Странные танцы

Игорь сидит в тамбуре оперблока и не сидит в нём одновременно. Он там, в каком-то заброшенном старом дворце, с дырявыми окнами, обшарпанными стенами, предателем-скрипящим-полом. Он там, куда их нелёгкая занесла с Игнатом — куда сами они себя занесли. Он там, где отец спасает мир, и ему, как назло, не хватает одного-единственного патрона. Игорь не слышит мира вокруг, Игорь слышит только выстрелы и свой собственный дребезжащий крик. У Игоря перед глазами стоит красным расплывающийся отец. А потом отец падает, и мир падает следом. Ничего от него остаётся, даже горстки, даже крохотной песчинки — что Игорю мир без отца? Отец и мир тесно связаны, но не так обоюдо, как кажется. Если мир умрёт, Игорь уж как-нибудь справится, потому что отец останется — не так уж сильно он от мира зависит. Но если умрёт отец, мир за ним следом отправится. Мир был от Кости Грома в прямой зависимости, и по вкусу это миру не приходилось. Игорь смотрит на свои сложенные на коленях руки, смотрит сквозь них, пока выстрелы в голове всё гремят. Дядь Федя сидит рядом, ни на шаг от него не отходит, держит свою ладонь у него на спине, боится, что Игорь не выдержит и хребет его треснет, ни о чём его не спрашивает, только говорит, что всё будет хорошо, что отец его как раз таки справится — это же, всё-таки, его отец. Мимо них мелькают белые врачебные пятна, голоса их в том проклятом старом доме тонут. А потом в этом мельтешении появляется Ритино лицо. Игорь думает, ему мерещится, кажется, потому что Рита всегда приходила к нему видением в тяжёлые моменты, приходила лунным светом через окно, даже если было новолуние. Игорь смаргивает слёзы, но сидеть истуканом продолжает. Что может это видение сейчас? Где был её лунный свет, когда он был так нужен? И ему, и отцу — вообще всем. Но лицо обозначается руками, и руки эти прижимаются к Игоревым щекам, аккуратно, чтобы длинный порез на правой не задеть. — Игорь, — говорит лунный свет, пытаясь до Игоря достучаться. — Игорь, — но Игорь не оттаивает, даже рук на щеках своих не чувствует — вообще ничего не чувствует, только вину и дикий страх. — Зайчик. Игорь дёргает головой и глаза поднимает. Он дрогнувшую руку протягивает, пальцем попадая в лунный кратер у Риты на лбу. Видение никуда не исчезает. Оно остаётся гладить его по щекам и тревожно вглядываться ему в лицо. Игорь слезает с металлического сиденья, спаянного с двумя такими же другими, и сжимает Риту в руках, что есть сил. Рита от напора его едва не заваливается назад, но держится, крепко Игоря обнимая, и смотрит на разбитого Федю рядом. Считанные минуты назад телефонная трубка в её квартире сообщила, что «привезли твоего Грома», и Рита едва не потеряла сердце. Одевалась в спешке, позабывала всё, что можно — надеть тёплые носки, связанные Жанной, закрыть горло шарфом, захватить неизменную сумку. Помнила только, что в таких ситуациях обязательно нужно дышать, но осторожно, чтобы от избытка воздуха не рухнуть где-нибудь по дороге. — Ты пришла на операцию? — спрашивает Игорь, Риту из рук не выпуская. Но Рита долго сидеть на корточках не может, и ей приходится выпрямиться. Рита почти с ужасом обнаруживает, что Игорь её догнал — тоже почти. Ужас этот приходит от быстротечности времени, ведь многие говорят — чужие дети быстро растут. Но Игорь Рите чужим никогда не был и совершенно точно чужим никогда не станет. — Нет, зайчик, — качает головой Рита, беря его за руки, — это не моё поле работ. Уже и вообще. — Ты должна там быть, — настаивает Игорь. — Твои золотые руки, они должны вытащить папу. — Я не могу, Игорь, — увещевает Рита, — я таким не уполномочена. — Ты ведь зашивала меня! — Игорь упрямится. Кому ещё он может доверить отца, если не ей? — Сшить верхний слой кожи не трудно, — объясняет Рита, — но у Кости там… Что там у Кости, Федя? — Пулевые, — мрачно отзывается Федя, — по груди и животу. — У Кости проникающие ранения, — продолжает Рита, тяжело сглатывая подступивший к горлу ком, — это сложная операция, и делать её должен кто-то действительно выдающийся в таком деле. Сначала нужно отыскать пулю, затем осторожно её извлечь, проверить, нет ли каких сопутствующих этому травм, а потом ещё и кровеносные сосуды — знаешь, сколько их? Это совсем не моя работа, Игорь. Тут руки нужны действительно золотые, а не мои, краденые. — Ну как ты не понимаешь! — Игорь лопается от невыносимости происходящего. — Ты должна там быть! Ты должна ему помочь! — Игорь, я не могу, — повторяет Рита, как заведённая, но Игорь её не слышит. Его не убедят никакие её доводы — все они шелуха по сравнению с его отцом, что сочится красным там, за этими дверями и стенами, и всё это — по его, Игоревой, вине. — Игорь, — Рита расправляет Игорю онемевшую ладонь и прикладывает её к своему животу, — мне нельзя присутствовать на операции. Я не операционная сестра и не хирург. Я стала рассеянной и невнимательной, и не смогу провести столько времени на ногах. Я теперь, всё-таки, не одна. Игорь ничего не понимает, совсем ничего. Зачем Рита прикладывает его ладонь к своему животу? И откуда у Риты вообще живот? Тугой, как барабан, звонкий, как спелый арбуз, округлый и выступающий. И почему живот её живой? Почему он на прикосновение Игорево отзывается толчком, в самую что ни на есть середину ладони? Игорь смотрит на Риту во все глаза, надломив брови в тяжёлых раздумьях. — Это брат? — наконец разжимает челюсть он. — Или сестра, — отвечает Рита, поглаживая Игоря по торчащим в разные стороны волосам, уже не мягким, как в том далёком детстве. — Но как же папа? — Игоря всё это никак не отпускает, и даже сестра-брат не облегчает положения. Наоборот, кажется, только усугубляет. — Пойдём, узнаем у Сашеньки, кто сегодня дежурный хирург, — предлагает Рита, и Игорь послушно берёт её за руку, хотя за руку уже давно ни с кем не ходил. Федя, во всей это страшной кутерьме, которая не пройдёт, сколько не жмурься, находит в себе улыбку. Рита улыбается ему в ответ, а глаза от слёз блестят, как драгоценные камни на солнце. Федя протягивает руку и тепло сжимает ей плечо, совсем не представляя, каково Рите сейчас всё это выносить. Выносить совсем всё. Сашенька на сестринском посту рядом сообщает, что дежурит сегодня Золотарёв. — Золотарёв, Игорь, — радуется Рита — радуется, насколько это вообще сейчас возможно, — это уж совсем какое-то провидение, честное слово. У него-то руки не чета моим, у него они по-настоящему золотые, не мои, краденые. Ему даже фамилию такую дали, чтоб всё в нём золотое усилить в несколько раз. И он, кстати, тоже Константин. Так что слишком уж сильно переживать не будем — всё-таки, тёзки так или иначе имеют друг с другом какую-то связь. Золотарёв Костю обязательно вытащит, откуда хочешь вытащит, от него вообще никто никогда не ускользал, кроме меня, конечно. Ты мне веришь? Игорь сжимает Ритину ладонь и смотрит ей в глаза. Она теперь какая-то другая, мягче прежнего, и что-то такое от неё исходит, Игорю неведомое. — Всегда, — отвечает Игорь, и голос вздрагивает перед новым треском. Рита его обнимает, к себе аккуратно прижимая. Игорь телом своим чувствует её округлый живот, но по-прежнему сестру-брата не осознаёт. Отец сейчас намного важнее, сестра-брат его простит, потому что отец у них, всё-таки, один-единственный. — Помнишь, где мой старый кабинет? — Рита гладит Игоря по целой щеке. Игорь кивает. — Иди, подожди меня там. Сейчас мы тебя посмотрим, а потом вернёмся сюда. Если что-то вдруг произойдёт, Сашенька мне обязательно позвонит, хорошо? — Добро, — кивает Игорь и едва перебирает ногами в сторону перевязочной. Рита возвращается к Феде, и они, наконец, друг друга обнимают. — Так я по тебе скучала, Федя, — признаётся Рита, сжимая Федины плечи, — представляешь? — И я по тебе, представляешь? — зеркалит Федя, прижимаясь к Рите осторожно. — Как же ты так, а? — спрашивает Федя, пальто Ритино аккуратно отодвигая, чтобы всё хорошо разглядеть. Живот прячется под безразмерным свитером Жанниных рук, но всё-таки виднеется. — Вот кстати, — Рита наставляет на Федю палец, и он может хотя бы на секунду выдохнуть — хоть что-то в этом мире остаётся неизменно вечным, — можно подумать, это я сама. — Какой срок? — спрашивает Федя. — Можно? — Можно, — разрешает Рита, прикладывая Федину ладонь к животу, — двадцать восьмая акушерская неделя пошла. Седьмой месяц в простонародье. — Ничего не чувствую, — признаётся Федя, аккуратно ладонь по животу перемещая. — Он пока тебя не знает лично, — говорит Рита, — ты только не отчаивайся. Игоря он сразу признал, так завертелся, господи. И тебя попозже признает, будем чаще видеться — познакомитесь. — Теперь-то уж точно чаще, — Федя ладонь свою отнимает и на операционную оглядывается. — Федя, — зовёт Рита, вся исходя трещинами, — крови много было? — Много, — Федя отзывается стыло и отрешённо, — вся футболка насквозь. Но я, вроде, успел. В скорой сказали, счёт на минуты пошёл. — Я потому так не люблю эти пистолеты, — признаётся Рита, — такой ущерб от них всегда колоссальный, и никогда до конца нельзя узнать масштабов. Там же и нервы задеть можно, и органы, и сосуды. Господи. Рита прижимает ладони ко рту, а Федя прижимает её к себе, потому что блестящие драгоценные камни уже начинают выкатываться из её глаз. — Хирург правда хороший? — уточняет Федя. — Лучший, Федя, — отвечает Рита, слёзы утирая, — мы с Костей из-за него в последний раз и ругались. Как будто бы из-за него, понимаешь? — Понимаю, — кивает Федя, правда понимая. Правду теперь зная. — Федя, — шмыгает носом Рита, — ты знаешь про мою неведомую силу? — Про неё все знают, — отвечает Федя, поглаживая её по плечу. — Это был последний раз, когда я заплатила дань, — Рита отстраняется и показывает тонкий след на правой ладони, — и с тех пор со мной не происходит ничего. Меня щадят из-за ребёнка, и я теперь боюсь. — Твоя неведомая сила здесь не при чём, — Федя указывает на двери, за которыми разворачивается самое настоящее поле боя за Костину жизнь, — это Костю перемкнуло. — Я боюсь, что сейчас она за него, это самое, не заступится, — поясняет Рита, изламывая себе пальцы. — Ты сама всегда веришь в то, что говоришь? — Федя обхватывает оба её плеча и заглядывает в глаза. Рита согласно кивает. — Ты веришь в то, что сказала Игорю? — У Золотарёва правда ещё никто не умирал на столе, — говорит Рита, — даже те, кого привозили сюда почти мёртвыми. Он своими руками даже туда проникал, откуда не возвращаются. Золото это ведь тамошний цвет и тамошний металл, не здешний. — Ты веришь, что твой Золотарёв Костю спасёт? — продолжает Федя. Он уже давно думал, что очень многое в конкретно их мире держалось исключительно на Ритиной вере. — Верю, — отвечает Рита, потому что как тут можно не верить, если Золотарёв ещё вчера должен был уехать повышать квалификацию, но не выпустил его Петербург, отменив все-все самолёты и поезда до Москвы и отказавшись подпускать к нему хоть кого-то, кто смог бы его на машине хотя бы до Москвы доставить. А потом ещё и Сотников, этот страшно безалаберный Сотников, попросил поменяться дежурствами, потому что у него там что-то приключилось важное, о чём распространяться строго-настрого запрещено. И пришлось несчастному Золотарёву договариваться о прохождении курса экстерном на следующей неделе, а Сотникова подменять, потому как-то был его единственный друг. Не иначе как должен был Золотарёв в больнице остаться, просто обязан, потому что была для него работа — только для него, только ему посильная-подвластная. И Рита ему верила. — Я буду вместе с тобой верить, — предлагает Федя, — и Игорь вон тоже. И он тоже будет верить, — Федя кивает на живот, — или она. Что-то там у них уже зарождается такое, сильное. Я читал, пока мы с Леной своего ждали. Ну? Рита рывками вдыхает, а потом выдыхает, перешагивая через свой страх. — Хорошо, — успокаивается она, — давай верить вместе. Можем папе ещё позвонить, он с годами только сильнее во всём этом становится. — Можем, — соглашается Федя, Риту от оперблока медленно уводя. В конце концов, когда речь начинает заходить о конце — о конце того, что кончаться по всем правилам не должно, в ход идёт всё, что угодно, все, кто угодно, и тогда чуду просто некуда деваться. Ему приходиться принарядиться и пуститься в путь, потому что негоже не появиться там, где его так сильно ждут. Они возвращаются обратно едва ли не через полчаса, потому что Игорь в отдалении от отца быть не хочет. Рита порез ему обработала и заклеила тонким частоколом из пластыря, чтобы стянуть. Теперь они втроём сидят в тамбуре на ужасно жёстких креслах, от которых Рите хочется выть, потому что у неё самой страшно ноет поясница, как ни усаживайся. Игорь этого не знает. Игорь, к Рите осторожно привалившись, опять возвращается туда, откуда они с дядь Федей и отцом приехали час назад. Он там навсегда останется, никогда оттуда не выберется, каким бы ни был исход. Это навсегда разрубит его жизнь надвое, до тех пор, пока не случится что-то ещё, что жизнь его поделит уже на три куска. И так до самого конца, пока не останутся от Игоревой жизни крохотные отрезочки, которые и измерить-то будет совсем уж невозможно. Но Рита с дядь Федей здесь его держат, вцепились очень прочно: Рита в плечо, а дядь Федя в ладонь. И не дают ему выскользнуть окончательно. Даже сестра-брат в Ритиной утробе что-то ворочается, будто пытается до Игоря достать и тоже в него вцепиться. Игорь выворачивает правую руку, левой держась за дядь Федю, и аккуратно прижимает её к Ритиному животу. Сестра-брат, толкнувшись опять в самую середину, затихает, будто Игорь пообещал, что скользить больше не будет, что останется рядом с-ним-с-ней навсегда. Двери оперблока открываются, когда Игорь начинает ненавидеть белый цвет. Золотарёв выходит уставшим, уже без перчаток и маски, смотрит на поднимающуюся на ноги Риту, первым делом хватающуюся за отваливающуюся поясницу. — Вытащил, — говорит он скорее лично ей. Игорь прячет мокрое лицо у Феди на груди, пока сам Федя стирает выкатившуюся из глаза слезу облегчения. Рита плачет и улыбается сразу, бросаясь Золотарёву на шею. — Золотарёв! — вскрикивает она. — Дорогой ты мой Золотарёв! — Раздавишь своего ребёнка, — говорит Золотарёв, принимая благодарные поцелуи по щекам, внутренне от них трепеща. Рита ладони от него отнимает, опуская их на своего нераздавленного ребёнка, и Золотарёву солнцем улыбается. — Сразу понял, что это твой Гром, — выдыхает Золотарёв, потому что страшное уже позади, — по лицу понял, что это он мне тогда в прошлом году хамил в трубку. — Ой, боже, — относится Рита, — прямо хамил? — Ну не прямо, — увиливает Золотарёв, — но был со мной так сух, что аж груб. — Что с папой? — спрашивает Игорь, увиливания и воспоминания прерывая. — Повезло твоему папе, Гром-младший, — рассказывает Золотарёв, — пули в миллиметрах от нервов, и от органов, и от крупных сосудов. Он у тебя воин. Никогда не видел, чтоб так яростно боролись. Он как будто знал, что это я его тяну, и из чистой вредности пытался сам вылезти. — И то правда, — подтверждает Федя, вредности Костиной уже нахлебавшийся. — А увидеть можно? — спрашивает Игорь, всё быстрее из того дома возвращаясь. — Повезём в реанимацию — посмотрите, — разрешает Золотарёв, — а потом только в общей палате. Часы Маргарита Ярославна скажет. — Спасибо тебе, Золотарёв, — благодарит Рита. — Спасибо, — повторяет следом Игорь. — На здоровье, — относится Золотарёв, — мне не жалко. Костю вывозят на каталке, спящего и всего в белом. Теперь они меняются с Ритой цветами. Санитары по просьбе Золотарёва задерживаются ненадолго и отходят. Игорь опускает отцу пальцы на ладонь с розовым крестом маркера. Как же ему, всё-таки, не шёл этот красный цвет, растёкшийся по белому, который на Рите когда-то смотрелся так красиво. — Па, — шепчет Игорь, но Костя его всё равно не слышит. Игорь слизывает солёные слёзы с губ и больше не может говорить. — Ой, Костя, — вздыхает Рита, накрывая ладонь Игоря своей, второй Игоревы волосы перебирая, — ну какой же ты, всё-таки… — и тоже больше не находит слов, только смотрит на Костю, спящего и живого, тихо плача. Федя рядом осторожно касается Костиного плеча, чтобы убедиться, что тот всё-таки жив, и придать ему своим касанием сил. — Ну, всё, — командует Золотарёв, — повезли, ребята. Костю медленно увозят прочь по коридору. Игорь берёт Риту за руку вместе с Федей, чтобы выдержать остаток этого дня. Рита вторую ладонь опускает на живот и даже думать не хочет, что бы делала с этими детьми в своих руках, если бы Золотарёв всё-таки пал. — Домой поедем? — спрашивает Рита, поворачиваясь. — А то мне уже совсем-совсем тяжело. — Когда нам можно будет прийти? — спрашивает Игорь в ответ. — Через сутки Костю должны будут перевести в общую палату, если всё будет хорошо, — отвечает Рита, — это будет завтра примерно в это же время, а часы посещения по выходным с одиннадцати до часу дня. — Но ты же тут работаешь, неужели тебе нельзя и в воскресенье? — тревожится Игорь. — А если с Золотарёвым договориться? Он же будет папу наблюдать, да? — Да, — говорит Золотарёв, всё ещё никуда не деваясь, но Игорь слишком устал, чтобы стушеваться, — но у Золотарёва завтра выходной после дежурства. Но Золотарёв обещает позвонить, когда ваш Гром придёт в себя. — Спасибо, — искренне благодарит Игорь, — и извините. — Всё нормально, — успокаивает его Золотарёв, — не переживай сильно. Говорю же, воин у тебя отец. Если первые часы после операции пройдут спокойно, то всё, считай, можно трубить победу. Идите домой, отдыхайте. Ты, Гром-младший, особенно. И ты, что ещё одного Грома носит, тоже. Золотарёв с хорошей, тёплой улыбкой уходит. — Он-то откуда знает? — спрашивает Федя, представляя, в какую ярость впадёт Костя, когда узнает, что этот самый Золотарёв про ребёнка узнал раньше него. — Ой, Федя, — отмахивается Рита, — вы-то сразу всё с Игорем поняли, хотя я вам и не говорила ничего прямо. А Золотарёв просто знает, что я с Костей, даже если и не с ним. Так что, всё тут и так ясно. — Будет тебе ясно, когда Костя узнает, — предупреждает Федя, но без угроз. — Переживу, — обещает Рита. — Ну что, Игорёк, — Федя смотрит на Игоря, — к кому поедешь? — Ты извини, дядь Федь, — говорит Игорь, — но к Рите. — Мог бы и не спрашивать, — улыбается Федя, Игоря по волосам потрепав. — Поехали тогда, вещи твои соберём, да я вас отвезу к Рите. Тебе можно-то на мотоцикле ездить, если в коляске? — Можно, — говорит Рита, — только аккуратно так, как с реликвией. — Ну, это само собой, — говорит Федя, и они, наконец, оставляют этот ставший уже ненавистным оперблок. Игорь выходит из ванной в Ритиной квартире с полотенцем на голове и в махровом халате Льва. — Игорь, — зовёт Рита из кухни в таком же махровом халате, теперь больше похожая не на себя, а на белую медведицу, всю в красных ровных сердцах. — Есть будешь? Я суп вчера варила под папиным руководством, они со Львом потом пробу снимали и всё одобрили. — Не хочу, — пусто отзывается Игорь, приваливаясь к проёму. — Надо поесть, Игорёк, — мягко уговаривает Федя, — ты с утра ничего не ел, а потом такое. — Ты будешь со мной? — спрашивает Игорь у Феди. — Буду, — Федя, конечно же, соглашается. — Прелесть, — относится Рита и направляется к шкафчику с тарелками. — Рита, — Федя из-за кухонного стола поднимается, — ты садись, давай. Я всё сам сделаю, только скажи, где у тебя что. — Тарелки в шкафчике, половник в ящике, суп на плите, хлеб, если надо, в хлебнице, — Рита поочерёдно указательным пальцем во всё тыкает, а потом садится за стол вместо Феди. — Мне полполовника, дядь Федь, — просит Игорь, и Федя честно ровно столько супа-лапши ему и льёт. Игорь на ложку с бульоном дует, а потом боязливо пробует, пока Рита смотрит на него, лицо ладонью подперев. — Ну, как? — спрашивает она, вглядываясь в Игорево лицо. — Есть можно, — жмёт плечами Игорь, зачерпывая вторую ложку, но вкуса совсем не чувствуя. — Ты сама-то будешь? — спрашивает Федя, доставая вторую тарелку. — Я так поужинала, что до завтрашнего обеда хватит, — отказывается Рита. — Ты смотри, не переедай только, — наставляет Федя, — вредно. А то и худобизну потом свою не вернёшь. — Ой, Федя, — Рита машет рукой, — ну я же всё-таки работник медицины, все предписания врача строго соблюдаю. Так что, — и щёлкает языком. Федя с Игорем тускло улыбаются, почти синхронно — без этого щелчка мир был лишён какой-либо музыки, обречён на вечную тишину. Игорь не осиливает и половины половника, потому что желудок и так полон всем, чем только можно, и вовсе не чем-то питательным и полезным. — Спасибо, — Игорь отодвигает от себя тарелку, — больше не хочу. Я спать пойду, ладно? — Я тебе постелила в комнате у Льва, — говорит Рита, разрешая не доедать. Игорь её обнимает, отчаянно скучавший по ней всё это время, с того самого дня, когда он вернулся домой из зоопарка довольный и в предвкушении французского, но Риты там не обнаружил. Вместе с собой она забрала и дед Славу, и Льва, и мир для Игоря заметно сузился, опустел, а в груди, под сердцем, тянуло теперь будто бы постоянно. — Спокойной ночи, зайчик, — говорит Рита, поглаживая Игоря по волосам. — Спокойной ночи, — отвечает Игорь, сжимает кулак и касается им Ритиного живота, — пока, дядь Федь. — Спокойной ночи, Игорёк, — отзывается Федя, и Игорь уходит, оставив полотенце с головы на спинке стула. — А ты, всё-таки, приспособилась, — хвалит Федя Ритину стряпню, — да ещё и так хорошо. Ради него? — Федя кивает на живот. — Слушай, так неудобно потом поправляться. Точно не знаешь, кто у вас с Костей, или говорить не хочешь? — У нас человеческий детёныш, — говорит Рита, живот поглаживая, застревая на этом «у вас с Костей», разворачивая его вокруг себя одеялом, а потом снова сворачивая, себя саму в центре оставляя, — но какого пола я правда не знаю. Папе дарю ожидание, он так это любит, чтоб потом удивиться, а сама терпению учусь. И готовить тоже ради него учусь. То у папы, то у Жанны, то у Прасковьи Ильиничны. — Она ещё жива? — Федя, конечно же, про соседку Ритину знает, даже как-то однажды по случайности свёл с этой великой женщиной знакомство. — Представляешь? — улыбается Рита. — Мне уже начинает казаться, что она совсем вечная. Вот увидишь, человеческий детёныш родится, будет расти, а она всё это ещё застанет. Удивительная, конечно, женщина. — А хоромы где такие взяла? — Федя обводит взглядом лепнину на кухонном потолке. — Мама нам со Львом подарила место, — говорит Рита, — хотя, наверное, место она больше Льву дарила. Мне же именно квартиру. Лев пока с папой живёт, а потом, когда вырастет, хочет мне свою половину насовсем отдать. Не нужно ему оно, это место. Не снаружи только. — Как у них с отцом дела? — спрашивает Федя, притягивая к себе ещё и тарелку Игоря, потому что день сегодня был совсем дикий. Лену по телефону он уже успокоил, теперь надо как-то успокоить себя самого. — Идут в гору, — отчитывается Рита, — папе предложили место заведующего кафедрой геологии, а Лев медали носит со своего хоккея. И даже с мамой стал общаться, но только письмами. Они, конечно, в Париж долго идут, но ему нравится знать, что он в любой из дней может вернуться домой, а там его письмо ждёт, пересёкшее полмира. — А сама-то ты как? — продолжает интересоваться Федя. Они с Ритой тоже перестали видеться, как только Рита перестала быть константой Костиной жизни. — Хорошо, представляешь? — рассказывает Рита, действительно улыбаясь. — Скоро пойду в декретный отпуск, буду чаще попадать в бассейн — полезно для разгрузки спины. Платье дошью для заказчицы — сейчас шью медленно, стала быстро уставать и сидеть долго не могу. Вообще ничего долго не могу, такой этот человеческий детёныш теперь неспокойный. С утра до вечера считаю, сколько он раз пошевелится, чтобы знать, что с ним всё хорошо. Все-все предписания врача соблюдаю, прямо совсем все, такая я, оказывается, дотошная, представляешь? Правда, памяти совсем не стало, поэтому я назначила Жанну дежурной, она звонит часто, приходит, на ночь остаётся, проверяет. И папа со Львом всегда рядом, мама звонит, как только может. Так что. Рита с тоской думает, что во всём этом страшно не хватает самого Кости — так не хватает, что отсутствие его оборачивает физическим холодом, и мёрзнет всё, как снаружи, так и внутри. Федя думает о том же. Костя должен был быть рядом с самого начала, должен был знать всё быстрее и больше всех, и счастлив быть тоже должен был больше, чем кто бы то ни было. И Феде за Костю становится обидно, но и Риту он тоже хорошо понимал. Всё-таки, это был Костя. С ним надо было как-то по-другому и, наверное, только Рита знала, как. По крайней Феде очень хотелось так думать, и он, собственно, так думать и продолжал. — Косте надо рассказать, — миролюбиво предлагает Федя, — может быть, это ему поможет. Игорь уже не может удерживать его в одиночку. И я тоже больше не могу. — Расскажешь, что у вас происходило без меня? — спрашивает Рита, общипывая ни в чём не повинную скатерть. Разве удержишь его, такого дикого, неприрученного, самого в себе эту дикость всё пестовавшего? — Расскажу, — соглашается Федя, — чаю попьём? — Это обязательно, — Рита тоже соглашается, притом незамедлительно, — в холодильнике пирог есть, Жанна сегодня принесла. Из крапивы, представляешь? — Где она крапиву-то взяла? — Федя собирает тарелки и уносит их в раковину, поворачивая кран. — Федя, ты только не вздумай мыть, — запрещает Рита, — я потом сама. — Сиди уж, — Федя под запрет не попадает и берётся за губку. — Ой, боже, — Рите только и остаётся, что вздохнуть. — У Жанны мама всё-всё заранее заготавливает и замораживает. Даже крапиву, вот, приспособила. Никогда не думала, что её можно есть, такая ведь она лютая, что наверняка должна быть страшно горькой. А в пироге, представляешь, сладкая. Рита всё-таки поднимается, чтобы поставить чайник и совсем уж всё на Федю не перекладывать. — Слушай, — говорит Федя, руки полотенцем вытирая, — а у тебя не маленький живот для седьмого-то месяца? На первый взгляд и не скажешь. — Папа говорит, у мамы тоже так было, — отзывается Рита, макая хлеб в солонку — она теперь не сопротивляется совсем ничему, ни одному своему-не-своему капризу, — и со мной, и со Львом. Посмотришь на неё и не поймёшь, то ли носит дитя под сердцем, то ли на пиру была, который на весь мир. Вот и у меня так. Зато, знаешь, я одежду вот только недавно сменила, а так ещё в своё старое влезала. — Шевеления записываешь? — Федя продолжает щеголять осведомлённостью. — Ой, боже, — спохватывается Рита, забывая в лист, примагниченный к холодильнику, шевеления эти записать. Там же рядом Федя видит напоминания о витаминах, о проветривании квартиры, о выключении и проверки всего перед уходом — и ещё кучи всевозможного, потому что: — вот говорю же, памяти совсем не стало. Даже такое важное забыть могу, господи. Вот кстати, откуда в тебе эта осведомлённость? Я такую только у папы встречала — ну оно и понятно, почему. Федя сходит с лица, теряет цвет и свет, слишком уж аккуратно развешивая полотенце на ручке духовки. Осведомлённость эта живёт в нём до сих пор и уходить не желает, то ли со зла, то ли из жалости, чтобы осталось от тех времён хоть что-то полезное, если уж не приятное. — Мы с Леной своего ждали, — отзывается Федя, гулко, как в пустом коридоре, в том самом коридоре, в котором он Лену тогда ждал, и ждал притом не только её. — Хочешь, больше не стану спрашивать? — Рита опускает ему сочувствующую ладонь на плечо, слыша этот гул, эхо от облупившихся больничных стен, всегда холодных даже для своих. — Нужны тебе эти ужасы, — заботится Федя о Рите и о человеческом детёныше сразу. — Ой, Федя, — успокаивает его Рита, — я за эти полгода чего только не наслушалась, не начиталась, не насмотрелась. Так что, за меня можешь не бояться. — Мёртвым он родился, — Федя срывает коросту, помаявшись с добрую минуту, — вся беременность хорошо протекала, а потом уже перед самыми родами шевелиться перестал. Мы в панике в больницу, Ленку на стол. Достают, а он холодный, синюшный, не кричит. Точных причин никто не назвал, говорили, может, из-за Ленкиных сосудов произошла недостаточность какая-то. Не помню названия. — Фетоплацентарная? — помогает Рита. — О, — Федя наставляет на неё указательный палец, — точно начиталась, — Рита кивает, выедая солёный мякиш, а корочку оставляя. — Ну, мы тогда Ленку проверили, с сосудами правда беда оказалась. Сказали, следующие беременности из-за этого тоже так закончиться могут. Ну, мы больше и не стали пробовать, чтоб ни судьбу, ни себя не испытывать. Рита хлеб с солонкой отставляет, к Феде со спины подходит и подбородок на плечо опускает, плечо это сжимая, понимая Федину тоску, но не головой, а сердцем: место, которое с таким трудом и любовью готовили, но которое положенным не заполнилось, нельзя ничем другим заполнять — и заполнить тоже нельзя. Место это становится гиблым. — У тебя-то всё с сосудами хорошо? — Федя накрывает её ладонь своей, шершавой, уже проникшийся к тому, кто под сердцем у Риты живёт. — Хорошо, — отвечает Рита, — я же, всё-таки, спортсменка. Знаешь, Федя, я тебе сейчас кое-что об этом скажу, как я думаю. — Ты всегда только так и говоришь, — вставляет Федя, явственно Рите на то выписывая разрешение. — Ребёнок ваш, наверное, пришёл, чтобы что-то для вас опасное, невыносимое такое на себя перетянуть, — говорит Рита, как думает. — Чтоб спасти вас, одним словом. Потому что все мы знаем, зачем идём сюда. С рождением это всё забывается, конечно, потому нам жизнь такая длинная по сути своей даётся, чтоб мы, всё-таки, вспомнили. Ты не думай, что он совсем-совсем перестал быть. Он же, это самое… — Перешёл в кого-то другого? — с тоской догадывается Федя. — Зато вы с Леной смогли прикоснуться к такой вот колоссальной любви, — утешает Рита, — так он вас полюбил уже тогда, что решил отвести от вас какую-то беду. У всего на свете есть причина, Федя. У всего-всего. Даже если нам кажется, что её нет, она обязательно есть. И порядок тоже есть. Свой, давно и не нами заведённый. Надо просто научиться это принимать. Федя только молча касается лбом Ритиной головы и выключает закипевший чайник. Риты и в его жизни тоже не хватало, а особенно ему не хватало Ритиного слова. — Ты ему тоже истории рассказываешь? — Федя кивает на живот и тянется за чашками, от Риты отрываясь. — Это обязательно, — говорит Рита, возвращаясь за стол, — папа ему про Землю рассказывает и про нас со Львом, а Лев повадился фильмы пересказывать, которые посмотрел — проснулась в нём какая-то неуёмная страсть к кинематографу. Жанна говорит обо всём подряд — и про дни свои рассказывает, и про детство, и про планы, и всё у неё сплетается в одно и очень складно выходит, хоть она и скачет всегда от одного к другому. Мама по телефону говорит только со мной — в неё Лев совсем недавно просачиваться стал по крупинкам, аккуратно так её сердце расширяя. Для нашего с Костей ребёнка у неё места нет. Хочется сказать «пока нет», но ребёнка обманывать не хочется. Поэтому о маме я ему просто рассказываю, так, безотносительно, пьесы её читаю. А ещё рассказываю о Луне, о мире, о небе, о драконах, о Петербурге даже, легенды там всякие. Правда, выбираю не такие кровавые, чтобы без страстей. И про Игоря с Костей тоже рассказываю. И даже про вас с Леной. Так что, — Рита щёлкает языком, — он о тебе уже наслышан, общий язык быстро найдёте. — Что говоришь о Косте? — спрашивает Федя, ставя перед Ритой дымящуюся чашку, о друге спрашивая первее интереса узнать, собственно, а что такого про них с Леной можно детёнышу рассказать. — Всё, что только могу о нём знать, — отзывается Рита с эмоцией Феде непонятной — и даже не одной, — каждый раз начинаю с той майской ночи, в которую я к нему заявилась, а потом разматываю, разматываю, разматываю и его во всё это вместе с собой заворачиваю. Ему нравится. — Косте о нём тоже надо рассказать, — напоминает Федя, разрезая пирог с крапивой на удивительно ровные квадраты. — Не думай, что я давлю. Но он мой друг. И я хочу, чтобы всё у него наладилось. — Сначала расскажи, что у него сломалось после меня, — просит Рита, снимая с квадрата пирога резную крышу из теста. — Да всё, наверное, — Федя жмёт плечами и делает горячий янтарный глоток, — он после тебя как с цепи сорвался. Даже после Жанки такого не было. Лютовать начал, перегибать, за рамки выходить. И опять стал на работе пропадать. Вроде и для Игоря всё делает, но всё равно не выходит как-то, понимаешь? Я в его жизни больше участвую, чем Костя. Он вот на этой неделе медаль за олимпиаду по английскому принёс, а Костя про олимпиаду эту забыл. Про городскую, между прочим. Всё несётся куда-то, а куда — сам не знает. А тут ещё Анубис объявился, слышала? — Мне запретили смотреть новости, — отвечает Рита, и Федя видит, как быстро она сникла, как только заслышала про Костины кюветы, — а я их и не смотрела никогда, кстати. — В общем, что-то вроде криминального авторитета, который убирает мелкие преступные группировки, — поясняет Федя, — начальница наша оказалась. Не устраивала её борьба по эту сторону, так она на ту перешла. И Костя, может быть, и не стал бы в это дело вгрызаться, если бы не устроила она перестрелку рядом со школой Игорька. Хотя, кому я вру-то. Он во все дела так вгрызаться стал, — Федя машет рукой и промачивает горло. Рита мелко общипывает крышу из теста, целиком к пирогу не подходя. Жалеет — Федя видит по глазам, что блестят влажно, даже с надрывом, хотя глазам такого уметь не полагается. — Он мне утром сегодня позвонил, мол, знаю, где вечером будет Анубис, приезжай, — продолжает Федя, — выехали за город втроём: я, Костя и ещё один наш коллега. За городом дом, людей — полно. А Костя один туда собрался. На разведку — ага, как же. Его вообще в отпуск отправили, как он только табельное умудрился не сдать. Я его уговорить пытался, давил на больное: если он умрёт, как Игорь-то без отца будет? А не умереть там было нельзя — один он против всех. Даже Смирнов бы — коллега наш — от такого его не спас, хотя стрелок хороший. А Костя мне всё про азарт какой-то, ещё и задеть меня пытался. В общем, пошли они туда вдвоём, а я сразу спецов вызвал, и скорую тоже на всякий случай, потому что в таком деле не дай бог опоздать. Потом уже, когда мы в дом этот вошли, гляжу — Игорь там, как замороженный смотрит на пол. А на полу Костя, в крови весь, рядом с кучей денег и мёртвым Смирновым. Так мне Игорь и не сказал, что забыл в этом доме полузаброшенном. Да я и не стал спрашивать — бесполезно пока. Ну, остальное ты знаешь. Рита молчит. Откладывает румяную крышу пирога и молчит, только поджимает губы, глазами по скатерти шагая, а тихие слёзы медленно ползут у неё по щекам. Федя протягивает руку и сжимает её ладонь, чтобы поддержать. — Ты знаешь, почему мы разошлись? — Рита поднимает горящие от слёз глаза. Федя кивает. — Костя пришёл ко мне как-то, почти ночью, — вспоминает Федя, — Ленка спала уже, а Игоря он отпустил к Игнату. Осенью это было. Принёс бутылку коньяка, и мы сели на кухне. Сначала просто пили, молча. А потом он рассказывать начал, по порядку так всё, знаешь. Сбивался, правда, постоянно, слова долго подбирал, а потом коньяк помог. Выложил всё, что в себе носил. И про Жанку, и про тебя. Он ведь раньше совсем другим был, ты знала? Рита качает головой. Ей бы очень хотелось узнать другого Костю, которого знал Федя, чтобы соединить его с тем Костей, что теперь знают они оба. — Мы с ним как будто местами поменялись, — делится Федя, вместо коньяка попивая чай, — я раньше вот таким вот был, как он сейчас. Как-то так получилось в моей жизни, что люди стали рано уходить. Не умирать, конечно, а просто уходить. То родители что-то не то сделают, то друзья. Я их всех растерял, друзей этих, ещё до школы милиции. Один долго был — не по времени, а так, по ощущениям. А потом Костя мне подвернулся. Ты даже представить себе не можешь, каким он был тогда открытым, отзывчивым, надёжным. И втёрся вот так ко мне в доверие, как ты ко всем нам — незаметно. То тут поможет, то там поддержит, то здесь рассмешит. Так и подружились. А потом и Ленка появилась — это он меня с ней свёл какими-то окольными путями. А потом уже у него самого Жанка была. Но Жанка ушла, и Костя меняться начал, пока не дошёл до того, что мы имеем сейчас. В общем, мы тогда всю ночь просидели, потом полуживые на работу пошли. На самом деле, Рит, Костя много что понимает. Знает, как надо сделать, чтобы ему стало лучше, но видишь, в чём беда — память у него хорошая, особенно на боль и на что-то плохое в своей жизни. Он потому и буксует, потому что, не поверишь, наверное, — боится. И признать это тоже боится. Так и ходит кругами. Рита стирает слёзы со щёк и слизывает их с губ. Человеческий детёныш под сердцем беспокоится и не может найти себе удобного положения. — Я потому и отошла, Федя, — говорит Рита, — надеялась, что он знает себя лучше, чем я его, знает, что сейчас так ему будет лучше. Вдруг я его душила совсем? А не надо было на это надеяться. Надо было оставаться поблизости и черту эту, собаку такую, подтирать носком. И так и идти — он рисует, а я подтираю. Только вот сколько могло это длиться? Я же, всё-таки, тоже чего-то боюсь, как бы я Костю от страха не отваживала. — Да не душила ты его, — убеждает Федя, — говорю ж тебе, всё он понимал. И нужность твою тоже. Но спасовал, — и Федя разводит руками. Рита видит — с сожалением. — Поэтому ты уж, пожалуйста, если возвращаться к нему не хочешь — я тебя заставлять не могу, но про ребёнка сказать обязательно надо. — Ой, Федя, — Рита слабо, укоризненно улыбается, — ну что ж ты такое говоришь? Не могу я такого не хотеть. Не разделяемся мы с Костей, понимаешь? Звучит, конечно, очень обречённо, с обертонами какого-то страдания. Но нет в этом ничего такого уж необычного и запредельного — вы вон с Леной тоже не разделяетесь, потому что носите части друг друга в себе, так и растёте, так и двигаетесь. Но не стану я пока Косте про детёныша нашего говорить, потому что он, как только узнает, примчится сразу же. Но примчится ради него, а не ради себя, понимаешь? А я такого не хочу, и в большей степени не хочу этого для самого Кости. Ему сейчас второй шанс дали, очень важно его, это самое, не упустить. Ему, видишь, как добра желают, хотят, всё-таки, чтобы он хорошо пожил. Многое сейчас от Кости зависит. Поэтому ты ему пока ничего не говори, ладно? — Я, конечно, считаю, что знать он должен, — настаивает Федя, — но решать тебе. — Ты не переживай, — успокаивает Рита, — я совсем не намерена это скрывать. Буду скрывать только пока. Федя с Ритой договариваются о секрете и Федя собирается домой, потому что ночь уже давно покрова свои расстелила. Он отказывается от предложения остаться — не хочет Лену оставлять одну, потому что она тоже за всех них волнуется-переживает. — Тебе, может, привезти чего? — спрашивает Федя уже в прихожей. — Ты скажи, не стесняйся. — Ой, Федя, — смеётся Рита, — ты помнишь, чтобы я когда-нибудь стеснялась? Можешь привезти мне огурцов солёных, если у вас с Леной остались ещё? Я уже всех объела с этими огурцами — и папу со Львом, и Прасковью Ильиничну, и даже до Жанниных родителей добралась. Золотарёв вон, последнюю банку мне отдал, а мне и того мало, представляешь? — Золотарёв этот твой, — Федя грозит ей пальцем, а потом, всё-таки, соглашается, — привезу. Могу ещё и Лену привезти. — Лену нужно привезти обязательно, — говорит Рита, — но только в условиях строжайшей секретности. — Ладно уж, — на это Федя тоже соглашается, Риту аккуратно обнимает и сам закрывает за собой дверь. Рита после Фединого ухода опускается на стул в прихожей. Рабочая-уличная она на спинке колышется, но место своё и время знает, а потому там и остаётся. Рита ждёт, пока сползёт всё за день нанесённое, но всё это на ней остаётся, и даже начинает просачиваться внутрь. Тогда Рита уходит всё это смывать водой, чтобы хоть как-то ношу себе облегчить. Облегчение выходит каким-то поверхностным, но и за это Рита благодарна. После душа она замирает у двери Львовой комнаты и прислушивается. Из комнаты доносится скрежет, и Рита открывает дверь. Игорь стоит у окна и яростно дёргает заевшую штору влево. — Игорь, — зовёт Рита, внутрь входя. — Не могу задвинуть, — поясняет он, запрокинув голову. — Ты же, вроде, никогда и не задвигал, — жмёт плечами Рита, пробираясь вглубь. — Луна эта дурацкая в лицо светит, — бурчит Игорь, а Рита слышит треск. Так Игорь, выращенный на сотне сказок об «этой дурацкой луне», никогда ей не грубил — ни Рите, ни самой Луне. — Почему она вдруг стала дурацкой? — осторожно спрашивает Рита, стараясь не оскорбиться. Игорь бессильно опускает руки вдоль тела и переводит на Риту глаза. — Она мне не помогла, — бурчит он луне обвинение, — и папе тоже. Только висела и светила, и больше ничего. А я всегда верил во всё, что ты мне говорила, особенно про полнолуние. Но ничего из этого не сработало. Ты мне врала? — Игорь, — тяжёлый Ритин вздох Игорю давит на плечи, — никогда я тебе не врала. С самого нашего с тобой первого мгновения я всегда говорила тебе правду. Свою правду. Дальше дело было за тобой — принять её или отвергнуть. А про Луну… — Задвинь штору, — просит Игорь, валясь с ног, — не хочу, чтоб она светила. Игорь плетётся к кровати и падает на неё мешком, зарываясь в облако одеяла. Рита перед полной Луной одними глазами извиняется и прячет комнату от серебряного света её. — Хочешь, мы с тобой полежим? — предлагает Рита, ступая на тонкий лёд. — Ты и брат? — уточняет Игорь, потирая зудящий нос. — Или сестра, — поправляет Рита. — Брат, — настаивает Игорь, — хотя бы здесь твоя луна не подвела. — Это наша Луна, Игорь, — напоминает Рита, — твоя и моя. Это тебе только кажется, что ничего она особенного для тебя или для Кости не сделала. А на самом деле, кто знает, может, всё произошедшее и есть её работа, и есть лучшее для тебя? — Ложись, — зовёт Игорь, — тебе, наверное, тяжело стоять. Рита устраивается на краю, а Игорь углом одеяла накрывает ей живот. — Что лучшего в том, что папа чуть не умер? — спрашивает Игорь, глазами свербя Рите плечо. Рита поворачивает голову и долго смотрит на него. Игоря Рите не хватало так же сильно, как Игорю не хватало Риты. Но в Игоре хотя бы осталось это чувствование Риты во всех дворах, соседних и не очень, где бы она ни обитала — Игорь всегда мог её найти. Его вела эта дурацкая Луна. — Он не умер, — говорит очевидное Рита, — и потом, не всё на свете, Игорь, можно объяснить чьим-то влиянием. Очень часто это просто дела человеческие, их решения и поступки. И ничего больше. Игорь молчит и шумно дышит. У Риты уже почти пузырится волдырями плечо от его взгляда, но она терпит. Игорь отнимает руку от своей груди и пальцами невесомо касается шёлкового от пижамы Ритиного живота. Он сосредоточенно выписывает по нему круги и линии, глаза смещая вниз, Ритино плечо щадя. — Это из-за меня, — наконец раздавлено признаётся Игорь и больше ничего не говорит. — Костя из-за тебя? — подступает Рита. — Да, — камнем падает у Игоря изо рта, — я патрон у него взял из пистолета, — продолжает грохотать камнепадом, — и ему, наверное, их не хватило. Рита кое-как полубоком укладывается, чтобы детёныш под сердцем не начал бунт, и пальцы Игорю на голову опускает, поглаживая. — Я не хотел, — продолжает Игорь, потому что камни за пазухой носить невыносимо — слишком уж тяжелы, — я даже не подумал. Не просчитал ходы, что так тоже может произойти. Папа мог умереть из-за меня, понимаешь? Потому что я дурак и хотел поехать в Диснейленд. У Игоря по щеке катится слеза. Сначала одна, потом вторая, а за ней и третья. Рита подтягивает его к себе ближе, обнимает и целует в макушку, позволяя выплакаться, пока слёзы его не застыли в глазах и горле навсегда. — Ты не дурак, Игорь, — принимается за тихие увещевания Рита, — ты ребёнок. Ты не должен просчитывать все ходы — совсем уже все так точно. И это, кстати, нормально, хотеть в Диснейленд. Даже хорошо. Просто тут так много всего совпало, понимаешь? То, что ты взял у Кости патрон, не обрекало его ни на что заранее, ведь он мог просто никуда не ехать, или же не рисковать своей жизнью. Ты должен помнить, что не отвечаешь за Костю, а Костя за тебя отвечает, и то, что он сделал — абсолютное безрассудство. И в этом нет твоей вины. А почему именно патрон? Как бы он помог тебе с Диснейлендом? — Я билеты туда за первое место в олимпиаде получил, — Игорь размазывает воду по лицу, — нужны были деньги на самолёт. Ну, мы с Игнатом и придумали там кое-что. — А Костя? — не понимает Рита. — Мы на стиралку копим, — отзывается Игорь. — Какой там Диснейленд. — Ой, боже, — Риты хватает только на это, потому что сваливается на неё так много, что и выразить нельзя. — А в доме том заброшенном ты как оказался? — Один журналист попросил нас с Игнатом кое-что подснять, — говорит Игорь, — тоже за деньги. — Господи, Игорь, — Рита начинает негодовать, — ну как же вам в голову такое пришло? Лезть непонятно куда, непонятно с кем, непонятно зачем. Ну, неужели этот Диснейленд так важен был, что стоило рисковать собой ради него? — Не в Диснейленде дело, — Игорь шмыгает носом. — Неужели всё стало по-старому? — Рита боится, что это её совсем не удивляет. — Хуже, чем до тебя, — признаётся Игорь, о временах с Ритой думая каждый день. — Не надо было тебе уходить. Надо было упереться — ты же умеешь упираться. Папа бы всё равно сдался — он всегда тебе сдаётся. — Что Костя тебе рассказал? — Рите и правда любопытно, какую правду знает Игорь. — Что всё из-за него, а ты тут не при чём, — Игорь до сих пор помнит тот их с отцом разговор слово в слово, но страшно хочет забыть, — что тебе без него, наверное, будет лучше. Потому что ты столько лет на него потратила, а он всё равно дикий. — Так и сказал? — не верит Рита. Игорь кивает, слёз в себе больше не находя. — Ой, Игорь, — Рита тоже больше в себе ничего не находит. Всё в ней сейчас меняется молниеносно, и даже ядро кое-где метаморфозы терпит. — Мог бы, всё-таки, один разок и ко мне прийти со своим Диснейлендом. Мама же у меня не зря в Париже. — Не мог, — отрицает Игорь, — папа бы сразу догадался, что я у тебя был. И всем было бы только хуже. — Ты не можешь знать этого наверняка, — Рита тоже отрицает. — Я просто давно научился просчитывать папу, — возражает Игорь, — и тебя тоже. — Знаешь, — говорит Рита, — у меня сегодня с утра так в груди тянуло. Ну вот как у тебя тогда. Я так извелась, что даже решилась позвонить Косте на работу, но его там не было. Потом пересилила себя и позвонила к вам домой — и там никто не подошёл. Так и промаялась весь день, не зная, куда себя деть. А потом из больницы позвонили. Мне так страшно ещё никогда не было. — Мне тоже, — присоединяется Игорь, — но ведь такое может повториться? Преступники всё равно не кончаются, а папа всё за ними бегает. Даже я для него уже не аргумент, хотя я знаю, что он всё делает ради меня. — Наверное, поэтому всё случилось именно сейчас, — рассуждает Рита, — чтобы Костя об этом всё-таки поразмыслил. — Может, и брат для этого пришёл? — предлагает Игорь. — Чтобы мне помочь. Ты же всегда говоришь, что мы зачем-то приходим. — Приходим, — соглашается Рита, — только зачем — знаем только мы. Может быть, ты и прав. Может быть, этот человеческий детёныш действительно пришёл для тебя или для Кости. Мы обязательно спросим его, когда он родится, чтобы он этого ещё не успел забыть.