест малину с пальцев, не подозревая о том, какую бездну в Косте этим раскрывает. — Нет там никакой трагедии, — прокашливается Костя, с бездной не справляясь, — обычное детство, как у всех. — Вот, кстати, не у всех, — спросит Рита, — ребёнок должен знать, что отец его всегда защитит, что бы там ни было. От чего угодно, хоть от паука в углу, хоть от тени на стене. Так это потом на него влияет, если он через всякие испытания один проходит, без плеча. Так что. Костя ждёт щелчка языком, но Рита вместо этого снимает последний напёрсток малины с пальца одними губами, Косте в глаза глядя. Костя вдыхает, а выдох сделать у него не получается. — Мы тут, вообще-то, про любовь начали, — напоминает он, когда настойка выпивается по второму кругу. — А я тоже про любовь, — виляет Рита. Костя в ответ только прищуривается, недобро, с подтекстом, обратно на спинку стула откидываясь. — А у тебя кто был? — спрашивает Лена, на Федю глядя. — Ты, — отвечает Федя, глазом не моргнув. — Врёшь небось? — шутливо не верит Лена. — Не стыдно тебе такое говорить? — Федя жену упрекает, будучи немножечко оскорблён. — Федь, ты серьёзно? — Костя тоже другу не верит. — Что я вам, клоун, что ли, — Федя собирается надуться, но настойка ему не позволяет. — Ну да, нравились мне девчонки, но это так, только нравились. А любовь это любовь. Вот она, любовь, сидит напротив меня. Что ж я тебе, врать стану? Ты ж такое насквозь видишь. — Потому что с Венеры, — кивает Рита, пустую рюмку за ножку крутя. — Ну ладно, Федь, — делает милость Лена, поглаживая его по руке, — это я так, не поверила своему счастью. — А у тебя там кто был? — нападает Федя. — Только без дураков давай. — Да был один в выпускном классе, — вздыхает Лена, руки мужниной не отпуская, так и держа её протянутой через стол, — но как-то мы с ним друг другу не подошли. С разных полюсов были, что ли. — А то с Федькой вы не с разных, — усмехается Костя, много чего про жизнь их семейную зная. — С разных да не с разных, — вставляет Федя, брак свой защищая. — Это тебе так только кажется, Костя, — отзывается Лена, — а на деле. Лена замолкает, и Костя видит всё в её глазах, к Феде обращённых. И под сердцем у него начинает завистливо и тоскливо ныть. А Рита только улыбается, уже крадя по традиции у настойки цвет себе в лицо. Плед у неё с плеча сползает, и Костя глазами в него мгновенно впивается. Вместе с плечом видна и шея, и ключица, и ярёмная впадина — так она Косте нравилась, что на слух, что на вид. И эта белая Ритина кожа чёрной была лишь в тонкой бретели сарафана, перечёркнутой поперёк. Белая, значит, лунная, думается ему. И тут, как назло, всплывает эта первая в его жизни Ритина история про Луну, что на вкус как пломбир. И в Косте распаляется интерес. — Ну, — тянет Костя, вперёд подаваясь, с Риты глаз не сводя, — а у тебя что с первой любовью? Рита молчит, глаза опуская. Пальцы описывают круги на скатерти, плечо так и остаётся голым, чтобы Костю нарочно дразнить. — Хочешь поймать меня, Костя Гром? — спрашивает она, взгляд Косте возвращая. Костя держится — не от чего-то, а просто держится, потому что иначе уже никак. — И поймаю, — обещает Костя. Так обещает, что Рита страшно торопится ему поверить. — Ждёшь, что я расскажу про первую любовь, а ты мне припомнишь про её неотвратимость, и тогда получится, что первая любовь окажется вовсе не первой, а уже настоящей, — протягивает цепочку размышлений Рита. — И какая же аферистка в тебе пропала, — жалеет Костя, почти что искренне. — Вот поэтому не стану я ничего говорить, — Рита пятится назад, — про любовь вообще не говорят. Для любви вообще нет слов. Они все рядом с ней бесполезные. Но всё-таки когда говоришь кому-то, что любишь его, то любовью этой слова наделяешь силой. И того, кому говоришь об этом, тоже силой наделяешь. И укрываешь его от всяких несчастий. — Какая твоя первая любовь на вкус? — настаивает Костя, оборотов не сбавляя. — Горькая или сладкая? — Ой, Костя, — вздыхает Рита, — ты не поймёшь, что бы я ни ответила. Ты пьёшь страшно горький чай, от которого у меня рот стягивает, но сам ты никогда не морщишься. Федя жизнь бы положил за красную смородину, а Игорю она кислая. Лев может есть клубнику вместо десерта, а я, когда молоком её заливаю, ещё и сахар сверху сыплю. Что бы я ни сказала, этого будет мало, потому что ты не почувствуешь. Всё-таки, слова они не про чувства, не про любовь. Да вообще ничего не про любовь, кроме одного-единственного. И всем известно, что это такое. Косте жизненно важно, чтобы Рита произнесла это вслух. Потому что она-то как раз и была про слова. Она и была словом. — Любовь это про сердце, — и Рита интуитивно идёт у него на поводу. — Я думал, у нас Лена в этом специалистка, — поддевает Костя. — Сердце без души не существует, — парирует Рита, — это суть одно. Так что, я тоже в таком уполномочена. — Звучит, как тост, — пытается снять напряжение Федя, уже успевший рюмки наполнить. Костя пьёт, глядя Рите в глаза. Всё-таки, в любви что-то есть от глаз. Они её передатчики, не единственные, но, пожалуй, самые точные и самые быстрые. После третьего круга серьёзные разговоры перетекают в весёлый смех и почти анекдотичные истории, ломая все каноны и правила. И все они смеются, все, без исключений, уговаривая сладкую настойку, пока небо вокруг них плачет. Костя при всём при этом не забывает разглядывать Риту, и от этого неловко становится всем, кроме него самого и Риты, что удивительно. Она только ест малину неположенным способом, малину, которая уже стала бесконечной, малину, чей вкус в себе носит вся вселенная. Градус в настойке обнаруживается, когда вдруг становится жарко. Плед с Ритиных плеч сползает совсем, оголяя всю её сверху. Костя не знает, чего хочет больше: плед этот проклясть или же содрать его с Ритиных плеч. Содрать — и никак иначе. Только это здесь и сейчас подойдёт. Только это Костя и сможет сделать. Настойка заканчивается быстро, для Кости — мучительно медленно. Федя с Леной, на аккуратном, хрестоматийном таком веселе, из-за стола поднимаются вместе, чувствуя, как тоже распаляются от высекаемых Костей искр. Искр, высекаемых исключительно об Риту, и больше никак. Они уходят по-английски, почти что растворяются, даже дверь в дом закрывают, превращая веранду в парилку. Костя облегчённо на стуле разваливается, ёрзая, одним только вальяжным, но нетерпеливым жестом Риту маня к себе. Рита плед тянет с собой, умещаясь между Костей и столом, у первого на коленях. Костя обхватывает ладонью Ритино лицо с румяными щеками и целует, тягуче, шумно, глубоко, до самого-самого Ритиного дна, прижимая её к себе так тесно, как только это возможно. Рита, такая же пылающая, после бани так и не остывшая, обнимает его за полуголые в лямках майки плечи, обязательно разминая пальцами его затылок. Они целуются так, чтобы пустые лёгкие начинало колоть, чтобы губы налились пульсацией, чтобы сладость настойки рядом с этим поцелуем вся иссякла до нуля, и останавливаются только тогда, когда сил продолжать уже не остаётся. Рита к Косте прижимается лбом, а Костя хрипло дышит, высоко вздымая крепкую грудь. Он опускает свою широкую, грубоватую ладонь Рите на голое плечо, скатывается-скользит по ней, спуская вниз складки ненужного никому пледа, и Рита за ним следит, тоже тяжело дыша. Бретель Костя оставляет на плече — она пока ему нравится, а потом он меняет руки, оголяя уже правое плечо. Костя не сдерживается, почти при смерти находясь от желания узнать, какая Рита на вкус в остальном теле. Пломбир в ней, или сливки, или малина, эта бесконечная малина, или же соль, обычная кожная соль, как и у всех прочих? Костя опускается прямо Рите в покатость плеча, сначала одними губами, а потом касается кожи кончиком языка. Рита шумно выдыхает, сжимая свои пальцы у Кости в волосах, следит, как Костя губами шагает по плечу вверх, опускается на ключицу и замирает в ярёмной впадине. Рите приходится откинуть голову, выгибаясь-подаваясь вперёд. Костя горячо выдыхает ей в соединение ключиц, носом вверх ведя по шее, теперь вдыхая, так жадно, что Карабас Барабас давится от зависти. Рита с трудом сглатывает, закрывая глаза, и Костя опускает ей губы на шею, на тонкую шею из слоновой кости и хочет оставить там свой след. Где угодно, но только бы всё это закрепить, обозначить якорем, возвести маяк. Всё это — и Костя даже не специализировал. Всё это — только это, и больше ничего. Костя целует Риту за ухом, всё ещё жалея её тело и отстраняется, заглянув ей в глаза. Мутные, с широкими зрачками, все в поволоке и горящие огнём — такие же, как и у него. — Ой, Костя, — выдыхает Рита, и бездна Костина внутри расширяется. — Хочу малины, — говорит он прямо по середине всего этого, а Рите тяжело сейчас даётся осознание — так хорошо, так приятно отзывается её тело, напрочь изгоняя разум в пустыню, на край земли, в небытие. Облизнув губы, Рита разворачивается, тянется к тарелке с ягодой, пока Костя её поддерживает обеими руками, нырнув под плед. Вернувшись, она насаживает малину одну за одной на свои пальцы и подносит ладонь к Костиным губам. Костя смотрит на неё неотрывно, так же одну за одной, мучительно медленно снимая с её кончиков по ягоде, губами обхватывая каждый, обязательно задевая его языком напоследок. — Костя, я больше не могу, — признаётся Рита, вся завязанная внутри в узлы, горячие и пульсирующие, цепляясь ему за руку, всю обвитую выступающими венами. И Костя теряет остаток сил. — Как ты хочешь? — спрашивает он, плед наконец-то сдирая, и кладёт ладонь ей на лицо, убирая за уши мягкие вымытые мелкие волны волос. — Пока как хочешь ты, — разрешает Рита, касаясь своим носом его, — всё, что хочешь, Костя. — Всё-всё? — поднимает брови он, уже сдаваясь и целуя одну её нижнюю губу. Вторая рука падает вниз, аккуратно собирает подол сарафана в складки и ныряет под, опускаясь на горячее Ритино бедро. — Но только в рамках уголовного кодекса, — выдаёт Рита, у Кости на коленях уже ёрзая. И Костя звучно смеётся, откинув голову, забывая протянуть руку по бедру выше. — Смейся чаще, Костя Гром, — просит Рита, опуская губы ему на острый кадык и поднимаясь поцелуями выше, — у меня от этого всё внутри лопается и приходит какое-то немыслимое счастье. Как вот после этой настойки. — Господи, — густо выдыхает Костя и велит Рите подниматься, потому что сил уже нет давно. Они выходят из-за стола, и Костя поднимает Риту на руки, тут же целуя, прекращать не желая. Целоваться бы вечно, остаться бы здесь, и больше никуда и никогда. Не важно, что никак не вперёд, важно, что никогда назад. В Ритиной большой комнате темно и тихо, только дождь барабанит по всему дому сразу. Глаза к темноте привыкают быстро — да и не так уж они нужны здесь. Костя опускает Риту на пол, поцелуев не прекращая. Ни одна ягода рядом с ними не встанет, ничего рядом с ними не встанет. Такой сладости не бывает никогда и нигде. Косте после такого не захочется ничего, потому что вкуса не будет. Вкус весь останется у Риты на губах. Сарафан на Рите оказывается с молнией сзади, и Костя велит повернуться. Костя давно знал — Рита не носит бюстгальтеры, только шёлковые сорочки, как когда-то в старину, а здесь, на даче, она не носила и их. Только сарафаны с плотным верхом или такие же платья. Костя тянет собачку вниз, пока жемчуг Ритиных позвонков медленно обнажается. Костя целует её в шею сзади, а потом спускается вниз по позвонкам, пока молния не доходит до конца. Рита заводит руку себе за спину, нашаривая в темноте Костину, и кладёт его ладонь себе на живот, прижимаясь к нему всем телом теснее. Костя медленным шорохом кожа к коже спускает бретельку с плеча и целует Риту с шеи, следуя до плечевого изгиба. Ни пломбира, ни малины, ни сливок. Только Ритина кожа, пахнущая мылом и дубом, а ещё ей самой. Рита голову Косте на грудь запрокидывает, глаза поднимает, и Костя целует её в губы, придерживая за шею. Держать в руках её оказывается так же приятно, как и целовать, и Костя, снимает руку с живота, избавляясь от второй бретели. — Подожди, — беспощадная Рита его останавливает, придерживая сарафан на груди, и уходит куда-то к трюмо, где стоит её сумка. Костя едва ли не задушено рычит, но решает проволочку использовать, чтобы закрыть дверь. Вернувшись, Рита протягивает Косте контрацепцию. Костя смотрит на Риту в удивлении. — Ты готовилась? — гнёт брови он. — Ну я же всё-таки работник медицины, — говорит Рита, руки от груди отнимая. И Костя бросается в омут с головой. Он сам поражался своей выдержке, долгой выдержке, той, что сам в себе взрастил. А теперь с него всё слетает, и сам он тоже слетает, когда голым телом своим прикасается к голому телу Ритиному. Тела их от касаний шуршат, как шёлковые простыни, пульсируют, вибрируют и пылают. — Шире, — просит-велит-молит Костя, глядя на крепкие Ритины бёдра и не находя на них никаких следов. Рита сегодня послушная, Рита ему не противится, позволяет Косте войти так, как ему хочется, а сама уже изнемогает. Костя входит, Риту за бёдра поддерживая, и тело его прошивает насквозь, сразу же, без промедления и ожидания. Ему кажется, он наконец-то вышел на верный путь, что приведёт его в заветное место, где ждать его будет что-то важное, кто-то важный. Костя на мгновение замирает, чтобы успеть это чувство поймать, прочувствовать, удержать, а потом Рита просяще стонет, и его прошивает дважды. Рита знала, Костя хорошо двигается, видела пару раз его кухонные танцы за готовкой. Но сейчас он двигался ещё лучше, оказавшийся таким тонко чувствующим, что в пору было начать ему завидовать. Рита только и успевала за него цепляться, шептать, целовать и растекаться по его рукам, медленно и тесно им заполняясь. Ей казалось, она вот-вот лопнет, как Луна, разойдётся дольками, подарив миру драконов, но Костя, подводя её к расколу, умело сбавлял темп, раскол оттягивая. И Рита возмущённо-жалобно звала его по имени, утыкаясь лицом ему в плечо. Ливень за окном скрывал за собой все звуки, лупил по дому, как в расстрел, но Рите хотелось вздыхать-стонать только Косте куда-то в шею, куда-то в плечо, чтобы там от тепла её оттаивала мерзлота. Рита раскалывается, когда сил больше нет. Драконы из неё не сыплются, но сыплется удовольствие, течёт по всему телу, взрывается сверхновой. Костя завершающе стонет следом, ощущая почти экстатическое удовлетворение, едва ли не соединение с чем-то тем божественным и высшим, о котором сейчас слышится из каждого угла. Костя на это короткое мгновение ощущает себя наполненным и целым, ощущает себя собой, настоящим, без того самого ненавистного наносного. Он упирается лбом Рите в висок, тяжело дыша, буквально задыхаясь, и жмёт Риту к себе ближе. Костя всё-таки оставил на ней свою метку, и даже не одну. На бёдрах, на шее, груди, животе. Не пожалел, понадеялся на удивительную Ритину способность к регенерации. — Побудь, — просит Рита, не желая разъединяться. Она только и хочет, что вот так пульсировать, пока волна окончательно не схлынет. И тогда можно будет призвать её снова. Костя широким мазком ладони убирает Рите прилипшие волосы с лица и заглядывает ей в глаза. Довольные, кошачьи, блестящие по-лунному, по-настоящему. — Я хотел раньше, — тихо признаётся Костя густым шёпотом, от которого Риту обсыпает мурашками, — надо было раньше. — Не надо было, Костя Гром, — отрицает Рита, пальцы к его губам прижимая, — всему своё время. Всему и всегда.