Странные танцы

Костя появляется у Риты на пороге с букетом ромашек шириной в его грудь, купленных сразу у трёх бабок на площади, чтобы букет этот казался внушительнее. — Ой, Костя, — говорит Рита, снова вся в белом, прижимая руки к груди, — куда ж мне столько много? Костя ссыпает ей цветы в руки и закрывает за собой дверь. — Не нравятся? — спрашивает он, прижимаясь к проёму боком, пряча руку в карман, глядя Рите в глаза — не радостные, не блестящие, матовые и потемневшие. — Нравятся, — успокаивает Рита и к нему тянется, — спасибо. Костя обеими руками её подхватывает, чтобы Рита побывала в небе, и замирает, откинув голову, пристально в лицо её вглядываясь — уже снова в стрелках, с красными губами, с ресницами в туши. А главное — неистребимое облако духов снова с ней, и пахнет Рита по-прежнему церковью. Ленина-Федина дача закончилась, и город теперь накладывал на Риту условия, пусть это и было для него слишком затратно. — К телефону чего не подходишь? — спрашивает Костя, в небе Риту держа. Он пытался дозвониться ей ещё с обеда. Сначала направленно к ней в квартиру, потом в больницу, а в конце концов и в родительский дом. — Так захотелось одиночества, кошмар, — отчитывается Рита. — Мне уйти? — спрашивает Костя, но уходить не хочет. Рита для него так спасительно качает головой, припечатывает красным шрам на его щеке и просится на землю. — Пойдём, — зовёт она, уплывая дальше в квартиру, чтобы куда-то пристроить ромашки. — Мне позвонить надо, — говорит Костя, разуваясь и подходя к телефону на трюмо в прихожей. — Звони, — разрешает Рита из глубины. Костя вставляет телефонный провод в родное гнездо и крутит пронумерованный диск. — Игорь, это я, — обозначает он, когда тот конец провода оживает, — я у Риты. Останусь, наверное. Останусь? — Костя отгибается, чтобы Ритино разрешение снова получить. Рита, из кухни появляясь, кивает. — Ей тут помочь надо. — Ой, па, — морщится Игорь в соседнем дворе, — ну мог бы уже и не придумывать отговорки, чтобы у Риты остаться. — Поучи отца, — отзывается Костя, сам притом до сих пор испытывая неловкость. Будь Рита чужой — было бы проще. Но она своя, как для Кости, так и для Игоря. И совсем ещё не ясно, для кого из них двоих больше. — Можно тогда Игната? — Игорь начинает отцом крутить. — Всё равно ещё каникулы, а я один. — Так, — выдыхает Костя, собираясь запретить, но Рита появляется рядом, садясь на край трюмо. — Ну, па, — Игорь выкручивается наизнанку, — ты у Риты, я с Игнатом, всё честно. Обещаю, слово даю, на улице болтаться допоздна не будем, телевизор долго смотреть тоже, и ничего противозаконного делать тем более. Я тебе даже отчёты могу делать, хочешь? Хоть каждый час, — Игорь, конечно, загибает, но в борьбе за Игната все средства хороши, — ну, па. Рита, всё рядом слыша, Костю смягчает, беря его за свободную руку. — Ладно, — сдаётся Костя, — но чтоб без фокусов. — По фокусам у нас Рита, — расплывается от радости Игорь. — Игорь, — дёргает Костя, чтоб Игорь не расплывался, — вернётесь с улицы — позвони. И хитрить не вздумай, у меня везде агентура, быстро узнаю, если вышли обратно после звонка. — Ну, ладно-ладно, — Игорь едва сникает, в отцовских словах не сомневаясь — с него станется свои источники хоть кольцом вокруг их дома выстроить. — А в тир-то завтра пойдём? Завтра полнолуние, и у тебя выходной. — Знаю, — кивает Костя, — пойдём. — А Игната с собой можно? Костя шумно выдыхает, пальцами хочет сжать переносицу, но Рита их держит в своих, разминая. — Ладно уж, — Костя сдаётся окончательно. — Пусть приходят на завтрак, — предлагает Рита, немножко подслушивая, — вдвоём. А потом и в тир пойдёте. — Рита зовёт вас на завтрак, — предаёт Костя. — Ри-и-ита, — тянет Игорь, раздумывая, Ритино имя жуя жвачкой. — Мне папа со Львом вчера всего опять насовали, так что пусть он там ничего себе не думает, — говорит Рита, Игоря уже зная. — Тогда придём, — соглашается Игорь, тоже немножко подслушивая. — Ты меня понял, Игорь? — решает удостовериться Костя. — Да понял-понял, не дурак, — отмахивается Игорь, сдерживаясь от несерьёзного пританцовывания, — без фокусов и всё такое. Па, а теперь дай мне Риту, пожалуйста. — Привет, Рита, — говорит Игорь, когда Костя передаёт Рите трубку. — Привет, Игорёк, — улыбается Рита. — У тебя всё хорошо? — беспокоится Игорь. — Пока не решила. А почему ты спрашиваешь? — Рите становится интересно. — Просто, — жмёт Игорь плечами, — ты знаешь, у меня как-то так тянет весь день. — Где? — уточняет Рита. — В груди, — и Игорь грудь себе в доказательство растирает, хоть Рита того не видит, — под сердцем, наверное, не знаю. Ну, я и подумал. — А почему про меня подумал? — допытывается Рита. — Ой, Рита, — Игорь кривится, — ну сама же знаешь, почему. — Ничего со мной не случилось, Игорёк, — обещает ему Рита, — неведомая сила же, забыл? — Ну ладно, — успокаивается Игорь, — тогда мы завтра это, позвоним, как соберёмся. Ну, чтоб вы там с папой успели, это самое. Рита смеётся, откинув голову, а Костя жадными глазами скользит ей по вытянувшейся шее. — Чего он? — спрашивает Костя, когда Рита протягивает ему замолчавшую трубку. — Обещал позвонить утром, чтоб мы с тобой «успели, это самое», — цитирует Рита, всё ещё смеясь. — Ушлый, а, — беззлобно относится Костя, напротив Риты на корточки присаживаясь. — Ну что ты, Костя, — Рита гладит его по скрывшемуся шраму, — всё-таки хорошо, что Игорь смотрит на это всё положительно. Понимающе, я бы сказала. Прелесть же. Это всё по-прежнему оставалось тем, чем было там, в том дачном мире, который теперь остался позади. Рита этому рамок не чертила и не потому, что не могла. Рита все вожжи из рук своих отдала Косте, потому что у него и в самом деле путь. Костя об этом пока не знал. Костя с рамками как-то не торопился. — Чего у тебя случилось? — спрашивает вместо выставления ограничений Костя, ладони свои опуская Рите на бёдра под тонкой белой юбкой. — Мы все сегодня встречались с мамой, — выдыхает Рита, складки на юбке теребя. — И как? — Костя руки её быстро ловит, чтобы беспокойство забрать себе. — Есть хочешь? — вместо ответа Рита спрашивает. — Не дашь себя расспрашивать, пока не накормишь, как Баба Яга? — усмехается Костя. — Вот кстати, — Рита освобождает свой вечно указующий перст, — кормила она царевичей, чтобы приобщить их к царству мёртвых. И сама она была, это самое, покойницей. И, кстати, самой первой. — Господи, — тянет Костя, Ритой окончательно заразившись. — Так что, — Рита щёлкает языком, — хочешь или нет? — А ты со мной будешь? — Костя до странного перестал кичиться своей целостностью, единичностью, обнаруживая в себе тягу, тягу притом бесконечную, всё усиливающуюся. Хорошо ещё, что не вдруг — иначе бы это был совсем кошмар, значащий, что Костя сам себе неведом, сам себе неузнанный космос. — Ты как Лев, — Рита тоже усмехается, — до сих пор в нём это осталось. Нет-нет, да и спросит вот так, с надеждой, с уже заготовленной затаённой радостью, потому что ну как ему откажешь? Пойдём, посмотрим, что они мне там с папой вчера в лукошко Красной Шапочки насобирали. — Без картошки не то, — говорит Костя, глядя на ополовиненную куру в фольге. — Только тогда давай, пожалуйста, сам, — просит Рита, пальцем тыкая в клубни в нижнем ящике, — я, всё-таки, вся в белом. — Снимай, — говорит Костя, поведя плечами. — Кого это? — настораживается Рита. — Да кобуру снимай, — Костя поворачивается к ней спиной, ухмылку пряча в губах — белое она обязательно снимет потом. Рита освобождает его от отягчённой пистолетом портупеи, целует в загривок, высыпая ему на всё тело мурашки градом, и разрешает хозяйничать на кухне, сама усаживаясь в диванный угол кухонного гарнитура. Костя, как мужчина самостоятельный, заводит пластинку «Браво» — всё-таки, Рита с отцом были теми ещё любителями прошлых эпох, — засучивает рукава рубашки и принимается за чистку картошки. Рита смотрит за ним, как фильм на экране, сосредоточенно, неотрывно, вникая. Костя не удерживается от танцев — тело его всегда реагирует само. А потом он и вовсе тянет к себе Риту, пока чистые картофельные клубни кипят в кастрюле, и вдвоём они выписывают фигуры по кухне, Ритой задевая и стол, и ящики, и шкафы, а Костей — люстру, для равновесия. И солнце, предзакатное, льётся в раскрытые окна, где пузырится тюль — всё в Ритином мире было белым, так любила она этот цвет, пришедший с ней из её прежнего мира, и летом ещё пахнет, пусть само оно уже готовится к смерти, неспешно, обстоятельно, с выдумкой. Курица у Ярослава Михайловича оказывается как всегда сошедшей со страниц кулинарных книжек, но и Костина картошка не отстаёт. Всё-таки, по части этих корнеплодов он был тот ещё виртуоз. Рита ест без особой радости, снова все свои каноны предавая. После встречи с матерью ей ничего не хочется, как не хотелось и до, но она немножко себя пересиливает, потому что Костя всё ещё может глянуть на неё сурово, как на своих преступников на допросе. Рита ему по-прежнему кое-где поддаётся, но только так все партии и выигрывает. — Рассказывай, — велит Костя, устраиваясь в диванном углу кухонного гарнитура и принимая Риту на грудь. — В общем, представляешь, — говорит Рита, затылком ёрзая Косте по груди, — у нас со Львом теперь есть квартира. — Откуда? — удивляется Костя, руки свои у Риты на животе складывая. — Мама решила откупиться, — отвечает Рита без особой радости, — правда, она-то считает, что ис-. — Чего из? — Костя в недоумении склоняется. — Искупиться, — поясняет Рита, пальцами протекая у Кости по оголившимся на руках венам. — Этот её шишка что-то там покрутил, повертел и вручил нам со Львом аж трёхкомнатную — куда она нам? И прямо рядом со всем, что удивительно. И рядом с папой, и рядом со школой Льва, и рядом с моей больницей. И вот даже от тебя она равноудалена. Где-то он, всё-таки, пошушукался, чтоб такое достать. Связи, наверное, ещё не все сгнили. — Он тоже был? — спрашивает Костя. — Вручал мамиными руками, — говорит Рита. — А мама что? Рита жмёт плечами. — Мама такая же красивая, — рассказывает она, — ставит там в одном парижском театре свои пьесы. И эта её женщина-звукорежиссёр с ней. — Какая женщина-звукорежиссёр? — уточняет Костя. — А, это я не тебе рассказывала. Служила вместе с ней в театре ещё тогда, в моём детстве. Такая она, конечно, талантливая. Даже пластинку свою выпустила и мне передала, представляешь? Нарисовала на обложке нотный стан с нотами, чтобы я вспомнила, как они там все уживались, и подписала. Послушаем потом, что она там сочинила, — Рите только дай волю, и она уплывёт на собственных волнах — на любых волнах, чьих угодно, такая вот в ней была природа лодки и сущность флюгера. — С мамой что? — возвращает её Костя назад. — Она совсем не хотела забирать Льва, — оправдывает мать Рита, — это я со страху так её очернила, кошмар. У неё просто наконец-то хватило сил со Львом познакомиться. — А Лев? — Лев, — тянет Рита, и Костя слышит теплоту, — Лев это, — Рита запинается, взмахивая своими руками, — Лев. Костя коротко смеётся. — Чего смеёшься? — Рита задирает голову. — Это только кажется, что можно сказать «Лев это Лев», и всем всё сразу станет понятно, — цитирует Костя с вольными модификациями. Рита подозрительно щурится. — Лев что-то такое говорил? — она безошибочно угадывает слог брата. — Только про тебя, — кивает Костя. — Прелесть, — относится Рита с маленькой, короткой улыбкой, а потом продолжает, — в общем, мы с папой так страшно переживали, думали, он совсем не согласится идти с мамой на встречу. Но Лев, ты представляешь, всё-таки, пошёл. Спокойный такой, серьёзный. И в глаза ей посмотрел. Не обличающе, ни уничижающе, а как-то даже с жалостью, что его в её жизни не было. И я тогда маму очень поняла, наверное, по-настоящему. Даже не так. Я её почувствовала. Ей и самой было больно, что Лев в её сердце никак не влез. Знаешь, Костя, есть такие люди, для которых в сердце своём нужно готовить очень много места, а для иных — и вовсе сердце целиком. Так вот для Льва нужна как раз едва ли не половина, потому что Лев это лев, одна его лишь грива чего только стоит. А у мамы, представь, остался какой-то квадратик сердца, в который только эта ёлочная шишка и вместилась. Не сосновая даже, понимаешь? Ёлочная. Потому что папа ведь из её сердца никуда не делся — такие, как папа, вообще никогда и никуда из сердец не деваются, чьи бы сердца не занимали. А потом ещё я. Я-то ведь тоже не шахматную клетку занимаю, и даже не две. А потом театр, искусство, слово — и этому нужно место. И эта её гениальная женщина-звукорежиссёр. Нам и без того там тесно, а тут приходит Лев. Вот ей и пришлось выбирать — либо сердце целое, но постоянно теперь ноющее, либо разорванное насовсем. Я маму, конечно, пожалела. Даже извинилась перед ней за свою черноту. Она-то сразу поняла, каким Лев будет. Это мы с папой только сейчас прозрели. — А Ярослав Михалыч что? — Костя всё спрашивает, не забывая рассказанное на себя примерять. Не явно, конечно, чтобы не быть уличённым, но и удержаться не может. — Мама из его сердца тоже никуда не девалась, — говорит Рита, — просто была там всегда, как такая внутренняя сердечная оболочка, дополнительная. Она ему сердце изнутри выстилала, чтобы оно с течением жизни не твердело. Даже вот со своим уходом из его жизни она о сердце его заботилась. Так мама не давала папиному сердцу забыть про любовь. Не обязательно про любовь к ней — про любовь вообще. — Ты говорила, что-то у отца она всё равно вырвала, — напоминает Костя, такое запоминая всегда. — Это обязательно, — соглашается Рита, — но это не противоречит тому, что она что-то оставила. Когда что-то забираешь, нужно обязательно отдать, иначе весь порядок нарушится. Мама об этом хорошо осведомлена. — Лев говорил, она забрала твои кубки и медали по плаванью, — Костя снова напоминает. — Забрала, — кивает Рита, — но они не очень-то мне были нужны. И потом, забрала она их, чтобы не забирать себя. Мама, конечно, ушла, тут не поспоришь. Но мама осталась, понимаешь? Я могу о ней много что вспомнить, и при этом себя от неё не отделяя, могу много что рассказать, могу многим воспользоваться. И ещё она оставила мне слово. Все свои рукописи, пьесы, наброски — всё это она оставила мне, и не только на бумаге. Так что всю эту позолоту она забрала только для порядка, для видимости. — Выходит, у Льва она отняла мать, — делает выводы Костя, — а что тогда оставила взамен? — Неужели не догадаешься, Костя Гром? — Рита вскидывает голову. — Тебя? — догадывается Костя. — Меня, — соглашается Рита. — Я тогда, конечно, уже была достаточно взрослой, чтобы меня нельзя было никуда увезти по определению. Да и институт уже начался. Мама просто не стала меня тянуть, манить за собой. Соблюла порядок и уехала. — И даже не звонила вам сколько лет? — Костя принимается за подсчёт. — Представляешь, как ей было страшно? — Рита встаёт на защиту матери. — И больно тоже. Всё равно она вину за собой чувствует и передо мной, и перед папой, а перед Львом особенно. Всё-таки, это тяжело, признавать свои ошибки, нести ответственность, принимать последствия. А смотреть куда-то внутрь себя, где всё вот это спрятано, и спрятано притом годами — так вообще ужас охватывает. Так что. — Так что ты мать простила? — резюмирует Костя. — Получается, что так, — кивает Рита, — и Лев, кстати, тоже что-то понял. Даже родительницей её больше не зовёт. Правда, и мамой пока не зовёт. Но, может, это придёт со временем. Всё-таки, это хорошо, что она решилась на такое, приехала. Столько в ней мужества открылось на этот поступок. Господи, — и Рита вдруг прикладывает ладони к груди, громом поражённая, — я же, всё-таки, так на маму похожа. — Чем? — Костя убирает с Ритиных глаз косую волну выбившейся чёлки. — Я же ведь потому своё сердце бесключное так берегу, — поясняет она, сверкнув глазами, — представь, если я разрешу туда всем набиваться, а потом придёт кто-то в мою жизнь важный, а у меня вон, один квадратик останется. Господи, такое тогда это будет падение. — Для важных места есть всегда, — возражает Костя. Он же, всё-таки, себя для неё отыскал. — Как ты можешь знать, сколько важных придут в твою жизнь, а уж тем более — когда? — спрашивает Рита. — Такое, конечно, не всем даётся. Это дар такое знать. Меня вот им не наделили, поэтому я и сердце расходую экономно. А то вот не дай Бог случится, как с мамой — придёт ребёнок, а я перед ним сердце своё раз! — и захлопнула, потому что всё, мест нет. — И что ты выберешь тогда? — интересуется Костя, потому что и правда любопытно. Не только, что выберет Рита, но и что бы выбрал он. — Ой, Костя, — вздыхает Рита, — любишь ты всё такое сослагательное. — Это я-то сослагательное люблю? — удивляется Костя, в почти праведном гневе вскидывая брови. — Конечно, — не поддаётся его праведному гневу Рита, — всегда ты у меня такое спрашиваешь, где прячется это коварное «бы». Проверяешь меня, до сих пор меня проверяешь. А я тебе так и буду отвечать — не знаю, Костя Гром. Как я могу знать, если я ещё не в такой ситуации? — Ты можешь предположить, как поступишь, — предлагает Костя, — если ты знаешь себя. — Это что же, просчитать все ходы? — поддевает Рита. — А как иначе-то? — не понимает Костя. — Это всё, конечно, полезно — мыслить, это самое, аналитически. Но это всё попытка спастись, понимаешь? Попытка спастись от того исхода, который ты никогда не предусмотришь, или который тебе не понравится. А вслед за этим — спастись от какой-то боли, разочарования. Такие ситуации тебе для того и даются — чтобы себя получше узнать. — Персонально мне? — Костя Риту тоже поддевает. — Персонально всем нам, — поддевается Рита. — Жизнь вообще ничего общего с шахматами не имеет. Она вообще ни на что не похожа, как бы ты ни пытался найти ей какую-нибудь понятную аналогию. Жизнь надо просто жить и всё тут. — Что ж тебе тогда одиночества захотелось, раз всё так замечательно? — Костя зрит в корень. — Чтобы всё осмыслить, — отвечает Рита, — самой собой и с самой собой. Но с тобой тоже хорошо осмыслилось. Всё-таки, как же много жизни у нас забирает страх. Нам бы испугаться один раз и перешагнуть, а потом постоянно перешагивать, потому что раз уже смогли — вдруг и второй получится? Но нет. Живём в нём, пестуем, оправдываемся, им же прикрываемся. Так много мама упустила из-за своего страха, конечно, кошмар. — Страх, между прочим, создан для того, чтобы жизнь сохранить, — возражает Костя, — по теории эволюции. — Это если тебе что-то угрожает, — не поддаётся Рита, — а так. Неужели ты не слышал песню, Костя? — Какую именно? — Костя всегда нуждается в уточнениях, потому что дьявол кроется в деталях. — Там где страх, места нет любви, — Рита просто прочитывает, потому что петь никогда не умела. — Ну слышал, — кивает Костя. — Ну вот, — Рита тоже кивает. — Знают люди, о чём поют. — Но сама-то ты тоже боишься, — выводит Костя её на чистую воду, — что с тобой случится то же, что и с твоей матерью. — Я опасаюсь, — поправляет Рита. Костя звучно смеётся, и к Рите приходит то самое немыслимое счастье, о котором она тогда говорила. Разливается по всему телу и плещется за край. — Ты как Игорь, — сравнивает Костя, отсмеявшись. — Ушлая? — щурится Рита. — Ушлая, — подтверждает Костя. — Ну, мы же с Луны, всё-таки, — улыбается Рита, на груди у Кости шипя и ёрзая. — Ну чего ты извозилась вся? — спрашивает Костя, всё ближе Риту к себе прижимая. — Да как-то волосы сегодня собрала неудачно, — жалуется Рита, заводя руку за голову, к пришпиленным к затылку волосам. — Давай, — предлагает Костя, одну руку освобождая и принимаясь вытаскивать из Ритиных волос шпильки, приговаривая, — господи, у тебя тут арсенал холодного оружия, куда столько? — Чтоб на весь день хватило, — отзывается Рита, чувствуя, как натяжение в голове спадает. Костя кладёт последнюю шпильку на стол и пальцами аккуратно Рите ноющий затылок разминает. — Дикий Костя Гром в неволе, — тихо смеётся Рита себе под нос. — Костя Гром в неволе не живёт, — ворчит Костя, Рите загривок несильно прикусывая, чтоб знала. Рита в ответ только громче смеётся. — И не размножается? — запрокидывает голову Рита. Пришедшее счастье из глаз никуда не девается. — И не размножается, — подтверждает Костя, ладонью её лицо обхватывая и наконец в этот вечер целуя. — Что говорит Минздрав про секс после еды? — спрашивает Костя Рите прямо в губы, на мгновение оторвавшись. Рита пальцами цепляется за Костино запястье и опалённые губы облизывает. — Минздрав, конечно, секс после еды не запрещает, — отвечает она, — только если не прям уж сразу после. Физические нагрузки, всё-таки. Костя выворачивает правую руку, чтобы взглянуть на циферблат. — Мы достаточно подождали, — резюмирует Костя, Рите сказать ничего не позволяя. Костя занимает её поцелуем, пока правая рука его скользит под вырез блузки, чтоб коснуться голого плеча, ещё горячего и летнего. Костя плечо Ритино сжимает с одной единственной тонкой бретелью неизменной шёлковой сорочки и бретель эту пальцами сначала оттягивает, а потом вниз спускает, пока Рита, не сдержавшись, едва прикусывает ему нижнюю губу. Сегодня Костя решает держаться и не быть диким. Рита сегодня совсем не на этой волне, хотя и развеселилась. Костя руку возвращает и принимается за пуговицы блузки. Губы уже ноют, но ноют приятно, с пульсацией, отзывчиво. Рита вся затекает и выползает из-за стола, с Костей рук не разрывая. Спальня её оказывается совсем рядом, так, что далеко идти не приходится. Костя и сам не знает, откуда в нём взялась такая нежность. Её в нём, кажется, никогда не было. Рита бы сказала, что нежности Кости не выдали, но в этом-то и был весь фокус — Рита бы такого никогда не сказала. Костя с нежностью всегда граничил. Он оставлял на Рите следы — маленькие, незаметные, но весомые, как Игоревы наказания. То был знак обладания — Косте нравилось Ритой обладать. Рита ему это пока ещё позволяла. К тому же, на ней всё и правда быстро заживало — видимо, то был подарок её неведомой силы. Косте такая телесная близость сносила крышу, как какому-то пацану, только до близости этой дорвавшемуся. Костя отрицал очевидный факт — по сути своей, так оно и было. Секс с Ритой был похож на бесконечный разговор, только рты их были заняты не словами, а друг другом. В Косте говорило что-то другое, на пике наслаждения — кричало и пело. Костя не знал, что это, но каждый раз хотел услышать это внутри себя так же сильно, как и Риту, внутри которой был он. Костя почти впадал от этого в зависимость, и тянуло его это по разным сторонам. Страх в эту зависимость попасть вонзал свои зубы в желание там оказаться. Так рождался в Косте бесконечный уроборос, в центре которого была Рита. Что с этим делать, Костя не знал. Но хорошо знал, что делать с Ритой. Целовать в шею, спускаясь вниз, к плечам-ключицам-ярёмной-впадине, опускаться на грудь-живот-бёдра, бёдра эти обязательно поддерживать-приподнимать. Гладить всё тело, всю кожу, все кости. Отдавать ей всё, что можно только отдать, чтобы она, принимая, взрывалась сверхновой, рождая очередной новый мир. Но главнее всего — видеть в ней не только тело, не только женщину. Видеть не теми двумя глазами, которые так легко считал в детстве Игорь — видеть глазами внутренними, которые никто и никогда не будет в силах сосчитать. Костя выходит из душа с полотенцем на бёдрах, а Рита обнаруживается в постели с толстым фотоальбомом и фотографиями. — Это что? — спрашивает Костя, устраиваясь рядом на животе. — Мама передала свои фотографии, — говорит Рита, показывая Косте разноцветный веер, — и попросила ей передать наши. Мне захотелось выбрать сейчас. Поставишь пластинку её женщины-режиссёра? Там, рядом с проигрывателем положила. Костя целует её в плечо — и откуда только он продолжает это из себя доставать? — и идёт ставить пластинку. Рита начинает с начала, где она снова маленькая, а мама опять сильнее всех в мире. — Это и есть твоя мать? — спрашивает Костя, возвращаясь. — Красивая, правда? — спрашивает Рита, подтягивая лямку сорочки — Костя иногда просил оставаться в ней. — Ты правда на неё похожа, — сравнивает Костя. — Как её зовут-то хоть? — Фаина, — говорит Рита, — и имя у неё тоже такое, красивое. У неё и в пьесах так героинь зовут. Или Фаина, или Маргарита. Или совсем как-нибудь вычурно. В общем, как угодно, только бы не как-то по-обычному. А жену твою как зовут? — А причём тут моя бывшая жена? — Костя становится недовольным. — Ты никогда не зовёшь её по имени, будто её имя — не имя, а игла, — Рита жмёт плечами. Бретель с плеча спадает, и Рита тянет её наверх. Костя тянет её вниз. — Ты не поверишь, — вздыхает Костя, переворачиваясь на спину. — Рита? — понимающе спрашивает Рита, глядя на него сверху. — Жанна, — отвечает Костя. — Ой, боже, — относится Рита. — А всё-таки, — говорит Костя, — что там у тебя с первой любовью? Только не юли. Всё равно ведь не сходится, если любовь у тебя такая уж неотвратимая. — И как тебе только не стыдно, Костя Гром, — кривится Рита, — носить столько пренебрежения в голосе. — Не юли, сказал, — стоит на своём Костя, сжимая ладонью её шёлковый бок. Рита за его запястье хватается и вздыхает. — Был у там у меня один, ещё в институте, — всё-таки рассказывает она, — и я вот как кошка в него влюбилась, такой кошмар был. По земле не ходила — летала. Мамы нет, рассказать некому — плакалась Жанне. Но он тоже, знаешь, стороной меня не обходил. Всё у нас ним было — и свидания, и секс, и роман. Но роман страшный какой-то, не питательный, только удручающий. А потом он из института ушёл, потому что сердце его оказалось к такому не приспособленным — оно вообще у него было каменным, не приспособленным ни к чему. Я таких жалею, конечно, но рядом с собой держать отказываюсь — такой каменной болезнью очень быстро заражаешься. — И обязательно умираешь, — подсказывает Костя, по ладони её пальцами проходясь. — Обязательно, Костя, — кивает Рита, — без любви всегда умираешь, хотя чаще всего просто не живёшь так, как жить полагается. — По всему получается, ты этого с каменным сердцем ещё любишь, — Костя сегодня только и делает, что выводы. — Не получается, — отказывается Рита, — я, Маргарита Добровольская, главная медицинская сестра в городской больнице, его не люблю. Его люблю я, Маргарита Добровольская, студентка второго курса мединститута. Чувствуешь разницу, Костя Гром? — Я чувствую, что ты юлишь, — отзывается Костя. — Господи, — бессильно вздыхает Рита, падая Косте на грудь. — Вот ты сейчас не любишь свою бывшую жену. Но ты, Костя Гром, молодой человек двадцати двух лет любишь. Это всё не проходит, как нам кажется. Прошлое — оно не где-то там, у нас за спиной. Оно одновременно с нами. И будущее, кстати, тоже. Получается, что ты сейчас любишь свою бывшую жену, и вместе с тем нет. А в будущем ты любишь свою будущую жену, понимаешь? И всё одновременно, сразу. Так и у меня. Ты ведь всё это понимаешь, Костя, понимаешь сердцем, шрамом своим на груди, а пытаешься понять головой. Голова должна решать не больше сердца, понимаешь? Костя из-под Риты выбирается и нависает сверху, потому что шрамом своим на самом деле много что понимает. Тем шрамом, о котором откуда-то знает Лена. — Ты столько лет всё пытаешься мне что-то втолковать, — Костя гладит Риту большим пальцем по лбу, ладонь опуская на голову, — и не отступаешь. Вообще никогда. Только гнёшь и гнёшь свою линию. Почему? — Потому что меня уполномочили, — отвечает Рита, — привести тебя к себе. И вот поэтому я гну твою линию, а не свою. Я должна привести тебя к обратной стороне воина и научить тебя жить земледельца, не разделяя обе эти ипостаси совсем ничем. Конечно, не именно я должна научить — всё-таки, я женщина. Но кое-что я могу тебе показать. И кое-кого тоже. Так что, это такая вот моя миссия. И пока мы с тобой хорошо идём. — А меня спросить, нужно мне это или нет, тебя не уполномочили? — к Косте подступает серьёзность, но гладить Риту он не перестаёт. — Ты меня впустил, — отвечает Рита, — и тогда, ночью, и после этого. Ты дал своё согласие, Костя, значит, тебе это нужно. Твоей душе это нужно. Твоя душа это знает, и она говорит с тобой. Та самая, невидимая, непонимаемая, она бьётся в тебе, к тебе, чтобы ты её услышал. Я просто, это самое, подкручиваю ей громкость. Костя от Риты отстраняется и садится на край кровати. Пластинка Ритиной женщины-звукорежиссёра всё крутится, разливая что-то поистине гениальное, просачивающееся до самого дна. Как Рита. Мог ли он её не впускать с её блестящими проникающими способностями? Мог, конечно мог. Но она просочилась в щель в последний момент, когда Костя уже для себя всё решил, когда дверь почти захлопнул. Просочилась, подгадав, а он и не заметил. Не заметил ли? — И куда ты меня ведёшь? — спрашивает Костя, локти в колени упирая. — К новой семье? К новой жене? Как ты можешь меня вести, если я сам не знаю, где я? — Я знаю, кто может указать тебе путь, — говорит Рита, обнимая его за плечи со спины. — Они тоже носят шрамы, но их научили их исцелять. Все мы из клана раненых, Костя, и мужчины, и женщины. Нет на свете ни одного чистого человека, потому что здесь мы люди, этим мы обусловлены. Я для тебя просто, это самое, толчок, импульс. Зеркало, если хочешь. Ты вот на меня переносишь жену там, маму, и вот взаимодействуешь со мной, исходя из них. А так меня обуславливать нельзя, я же, всё-таки, не они. Я другая, и отношусь к тебе по-другому. Да, я, конечно, могу уйти — все уходят, ты ведь знаешь. И тебе, конечно же, будет больно в какой-то мере. Но это не значит, что подпускать меня совсем нельзя. Сколько раз тебя подстреливали, резали на твоей работе — но ты всё равно туда идёшь. — Это другое, — мрачно отзывается Костя, — для этого придумали бинты, мази и остальное. Ты лучше меня в таком разбираешься. — Это правда, — соглашается Рита, — как и в душе. Не в твоей душе конкретно, конечно, а в общем. Поэтому я хочу сказать, что от каждой раны есть своё лекарство. Надо только найти знающего человека, который поможет тебе исцелиться, который научит тебя жить по середине, а не по краям. Нужно только твоё желание и согласие. — Хочешь сказать, что я в какой-то степени инвалид? — Костя голову к Рите поворачивает, всё ещё позволяя ей обнимать его плечи. — Ой, Костя, — вздыхает она, — ну что ты. Ты сын воинственного Марса, который специально покрывается шрамами, чтобы избежать боли. Знаешь, когда мы не чувствуем боли? — Когда мертвы, — отвечает Костя. — Когда мертвы, — эхом отзывается Рита. Костя молчит, потому что сказать ему нечего. По существу — абсолютная пустота, а в целом целый рой бесполезных, бессмысленных слов. Тем самым шрамом Костя понимает, куда Рита клонит. Понимает зажившей частью, которая худо-бедно справилась. Но частью раненой бунтует. — Игорь, кстати, тоже твоё зеркало, — Рита всё-таки достаёт припрятанный туз, — и ещё губка. Ты носишь в себе всё, что носил твой отец, и передаёшь это Игорю. Но не всё это ему действительно нужно. Представь, он вырастает мужчиной — настоящим мужиком, как ты хотел, и живёт точно такую же жизнь, как и ты, живёт только одну свою грань, когда у него их сотня сотен. А хуже того — представь, что ты этого никогда не увидишь. У тебя, всё-таки, страшно опасная профессия, а ты ещё и на рожон частенько лезешь. Что тогда случится с Игорем? — Ну, ты-то у него останешься, — Костя тоже тузы по рукавам умеет прятать. — Но растёт-то он по образу и подобию отца, — Рита карту бьёт. — Даже если на твоё место, допустим, встанет Федя, он всё равно будет оглядываться на тебя. Костя молча смотрит на сложенные навесу руки. Его собственный отец умер, уступив место своему сослуживцу, надёжному, конечно, товарищу. Он, конечно, тоже стал Косте отцом, но с его родным никогда не сможет сравниться, пусть помнит он его смутно. Так по чьим же стопам он сейчас идёт? Чью конкретно жизнь живёт? Свою, или срисованную, скопированную, подсмотренную? Костя не знал и до сих пор не знает. Но теперь, наверное, станет задаваться вопросом. — Ты только не ускользай, Костя, — шепчет Рита ему в висок, — у тебя, всё-таки, путь. Ты на него уже встал. Можно сделать шаг. Только не из страха — за Игоря, например, а из любви. К тому же Игорю, например. Костя находит Ритину ладонь на своих плечах, сосредоточенно расправляет ей пальцы, а потом прижимает её к своему шраму на груди. — Куда шагать? — и спрашивает серьёзно, глядя в глаза. — Ты не поверишь, но в лес, — мягко улыбается Рита, чтобы не спугнуть, — за старейшиной. — А после старейшины к нам с Игорьком переедешь? — Костя внезапно для себя делает шаг второй. — Ой, Костя, — Рита прижимается к нему лбом, — я не вынесу вашей ванны на кухне. Может, лучше вы ко мне? Туда, в подаренную мамой. — Ну, нет уж, — упрямится Костя, — нам и в нашей неплохо. — Но что-то, всё-таки, надо сделать с ванной, — говорит Рита, — и с ремонтом тоже. И Игорю надо как-то пространство отгородить, взрослеет же. — Ладно, я подумаю над ремонтом, — сдаётся Костя, — и над ванной, и над пространством. Переедешь? — Тогда и я подумаю, Костя Гром.