Странные танцы

Рита открывает дверь Костиной квартиры своими ключами и обнаруживает в прихожей целый цыганский табор из своего отца, Льва и даже Игната. — Ой, боже, — говорит она вместо приветствия, валясь с ног. — Здравствуй, Риточка, — улыбается Ярослав Михайлович, тут же сбивая её себе под крыло. — Как твоё сегодняшнее дежурство? Благополучно? — Матушка Гром, — приветственно кивает Игнат настоящим жуком с блестящим перламутровым панцирем. — Привет, Рита, — Лев целует прижавшуюся к отцу сестру в щёку. Засыпанной приветствиями Рите приходится сосредоточиться, чтобы никого не обделить. — Привет, пап, — строчит Рита по очереди, — дежурство было сплошным кошмаром, так тяжело мне стало вдруг всё это выдерживать, конечно, — очередь Ярослава Михайловича заканчивается и настаёт Игнатова, — ой, Игнат, ну что ты, — Рита машет рукой, — я же, всё-таки, никакая не матушка и никакой не Гром. Я Рита, так меня и зови. — Ну, вы ж мне, всё-таки, не подружка, чтоб я в вас тыкал, — вертится Игнат, довольный, что его во всю эту эпопею с утренним зоопарком тоже записали, — давайте хоть выкать буду, да? «Тётя» ж вам тоже чем-то не угодила. Хотя, если честно, «тётя» с вами ну вообще не вяжется. — Ну, выкай, — разрешает Рита и, наконец, тянется ко Льву. — Как там говорят англичане, Игорёня Гром, когда заключают выгодную сделку? — оборачивается Игнат в зашторенную звенящей занавеской комнату Игоря. — Сортед, — отзывается Игорь, красиво «ар» глотая, а «о» вместо неё растягивая, и сопит от до сих пор безуспешных поисков. — Сортед, — повторяет Игнат деловым купцом, букву «эр» оставляя, и притом исконно русской. — Игорь, сколько можно? — возмущается Костя, в прихожую направляясь, сам уже весь для работы собранный. — Чего ты ищешь там пол-утра, тебя ждут все. — Ну, па, — отмахивается Игорь, перебирая творческий беспорядок в комнате. — Устала? — Костя снимает у Риты с плеча так и не полегчавшую сумку, подставляет ей под губы шрам, а потом целует её сам. — Устала, — кивает Рита, от отца не отрываясь. — Что же вы, Костя, — говорит Ярослав Михайлович, — не поставите Риточке стул в прихожей? У нас до сих пор стоит, с самого её детства. Она всегда, когда домой возвращалась, обязательно присаживалась, чтобы переключиться с мира улицы на мир дома. И себя уличную обязательно оставляла на спинке стула, чтобы потом при выходе снова надеть. — А чего не сказала? — Костя Риту спрашивает-упрекает. Рита только жмёт плечами. — Представляешь, я такого даже про себя не знала, — оправдывается она, — в той квартире-то я себе машинально поставила, по привычке. И садилась, кстати, тоже по привычке, чтоб дух после лестницы перевести. А тут такое. Костя качает головой и выносит Рите из комнаты стул — уж чего-чего, а стульев у них был ворох, как и одежды, которая на стулья эти складировалась, потому что до шкафа идти было почти всегда лень. В шкафу теперь обитала только Рита, не спеша разворачивающая кампанию по приманке туда и Кости с Игорем, чтоб квартира их совсем уж не отдавала обломовщиной пополам с маниловщиной. Рита на стул опускается, и ей как-то сразу становится легче. Видимо, уличная и рабочая она сползают с плеч, перебираясь на спинку стула, чтобы ждать там своего часа. — Ярослав Михалыч, — говорит Костя, к Ритиному отцу с раскрытым бумажником подходя. — Костя, что вы, — Ярослав Михайлович отказывается сразу, — можете не волноваться, Игорь ничем не будет обделён. Всё-таки, я главный зачинщик мероприятия, главное ответственное лицо, стало быть, и заботы все на мне. Денег не приму, можете не стараться. Если вам так угодно, можете обеспечить ими собственно Игоря. — Благородный вы, конечно, человек, — вздыхает Костя с улыбкой, — Игорь! — Да всё-всё, — ворчит Игорь, раздвигая занавеску из бусин вместо двери в комнату, — полароид искал. — Зачем тебе там полароид? — спрашивает Костя. — Медведя тебе сниму, — отзывается Игорь, нахлобучивая на буйную голову кепку от солнца, потому что августовская жара даже в конце месяца была угрожающей, — белого. Дед Слав, а есть там зайцы? — Если я не ошибаюсь, Игорь, должны у них быть зайцы-беляки, — припоминает Ярослав Михайлович. — Класс, — отзывается Игорь, обуваясь. — На, чтоб не сидел на шее у деда Славы, — Костя протягивает Игорю пару разноцветных купюр. — Ой, Костя, ну что вы, в самом деле, — только отмахивается Ярослав Михайлович. — Ну что, все готовы? Тогда пойдёмте, не будем терять времени, у нас с вами такая богатая программа! Лев выходит первым, осевшую сестру на прощание поцеловав. Игнат Рите почтительно кивает, явно паясничая, но паясничая не со зла — всё-таки, на чужие границы и колючие заборы у него уже был нюх. — Рита, — останавливается рядом с Ритой Игорь, — а я какой заяц? Беляк? — Ты заяц лунный, — улыбается ему Рита. — Будем говорить по-французски, когда я вернусь? — спрашивает он, поправляя полароид на шее. По-французски, на самом деле, говорила только Рита, а Игорь валял дурака, рисуя себе тонкие завитые усики и надевая её красный берет, поддерживая разговор на французском вымышленном, в котором буквы можно было сочетать как угодно, складывать их в смешные слова, а смешные слова ставить сплошь и рядом, чтоб не предложение получалось, а один только хохот. Игорь Ритиному переезду радовался до щекотки в горле, до фейерверков в теле, до такого сладкого изнеможения, что говорить было невозможно. Во-первых, в доме их стало в разы меньше одиночества, но в разы больше вещей. Во-вторых, у отца наконец-то появились законные, положенные всем выходные, которые надо проводить дома, в отдыхе и расслаблении, а не в пене и в мыле в очередном дворе-колодце в очередной погоне за очередным преступником. И не потому, что всякие там генералы для Кости расщедрились — это Костя, наконец, расщедрился на свободное время Игорю. Ему будто бы больше нечего было искать там, за стенами их квартиры, в большом внешнем мире. Ему будто бы больше не за кем было гнаться. Но вот погоня за ним самим, увы, прекращаться не собиралась, а только набирала и набирала обороты. — Будем, — обещает Рита, кончиком пальца мазнув Игорю в кратер ветрянки на щеке. — Ну всё, пока! — машет он Рите и отцу сразу. — За полароидом своим следи! — наставляет Костя ему в спину. Игорево «ладно» тонет в лестничном пролёте. — Спасибо вам, Ярослав Михалыч, что Игоря с собой берёте. И Игната его тоже, может, наберутся у вас побольше, чем на улице. — Всегда пожалуйста, Костя, — радушно улыбается Ритин отец и оборачивается к Рите, — в субботу у нас с тобой Кунсткамера, ты помнишь? — Ну как же можно о таком забыть, пап? — искренне удивляется Рита. — У меня там будет одна лекция до четверти двенадцатого, и сразу же после можем выдвигаться. Ну, всё, хорошо тебе отдохнуть, дочка, а вам, Костя, доброго дня и лёгкой работы! Костя закрывает за всеми сразу дверь и лбом к полотну прислоняется, прикрывая глаза. — Измучили тебя с самого утра? — спрашивает Рита, беря Костю за свободную руку, измученная не меньше. Костя от двери не отрывается, только взгляд опускает на Риту. Он ещё не избрал тактику, не прочертил линию поведения, да и решения окончательного не принял, а потому приходится смотреть на Ритины пальцы внимательно, как на самые ценные улики в самом запутанном деле за всю его карьеру. — Да нет, — жмёт плечами Костя, пальцы свои выпутывая, и рука Ритина хватает пустоту. — Чай будешь? — А ты не опоздаешь? — щурится Рита, вдруг замечая вернувшееся расстояние. Крохотное, какое-то всё сплошь из песчинок, но именно такие размеры всё обычно портят. Соринка в глазу, например, делает взгляд на мир почти невозможным, и только отдельные личности, настоящие виртуозы, умеют её не замечать. — Нет, — отзывается Костя, на работу не опаздывавший никогда, разве что с неё. — Будешь или я пошёл? — Буду, — говорит Рита, сегодня сама разуваясь и оставляя босоножки как положено: один по стойке, другой лёжа. — Я бы даже позавтракала, представляешь? — С чего вдруг? — Костя останавливается. — Никогда не завтракаешь после ночных, только в душ и сразу спать. Потому что диван ещё не собран, ещё тёплый после Кости, и можно лечь на его подушку, на его место, а потом перекатиться в самый центр и спать стрелочкой компаса головой на север. Но больше всего Рита торопилась домой в Костины выходные, потому что в постели её ждал уже сам Костя, горячий, сонный, мягкий, растрёпанный, вызывающий у Риты особую щекотку в животе. Костя её правда ждал, во сне и сквозь него, всегда слышал ключ в замке, шорох в прихожей, удар от столкновения с грушей, шум воды, а потом уже слышал Ритин запах у себя на груди, и утро сразу по определению становилось добрым, когда грудь от Ритиной головы тяжелела. — Ночь была какой-то страшной, — объясняет Рита, — даже присесть почти не удалось. — Ну понятно, — кивает Костя. — В какую тебе? Он уходит в комнату, походя врезаясь кулаком в грушу из потолка. Рита перед входом замирает, Косте в спину глядя. Спину хмурую, накрученную-навьюченную, опять «Герникой». — В фарфоровую, — отвечает Рита, внутрь заступая медленно, по минному полю, потому что сегодня всё в этой квартире не так, стало не так. Пока табор толпился в прихожей, всё было как всегда, и Костя был, как всегда: снимет сумку, даст спрятать под губами шрам, разве что сам поцеловал суховато, но так было заведено при глазах чужих — сладкое вино они пили только наедине. А потом дверь закрылась, и будто бы домашний Костя ускользнул в щель вместо уличного-рабочего. — С трещиной на дне. — Это не трещина, — отбивается Костя машинально, — это узор. — Обязательно, Костя Гром, — отзывается Рита, у трюмо вынимая шпильки из чугунной головы. — Тебе вчера полвечера названивал какой-то мужик, — сообщает Костя до того мрачно, что Рита ёжится. — Какой именно? — уточняет Рита, по полу ступая неслышно. Босые ноги начинают застывать. — А у тебя их много? — Костя грохает чайником по плите. — Ой, боже, — тянет Рита, прижимаясь к проёму рядом с холодильником, — это что же, скандал на почве ревности? Так у вас мотивы оформляются? — Не юли, — велит Костя, с залитого солнцем подоконника снимая розовый мясистый помидор. — Ты мне скажи хоть, что за мужчина звонил, — просит Рита, — тогда я смогу и не юлить. — Назвался Константином, — Костя берётся за наточенный нож, — будто имени другого нет. — А Золотарёвым, случайно, не назывался? — догадывается Рита. — Случайно не назывался, — Костя сочится ядом, — назвался специально. — Ой, Костя, — вздыхает Рита, — ну это же мой хирург из больницы. — Твой хирург? — Костя вкладывает в притяжательное такой вес, что притяжательное стремительно оттягивает его к полу. — Да, — кивает Рита, — мой хирург из моего хирургического отделения. Но не такой мой, как тебе сейчас хочется думать. Он что-то просил передать? — Я ему в секретари не нанимался, — Костя разрезает помидор пополам, глубоко проходясь по дереву доски. Рита только и может, что вздохнуть. Она подходит к Косте ближе, опускает ладони ему на запястья и останавливает их, прижав. — Ты из-за этого так со мной холоден? — спрашивает Рита, заглядывая Косте в глаза. Костя хочет вырваться, но так же сильно хочет остаться. Он злится, а потому злится ещё сильнее — скатился до ревности к какому-то абстрактному, эфемерному хирургу, которого наверняка смеха ради назвали подобно ему. — Откуда он знает этот номер? — спрашивает Костя, над Ритой волей-неволей нависая, но не просто тучей, а целым грозовым небом, и не спасительным булгаковским, тем, что в конце романа, а по-настоящему грозным, как тот самый царь. — Ну твои ведь коллеги тоже знают этот номер, — возражает Рита, — и звонят по нему. Я ведь, всё-таки, тоже должна быть доступной. Может случиться какая-нибудь масштабная авария на дороге, крушение моста, теракт — я ведь попадаю под общую мобилизацию в таких случаях. И вообще, на связи, всё-таки, нужно оставаться. Ну что ты так завёлся, честное слово? Ты же всё про меня давно знаешь, и до сих пор сомневаешься? Костя стал сомневаться во всём, как будто сомнения его никогда не оставляли, только заснули на время, чтобы проснуться обязательно в час неподходящий и напомнить о себе. Не в Рите, конечно, но в вещах эфемерных. В правильности, в готовности, в нужности, в своевременности. — Ладно, проехали, — заминает Костя, от Ритиных рук освобождаясь и уходя к раковине, потому что отдалиться как-то было нужно. — Сколько раз говорил тебе стирать помаду? — раздражение никуда не девается, только ищет щели, ищет повод. — Не стираешь — мой сразу, не оставляй в раковине. Костя смотрит на следы Ритиных губ на чашке у металлического кружка слива. Рита смотрит на сгорбленного него. Она сходит с места, подходит осторожно, как к зверю, опускает этому зверю губы на загривок, мягко и легко. Сопротивления не встретив, Рита складывает руки у Кости на животе. — Я вчера страшно опаздывала, — говорит Рита, — а чай допить не успела. Извини. Рита прижимается к нему щекой, глядя в блестящее от солнца окно. Костя тяжело вздыхает. Он внутри весь клокочет и никак не может уняться, потому что не понимает, почему земля его внутренняя расходится, выпуская из недр тягучую, раскалённую магму. Костя накрывает Ритины ладони своими, повинно склонив голову. Винился он, само собой, перед Ритой, имплицитно — ещё и перед Игорем. Костя, набрав побольше воздуха в грудь, Ритины ладони разрывает и обходит её, опускаясь на бортик ванны. — Мне кажется, мы поторопились, — выдаёт Костя, выплёвывает, исторгает, избавляется, но участь себе по сути своей не облегчает, — с переездом и вообще. Рита к нему оборачивается. Кипит? Ярится? Взрывается? Костя ничего из этого не видит, только разочарование, и это больно бьёт его по глазам. Рита, взмахнув руками, бессильно их опускает, чтобы опереться. Правая находит под собой шкафчик с посудой, а ладонь её находит чистый нож, в подставку не убранный, лежащий опасно, кое-как. Ножи у Кости в доме всегда были остро заточены. Рита только прикрывает глаза, сжимает кулак и поворачивается к раковине, пуская воду. Костя видит, как в ту самую чашку течёт разбавленная водой кровь. Он на ноги поднимается рывком и быстро приносит Рите аптечку — самую настоящую, с кучей всего внутри, которая появилась здесь вместе с Ритой. — Что нужно? — Костя рядом аптечку открывает и ждёт инструкций. — Бинт сложи в несколько раз и промокни перекисью, — бесцветно велит Рита, держа ладонь под холодной струёй воды. Пальцы скоро начнут неметь, как уже онемели на ногах. Костя сначала протягивает ей сложенный бинт, чтобы промокнуть воду, потом отдаёт бинт в перекиси и смотрит на неё неотрывно, с лица на руки соскальзывая. — Ещё раз сложи для повязки, — говорит Рита, разглядывая алую полосу на ладони, пересёкшую все линии для хиромантов. Она прячет её под многослойным белым прямоугольником, пока ладонь всю щиплет. — Бинт. — Повернись ко мне, — просит-велит Костя, бинт из рук не выпуская уже добрую минуту. Рита протягивает Косте ладонь, и он её аккуратно бинтует, глядя не на поле работы, а ища Ритины глаза. Но Рита глаз ему не отдаёт. Тоже злится, Костя видит её поджатые губы. — Почему тебе так кажется? — наконец спрашивает Рита, когда повязку венчает вполне себе приличный бант. Костя закрывает аптечку, Риту обходит и злосчастный нож кидает в раковину. Он садится на табурет между плитой и шкафом, локти в колени упирает, а напряжённые пальцы меж собой сплетает. — Я очень долго жил один, Рита, — говорит Костя, а слова каменьями на пол грохают. — И я не имею ввиду Игоря. С ним уживаться не приходится. — Тебе тяжело уживаться со мной? — Рита большим пальцем левой руки гладит бинт на правой. Костя не знает, что ей сказать. Быт его не пугал — это был просто быт, чего они с Ритой только в этом быту за столько лет не проходили, в конце концов. Его пугало, как быстро Рита на задний план отодвинула мир внешний, и работу его тоже отодвинула. А у Кости была самим собой определённая миссия — мир сделать лучше. В этой миссии он всегда утопал, а теперь приходилось тонуть в чём-то другом. В ком-то другом. С бывшей женой такого не было. Тяга такой бешеной Косте не казалась. Но и он тогда был Костей двадцати двух лет, а шрамов на теле его было, собственно, не больше двух. Ко всему прочему, у Кости теперь стало меньше друзей. Друга-Риты Костя больше рядом с собой не находил. Он и не понимал, как так вышло: на дачу к Феде они с Ритой ехали друзьями, а возвращались оттуда уже не ими. Но кем, Костя не определял. Единственное, что было действительно верным, верным при любых переменных, абсолютно правильным — они с Ритой были близкими друг другу людьми. Кто кому больше — никто не спрашивал, потому что неверные вопросы рождают неверные ответы. Косте предстояло теперь степень близости определить, потому что появилась Рита-любящая-женщина. Появилась Рита-любимая-женщина. Появилась ли? Костя задумывался, а потом качал головой. Никогда Рита-любимая-женщина не появлялась, потому что прав был Игорь — она была всегда. Но теперь это накладывало новые условия, новые условности, новые обязательства, новые ощущения — всё новое, в которое Косте нужно было идти, а ещё идти надо было в этот тёмный неизведанный лес. Да и Рита, как оказалось, квадратный сантиметр этого леса в себе всё-таки носила, потому что теперь открывалась её новая грань. И чем ближе Рита подходила, тем прозорливей она становилась. Костя изо всех сил старался не сворачиваться клубком, выставляя иголки — это же Рита, в конце концов, как можно её бояться? Но Рита была не только Ритой. Рита ещё была чем-то внутренним, куда Костя смотреть отказывался, потому что было чревато. — Я, — протягивает Костя и обрывается, шумно и измученно выдыхая, — не знаю. Не надо было начинать сейчас. У меня работа, а ты устала. — Но мы уже начали, Костя, — Рита не даёт ему передышки, — так что, всё-таки, нужно закончить. — Что конкретно закончить? — у Кости в животе ворочаются огромные огненные гады. Если Рита имеет ввиду это всё, то облегчение ему это принесёт только целиком. Его шрамы, его исцелённая плоть явно не будет рада, но вот то раненое, что она прятала, возликует. Что может быть лучше давно знакомой дороги, пути, колеи? Где нет других, где нет неизведанного, где нет ничего из мира иного, что могло принести бы страх. — Разговор, конечно, — отвечает Рита. — Дело, всё-таки, совсем не в быту. Верно, Костя? — Не в быту, — соглашается Костя, — но хирург твой, — он наставляет на Риту обличающие два сложенных пальца. — Он просто помог тебе высвободить то, что давно в тебе томилось, — жмёт плечами Рита, — но я скажу тебе снова, Костя Гром — я влюбляюсь. Неотвратимо. — Кого получше найти не могла? — спрашивает Костя сочувственно. — Я своему сердцу никогда худшего не предлагаю, — отзывается Рита, — не забывай, я ради него стала очень избирательной. Так что. Рита языком не щёлкает. Только ждёт, что же Костя сделает дальше. Ускользнёт или всё-таки выплывет? — Не надо нам было черту переходить, — говорит Костя, а Рита видит — ускользая. — Ты сам себе эту черту выдумал, — уверяет Рита, — я таким никогда не занималась. Для меня черты есть только снаружи, но никак не внутри. Иначе внутри сразу превратится в снаружи, и какой тогда в этом толк? Но если тебе так хочется провести черту внутри — если ты думаешь, что тебя это спасёт — пожалуйста, проводи. — Если я проведу черту, ты начнёшь гнить, — говорит Костя. Рита тяжело, горько улыбается — больше усмехается, совсем уж коротко, прямо хмыкает. — Если ты позволишь мне общаться с Игорем, то не начну, — она жмёт плечами — слишком беспечно для этой ситуации, — вот только… Если ты проведёшь черту, Костя, я не стану стоять близко к ней. Я буду далеко. — Если я разрешу тебе общаться с Игорем, ты не сможешь быть далеко, — возражает Костя. — И что же мы тогда будем со всем этим делать, Костя Гром? — спрашивает Рита, но Костя не знает. Давно бы сделал, если бы знал. — Я могу не проводить никакую черту, — предлагает Костя, потому что по сути своей в Рите нуждается, и нужда эта слепит его во всех негативных контекстах сразу. — Но она ведь тебе нужна, — помогает Рита, — сейчас, кажется, очень. Ты потому и начал ускользать, что черты этой не находишь — не за что зацепиться. Проводи, Костя Гром. Я могу только укрепить тебя в твоём пути, потому что он не закончится с этой чертой, как бы тебе ни хотелось. Если ты думаешь, что с моим уходом толкать тебя будет некому, ты ошибаешься. Я провела с тобой достаточно времени, чтобы всё в тебе вертелось без меня. — Хочешь уйти? — спрашивает Костя и ломается с треском. И тогда возвращается страх. Страх, который никогда и никуда не уходил, который всегда был с ним, которых гнал его в руки к опасности, гнал его по рубежам и за них. — Не хочу, — честно отвечает Рита, — я даже почти смирилась с этой ванной на кухне. Но я, наверное, подошла к тебе слишком близко, а к расколу ты ещё не готов. Но ты не волнуйся, Костя Гром. Я хорошо знаю правила. Я обязательно что-то у тебя заберу, но взамен оставлю большее. — Что конкретно? — Костя должен знать, к чему быть готовым, знать, куда прикладывать бинты и медикаменты. И шрам его внутренний начинает протяжно выть. — Узнаешь, когда придёт время, — обещает Рита. Костя долго на неё смотрит, видит, как глаза блестят от слёз, хочет прижать её к себе и с тем же рвением отстранить. Костя тянет к Ритиной белой от бинта ладони свои пальцы. Он целует ей руку, как в покаянии, и прижимает её ладонь к своему пылающему лбу. — Только Игорю, пожалуйста, объясни всё сам, — просит Рита, поглаживая его по голове, — объясни, как подобает, чтобы он и правда понял. А когда будешь идти через лес, помни кое-что страшно важное. — Ты влюбляешься, — шепчет Костя, закрыв глаза, — неотвратимо.