Странные танцы

— Рита. Игорь сидит на полу, зарываясь босыми пальцами в ворс ковра, оставляет в неизменном альбоме цветные следы и одним глазом подсматривает в телевизор на передачу про животных. Он живёт у Риты уже вторую неделю, пока отец его срастается у Риты в больнице, и жить у Риты уже становится для него привычным делом, потому что с самой Ритой Игорь жить уже умел. — А? — Рита убирает от лица книгу и глаза на Игоря опускает. Ей сегодня совсем не важно весь день, и детёнышу под сердцем тоже как следствие, а потому она лежит на диване теперь уже весь вечер, рухнула на него, как только вернулась с работы, и Игорь добровольно подставил ей плечо: сам разогрел ужин, сам его накрыл и посуду тоже потом помыл сам. Рита, конечно, протестовала — всё-таки, это она должна о нём заботиться, но Игорь не возражал иногда поменяться местами, потому что понимал, как тяжело справляться с двумя Громами сразу. И это ещё никто не заводил речи о Громе-самом-главном. — Когда брат родится, ты будешь любить его больше меня? — спрашивает Игорь, голову поворачивая. Вопрос этот был для него насущным, ответа на него хотелось предельно честного. — Хотя, ты его ведь уже любишь. Тогда так: ты любишь его больше, чем меня? Рита загибает уголок страницы — её любимый классик к таким ослиным ушам уже привык и давно перестал протестовать — и кладёт книгу на пол, глаз с Игоря не сводя. Она хочет ответить, но может только покривиться, потому что живот её каменеет, пока поясницу начинает ломить. — Можешь принести мне воды, Игорь? — просит Рита, когда брови Игоря тоже надламываются, но от тревоги и сострадания. Игорь откладывает всё без промедления и торопится на кухню. — Давай, может, чай сделаем? — предлагает он оттуда, хватаясь за графин. — Травяной, который тёть Лена привезла. Тебе, вроде, после него всегда легче становится. Игорь уже научился кое-что в Ритином положении различать. Например, страшное короткое неудобство, что готовило её к неудобству гораздо большему, о котором Рита рассказала ему всего лишь раз, чтобы он не пугался. Он научился просчитывать тому причины, всегда Риту расспрашивая, да и сама она тоже такому неизбежно обучилась. — Давай сделаем, — соглашается Рита, осторожно садясь. Игорь всё равно приносит ей воды, и Рита находит в сердце страшную тоску, от которой сбежать не пытается, потому как знает — не выйдет всё равно, даже если вплавь, потому что правы были древние греки, когда говорили «омниа меа мекум порто» явно с большим знанием дела. — Что для тебя значит любить одного больше, чем другого? — спрашивает Рита, оставаясь сидеть и мягко кругами растирать тянущий спереди живот. Игорь шлёпает на кухню с уже пустым стаканом, по привычке собираясь задеть рукой прищепку на верёвке над головой, но верёвок в доме у Риты нет совсем. Он молча набирает воды в чайник и раздумывает, вытряхивая из чайника заварочного выжатые напрочь листья — этому он научился, ещё когда Рита жила с ними. Костя тогда всё продолжал пить чай из пакетиков, пока они с Ритой пытались провести настоящую чайную церемонию. Кое-как, конечно, по своим собственным правилам, чайную церемонию скорее пародируя, но всё-таки создавая какой-то худой-бедный ритуал. С Ритиным уходом из жизни Игоря пропал ещё и листовой заваренный чай. — Ты всегда выбираешь того, кого больше любишь, — наконец заканчивает размышления Игорь и садится на ближний к кухонному проёму стул, чтобы видеть Риту и не прозевать вопль чайника. — Как ты выбрал Костю вместо меня? — уточняет Рита без всякой обиды и злобы. Она никогда не забудет этого Игоревого лица и этих Игоревых глаз, которые появились у неё на пороге в тот самый день. Счастливый после зоопарка, с кипой фотографий для отца, который с таким ритмом жизни явно никогда в этой самой жизни не увидит ни белого медведя, ни зайца-беляка — да вообще никого, Игорь влетел домой, но обнаружил там только пустоту. Отец, понятное дело, был на работе, но Рита-то девалась куда? Вместе с вещами, сумкой, книгами, своей швейной машинкой из уголка у окна и метрами-обрезками тканей — так, будто её совсем-совсем никогда не было. Даже запаха церковно-больничного и того не осталось. А потом пришёл виниться отец. Игорю было странно, как под тяжестью собственных слов Костя ещё не рухнул перед ним на колени — такую муку видел Игорь на отцовском лице, какую доселе видел лишь на картинах с библейским сюжетом, когда они ходили с классом в Эрмитаж. Игорь тогда клокотал — так клокотал, что «Девятый вал» рядом с ним комкался-мялся-ёжился. На Костю он не просто злился — ярился, так, как никогда в жизни, и даже ярость его трёхлетнего, заполнявшая тогда всё его маленькое тельце целиком, не могла с этой яростью сравниться. И явился Игорь к Рите на порог, красноглазый, всклоченный, весь из грозы и молний сделанный, на Риту тоже едва не набросился, но потерял все силы, как только порог этот переступил. Он молча дал Рите себя обнять — упал к ней в руки, как падал всегда, с той самой их первой майской ночи, но потом, всё-таки, нашёл в себе силы из рук её выпутаться. Игорь к Рите пришёл прощаться. Отец, конечно, с Ритой видеться ему не запрещал, но Игорь дураком не был, чтобы понять, как будет резать его каждый Игорев уход к ней; как будет бороться он с собой, страшно бороться, до крови, только бы не спросить, как там у Риты дела; как будет невыносимо ему знать, что Игорь Риту видит, что Рита у Игоря есть, а у него, Кости, нет, и всё это по его собственной воле-вине. — Мне надо за это извиниться? — искренне интересуется Игорь, сделать это уже готовый. — Ой, Игорь, — Рита машет на него рукой, — ну что ты, в самом деле. Я же, всё-таки, такое предполагала. Но так меня поразила тогда твоя сила, твоя такая вот жертвенность. — У тебя её как будто нет, — отзывается Игорь, уходя выключать чайник, не уточняя, о силе он или о жертвенности. — Это в нас, всё-таки, от Луны, — безапелляционно заявляет Рита, тоже ничего не уточняя. — Так что там с братом? — Игорь заливает заварочный чайник кипятком и оставляет его постоять. — Почему ты думаешь, что я обязательно должна любить его больше? — Рита уже не сопротивляется и сестру Игорю не предлагает. — Это твой сын, — Игорь говорит вещи до ужаса очевидные. — Но тебя ведь я знаю дольше, — а Рита начинает юлить. — Но я-то тебе не сын, — Игорь Риту ловит за хвост, совсем, как отец. — Это не важно, — отвечает Рита, — сын — это только отношение, понимаешь? Так Лев относится к папе, ты — к Косте. А любят совсем не эти отношения, и не за них тоже. Бывает так, что такое отношение есть, а любви, это самое, нет. — Не хочешь отвечать, да? — догадывается Игорь. — Задеть боишься. — Ну как же такое можно понять, Игорь? — спрашивает Рита. — Вот конкретно в этом контексте, когда есть у меня два ребёнка, и оба — от Кости, которого я люблю. Что же мне, любовь к этим детям взвешивать по граммам, как конфеты? — Но если тебе однажды придётся выбирать между ним и мной, ты его выберешь? — допытывается Игорь, не желая с Риты с живой слезать. — Ты, знаешь, на меня свой взгляд не применяй, — отказывается Рита, — это у тебя так количество любви измеряется — выбором. Хотя, кстати, есть в этом какое-то зерно, потому что любовь — это, конечно же, в некотором роде про выбор. Но всё-таки я между вами выбирать не собираюсь. Не стану говорить тебе, что люблю я вас одинаково — вы же разные, как я могу одинаково к вам относиться? Самое главное здесь то, что я вас люблю. Это абсолютный и непреложный факт, Игорь. И никуда этот факт не денется, и мы от него тоже никуда не денемся. Как вот ты, например, понимаешь, что тебя любят? Игорь берёт паузу, чтобы подумать и чтобы чай травяной заварить. — Если со мной проводят время, — отвечает он, на стул возвращаясь, — и не просто для галочки, знаешь. А когда с интересом, по-настоящему. Или когда время для меня выделяют. Вот как ты выкройки свои делаешь из маленького куска ткани. — Наше с тобой время никуда не денется, когда человеческий детёныш родится, — обещает Рита, — да, его станет меньше, тут уж ничего не поделаешь, это придётся перетерпеть. Но никак оно не истратится, я тебе честно говорю. Даже если мы с Костей всё-таки пока не сойдёмся обратно, я тебе время обязательно выкрою — хоть лоскуток, но выкрою. — Но ему выкроишь больше, — Игорь всё ещё упирается. Рита поднимается и к Игорю подходит, опуская ладонь ему на буйную голову. — Знаешь, Лев как-то, когда ещё был Львёнком, тоже закатил мне истерику, что я много времени провожу с тобой, — вспоминает она, — причём так же, как провожу с ним. Так его это задевало, такие он мне концерты давал, господи. И я ему раз за разом объясняла, на пальцах, что если кто-то новый в сердце входит, то он необязательно вытесняет кого-то старого. Это всё, конечно, зависит от сердечных размеров и вот кстати — от выбора. Если старый этот уйти выбирает — то и пусть идёт, отпускать его надо с благодарностью за то, что он вообще приходил. — Как будто не ты решаешь, кого впускать, а кого нет, — фыркает Игорь подросшим рысёнком. — Я вот, кстати, тоже раньше так думала, — признаётся Рита, — что я сама решаю, кого впускать в сердце, а кого держать далеко-далеко. Но ты знаешь, как-то не всегда это получалось. Костя, например, просочился. Хотя, даже не так. Просто вошёл, даже не спросил. Сердце у меня и так без ключа, а он этим и воспользовался. А дальше уже мы всё-таки выбираем, что с этим совсем делать. Смиряться или же выгонять. Но количество любви этим совсем не измеряется. Это, знаешь, какое-то такое сотворчество, что ли. Есть в этом твоя воля, и как будто тут же её нет. Но это, кстати, очень даже срастается: если где-то чего-то нет, значит, оно есть в другом месте. Так что, я прошу тебя не переживать. Ты уже ко мне в сердце вошёл, я тебя из него никогда и никуда не выгоню. Меня такому не научили. А времени у человеческого детёныша моего, конечно, будет больше. Но это совсем нельзя будет считать каким-то там показателем, понимаешь? — Понимаю, — кивает Игорь, серьёзно, почти мрачно, — чего ты встала-то, садись, — и уступает ей свой нагретый стул, и идёт наливать свежий чай, пахнущий летом и Лениной-Фединой дачей. — Игорь, — зовёт Рита, — а ты не потому меня расспрашиваешь, что и на Костю это переносишь? — Ты бы папе сначала всё рассказала, — журит Игорь, уже дотягиваясь до чашек, — знаешь, как мне тяжело уже держаться? Так и хочется выложить ему всё каждый день. Ты так к нему и не зашла до сих пор? Рита только повинно склоняет голову — так они с Костей любят перед Игорем виниться. Ей и самой хочется Косте обо всём рассказать — с самого первого дня, как только о человеческом детёныше стало известно. Рита тогда в порыве радости схватила трубку и уже принялась крутить телефонный диск, но спохватилась на последней цифре, а потом заплакала. Она долго сидела с результатами анализов в руках, не зная, кому рассказать об этом сначала. Выбор пал на отца, который ей в тот же день признался — всегда он этого человеческого детёныша ждал и непременно от Кости, и внутри себя ему место давным-давно готовил, аккуратно расширяя себя самим Костей, Игорем и даже Игоревым Игнатом. — Ты же знаешь Костю, — оправдывается Рита, — он же у нас сыщик, он меня сразу раскусит. По одышке, по ёрзанью на стуле, по волосам уже давно не крашенным, по духам, которых нет больше. Он же, всё-таки, с таким уже сталкивался. Так что, буду пока ждать его решения, а потом уже идти сдаваться. — Но ведь брат-то и может помочь с решением, Рита, — Игорь начинает давить, потому что хотелось ему всё вернуть обратно, вернуть тот август, в котором был он самым счастливым ребёнком на свете. — Ты мне это уже говорил, — отмахивается Рита, — но я, всё-таки, пока постою на своём. Ты уж, пожалуйста, тоже пока на моём постой. Игорь ставит перед Ритой дымящуюся чашку и вздыхает. — Ты у папы научилась упираться? — спрашивает он. — У тебя, — улыбается Рита, смазывая ему со щеки лунный кратер. Игорь ядовито щурится ей в ответ, научившись этому у неё же. — А сам ты когда пойдёшь сдаваться? — спрашивает Рита ответным ударом, отпивая разбавленный чай, чтобы не ждать полного остывания. Игорь мрачнеет и не знает, куда деться. Краденого патрона давно нет, но так оттягивает он Игорю карман, что невозможно иногда сделать хоть шаг, так этот краденый патрон в груди отдаётся болью, будто Игоря самого расстреляли. Игорь опускается на стул рядом и голову склоняет, пальцами то расковыривая скатерть, то потирая мочку правого уха. — А пошли вместе? — предлагает Игорь. — Ты сдашься, и я сдамся. Или наоборот, чтобы папа не так сильно злился. — Это, всё-таки, разные весовые категории, Игорь, — Рита Игорю облегчения не приносит, — меня человеческий детёныш не тяготит, как тебя патрон. — Папа мне такого не простит, — Игорь качает головой, уверенный в будущей отчуждённости, уверенный в отцовском гневе. — Костя готов многое тебе простить, — возражает Рита, — этим, конечно, важно не злоупотреблять. И не винить себя слишком сильно. Ты вот, кстати, тоже можешь ему его безрассудство не прощать. — Не могу, — Игорь тоже возражает. — И я не могу, — поддерживает Рита, — но мы можем хотя бы на это злиться. Имеем мы вот такое на это право. Ты знаешь, я где-то читала, что раскаяние отменяет прошлое, что по сути своей вещь абсурдная, потому что прошлое отменить нельзя. Но мы ведь раскаиваемся не ради прошлого, понимаешь? А ради настоящего и даже, наверное, ради будущего. Так что, прошлое нам, конечно же, не отменить — даже Луне такого не дано. Но вот облегчить себе настоящее всё-таки можно, как ты считаешь? — Считаю, что облегчать настоящее надо всем вместе, — говорит Игорь, — если это настоящее не личное, а общее. — Сначала, всё-таки, нужно разбираться с личным, — отзывается Рита, — потому что потом из нескольких личных складывается одно общее. Всё это на Игоре оседает пылью, он успевает пыль эту только вдохнуть, но не выдохнуть, потому что между прихожей и залом звонит телефон. — Я возьму, сиди, — бросает Игорь и убегает на звон. Но Рита не сидит, Риту тянут за руки и поднимают, потому что тоска в сердце, в груди, во всём теле усиливается, разворачиваясь немыслимой длины саваном. — Это Сашенька из твоего отделения, — отчитывается Игорь, закрывая низ трубки ладонью, — говорит, папа устроил бунт и требует тебя. — Ой, боже, — Рита прижимает ладони к лицу, а сама прижимается к проёму, — прямо бунт? — Да, — кивает Игорь, — пойдём? Рита колеблется. Она прижимает одну из ладоней к животу, где детёныш их с Костей заходится, всё не успокаиваясь. То ли от слишком бурного дня, то ли от тоски её, то ли от предвкушения, потому что мать свою уже начал потихоньку узнавать-понимать-предсказывать. Рита уходит на кухню, записывает в лист уже восьмое шевеление за день, а потом возвращается. — Скажи Сашеньке, что мы скоро будем. Костя полулежит в общей палате хирургии, совсем один по удачному стечению обстоятельств, и ждёт. Ему сегодня вожжа под хвост попала, а потому потянуло оправдать фамилию. У Кости на это были разумные причины, веские аргументы, но главнее всего этого было неуёмное, необузданное желание на Риту посмотреть. Он знал, что она здесь, рядом, за стенами, и жгло его Ритино близкое присутствие снаружи, а фактическое отсутствие внутри. Костя все эти две недели ждал, что Рита явится хотя бы его отчитать, хотя бы его проведать, но не было Риты ни в одной из известных-доступных Косте форм, кроме, наверное, той самой, которой она в его жизнь проникла — серебристо-лунной. Косте хотелось бы ждать терпеливо, но выходило только не-. Он ёрзает в кровати, уже давно ему опостылевшей, скребёт щетину и не знает, за какую модель поведения держаться теперь, но по сути только и делает, что ждёт стука каблуков за дверью. И Рита его ожидания не обманывает. Она входит в палату, постукивая-отбивая — танцуя у Кости по венам, что кровь несут в самое сердце. Костя не дышит. Забывает, что дышать вообще умел, потому что всё в Рите кричит ему прямо в усталое лицо — другая-другая-другая. В чём — Костя ещё не уловил. Глаза остаются прежними, без холода и небытия, но смотрит ими Рита исподлобья, чему у самого Кости так долго училась. Смотрит почти волком, раненым, а потому теперь осторожным, скалящим зубы, но не озлобленным. — Всё-таки, мог бы и днём по-хорошему попросить меня зайти, — говорит Рита первой. Костя ищет на ней следы, улики, всё, что поможет ему разгадать, какой была Ритина жизнь, пока его в ней не было. Изобильной ли, сытой, довольной, правильной? Костя впервые в жизни не знает, что искать, только слышит этот оглушительный крик — другая-другая-другая. — По-хорошему ты сама не заходила, — отвечает Костя, руки небрежно разводя, — а у тебя, между прочим, мой сын. Рита стягивает губы, прикусывая нижнюю, лишь бы не сказать, что у неё их, вообще-то, сразу два. Рита Игоревому чутью уже начинала верить. — Ты этому никогда не противился, — парирует Рита и всё продолжает стоять, потому что если сядет — не усидит, а свитер так вообще обязательно как-нибудь предательски натянется. Костя и теперь противиться не собирается, но как-то же надо объяснить причину восстания, хотя бы самому себе. — Не противился, — подтверждает Костя, — но сейчас, наверное, не тот случай. — Игорь сам выбрал жить у меня, — отстаивает себя и своё право на Игоря Рита, — если он вдруг передумает, я позвоню Феде. — Как ты вообще обо всём этом узнала? — заговорить её, оставить по эту сторону стены как можно дольше, как можно легальнее, только бы снова не гореть изнутри. — Федя сказал? Или Золотарёв твой? — Золотарёв, кстати, тебя и вытащил, — Рите приходится отстаивать ещё и Золотарёва, — так что ему нужно быть за это благодарным, тебе особенно. Костя ждёт своего имени у неё на губах, но Рита тщательно его избегает. Знает, слишком хорошо знает, какая в имени таится власть. — Ну-ну, — протягивает в ответ Костя, с недоверчивой, недовольной усмешкой — Рита на притяжательное даже не взбрыкивает, хотя, вообще-то, должна. — Мне позвонили, как только тебя сюда доставили, — продолжает Рита, не зная о своих долгах, — потому что все знают, что если в больнице появляется Константин Игоревич Гром, нужно о таком обязательно сообщать мне. Все мне в этом как-то до сих пор потакают, и я очень это ценю. И Костя за это «до сих пор» цепляется, как за единственное, что способно вытащить его оттуда, куда сам он себя загнал. — Зачем ты меня, всё-таки, звал? — спрашивает Рита, стараясь контролировать руки, чтобы живот ими не растирать. Человеческий детёныш всё не унимается, потому что Костю наконец-то слышит. — У тебя мой сын, — напоминает Костя, будто Рита была способна о таком забыть, — я здесь, судя по всему, надолго, поэтому надо поговорить. — Почему же ты не предусмотрел такой вариант? — спрашивает Рита, больно в Костю вонзаясь. — Ты ведь шахматист, все ходы у тебя всегда записаны. Почему же ты пошёл в логово этого своего Анубиса, не подумав, а вдруг ты из него не вернёшься? Что же тогда будет с Игорем? Как же сможет он такой ужас перенести? Как же мог ты такого не просчитать? — Так, вот не начинай, — останавливает её Костя, нотаций так и не полюбивший, — Прокопенко меня уже отчитал, и не один раз. — Нет, я, всё-таки, начну, — и Костя видит, как вспыхивают Ритины глаза. Рита сокращает, наконец, расстояние — пока ещё физическое, но и это уже шаг — и опускает беспокойные руки свои на металл изножья, стискивая его до белизны. — Как можно было с таким безрассудством, с таким азартом бросаться в самое пекло? — наседает Рита. — Что ты ищешь там, в этом центре чёрной дыры? Что от тебя там осталось, что тебе непременно нужно туда бежать? Или, всё-таки, бежишь ты туда от чего-то? Стоит ли оно того? Стоит ли оно слёз твоего ребёнка, страха близких тебе людей, твоей собственной жизни? Стоит ли? Глаза Ритины вместе с гневом загораются ещё и слезами. Она разжимает онемевшие пальцы и отходит в сторону, прикладывая ладони к щекам. — Ты почти умер, — говорит Рита опавшим голосом, — понимаешь? Ты уже был там, в золотом. А Игорь остался здесь, один. И мы тоже остались здесь. Как же ты можешь так нас не беречь? — Так я вас и берегу, — упрямится Костя, — от того, что творится в мире, неужели ты не понимаешь? — Когда ты полез в тот дом, мне ничего не грозило, — Рита тоже упрямиться умеет, — я вышла прогуляться в Михайловский сад, потом заглянула к Жанне и вернулась домой. И всё со мной было хорошо, и никаких Анубисов, Горов, Бастет — никого. А Игорь и вовсе был с тобой, дома, в безопасности. И не нужно было никуда бежать, представляешь? Совсем никуда. Но ты убежал. Ты пообещал Игорю вернуться и едва не умер. Ты думал о таком исходе, когда обещание это давал? О чём ты тогда думал, когда лез туда один? — Не один, — бурчит Костя, Ритиным гневом придавленный. — Ой, боже, — поправляется Рита, — с коллегой, который тебя почти убил. Не с Федей, которого ты знаешь половину жизни, на которого ты ещё оружие стал направлять — это, кстати, совсем кошмар, — а с коллегой, который и раньше-то к деньгам большую страсть выражал. Костя опускает голову, злится, что Федя Рите всё рассказал, злится, что Рита всё это теперь на него оборачивает. Но больше всего злится потому, что она оказывается правой. Костя не просчитал, даже не подумал, что может умереть. Была ли в том его надежда на эту Ритину неведомую силу? Уповал ли он на кодекс полнолуния, что соблюдать должны преступники, за нарушение которого грозила страшная кара? Костя мог все вопросы эти себе не задавать, потому что ответ был ему давно известен — нет. Ни во что он не верил, ни на что не уповал. Костя просто делал свою работу, которая в какой-то момент вдруг заменила ему остальную жизнь, потому как только там эту жизнь Костя и мог отыскать. — Тебе дали последний шанс, — Рита подходит-подводит к черте, — в следующий раз Золотарёва тебе не пошлют. Никого тебе не пошлют. — Тебя уже уведомили об этом? — кусается Костя, опасно щурясь, но у Риты теперь иммунитет куда сильнее, чем прежде. — Ты и сам знаешь, что в этот раз тебе повезло, — зубы Костины с Риты соскальзывают, — нужно исправлять жизнь, чтобы подобного больше не повторилось. — Всё с моей жизнью нормально, — Костя сдвигаться с места не желает. — Вот только сын твой, почему-то, сейчас не с тобой хорошо и счастливо живёт, а перебивается у меня, не-отца и не-матери, — Рита вгоняет под кожу нож, — пока ты лежишь здесь. Сколько ещё раз ему придётся вот так скитаться, пока одним днём скитания его не станут вечными? Рита больше не может стоять, потому что тяжесть, на неё свалившаяся, оборачивается танталовыми муками. Она садится на скрипучий стул, но легче не становится. Ноги гудят от каблуков, на которых настоял Игорь, потому что иначе Костя сразу что-то заподозрит, поясницу ломит, а живот впереди страшно тянет. Рита просит у человеческого детёныша прощения — за сегодняшнее тяжёлое существование и за то, что гладить его сейчас не может, и подаётся вперёд. Костя смотрит на неё, как на своё отражение — локти упёрты в колени, взгляд тяжёлый, больно взрезающий всё, что под него попадается. — Ты хотел поговорить об Игоре? — Рита продолжает нападки, Рита смягчаться не собирается. — Давай поговорим. Ты знаешь, что у него проблемы в школе? Его страшно задирают уже не первый месяц, да так, что ему приходится пускать в ход кулаки, что я совсем не одобряю. Я ходила к нему в школу, чтобы всё выяснить, но не я должна была там быть. — Там все в курсе, что у него есть только я, — вставляет Костя, то ли чтобы оправдаться, то ли чтобы задеть в ответ на свежую рану. — Пришлось врать, что теперь есть не только ты, — отвечает Рита, хотя по сути своей говорит правду, о которой Костя тоже знает. — Игорь это подтвердил, так что вопросов не возникло. Оказалось, что у мальчишки этого, с которым у Игоря конфликт, такой же твердолобый отец, в котором очень мало любви к чему бы то ни было. И мальчишка от этого страдает, и только и делает, что пытается со всем этим сам справиться. Потому и льётся из него эта бесконечная злоба. — Игорь должен решить этот вопрос сам, — настаивает Костя, — не маленький. — Тебе не кажется, что слишком много вопросов ты велишь ему решать самому? — отстаивает Игорево право на детство Рита. — Ему всего-то двенадцать, господи. Он даже в этом проклятом старом доме оказался, потому что ты оставил его один на один с его проблемами, как ты не понимаешь? Ты говоришь, что только так нас и бережёшь, но я скажу тебе правду — так ты нас только ранишь. Гораздо легче беречь нас где-то далеко, так, чтобы мы этого не увидели. Но не это нам нужно. Не это нужно Игорю. Ему нужно, чтобы ты сберёг его вот здесь, отстоял, защитил, когда над ним действительно что-то страшное нависает. Я очень прошу тебя, Костя, пожалуйста — открой, всё-таки, глаза. А вместе с ними ещё и сердце, потому что иначе всему придёт конец. Совсем всему. Костя на имя своё реагирует быстрее, чем на все прочие сказанные слова. Костя слышит в нём столько Ритиной затаённой боли, столько невыносимой усталости, начинавшей становиться отчаянием, что морщится, потому что это касается и его. А у Риты в глазах стоят слёзы, вместе с комом в горле. Она общипывает полу отцовского пиджака и больше на Костю не смотрит, потому что страшно видеть ей, как он уже ускользнул. Она уже почти готова вытащить туз из рукава, поддаться Феде с Игорем, позволить скатиться с языка последнему средству, потому что не знает, как. Больше не знает, как. Возможно, никогда и не знала. Она ведь, всё-таки, женщина. У нас человеческий детёныш, Костя Гром. — Свитер мой? — тишина от Костиного голоса лопается по швам. Каждый день искал он это пустое место, которое Рита после себя оставила, забрав что-то по какому-то немыслимому для него закону обмена, и находил их сотню, тысячу, десять — пустот было много, явно с нарушениями в законодательстве. — Тебе бы хотелось, чтобы я забрала что-то, что тебе бы потом было невозможно вернуть? — безразлично — Косте от этого муторно — спрашивает Рита, ворот чёрного Костиного свитера выше к сгладившейся линии челюсти подтягивая. Другая-другая-другая. Написано на ней поперёк, красным цветом, взятым из её побелевших губ. — Что тогда ты оставила? Оставила ли Рита вообще хоть что-то? — А ты найди, — предлагает Рита, и Костя уже изнемогает от ожидания — должна она, обязана хоть где-то в конце добавить своё заветное «Костя Гром», чтобы Костя знал — точно что-то оставила. — Ты же, всё-таки, сыщик. Косте страшно хочется курить, да так, что лёгкие всё время лопаются, сдуваясь. Здесь особо не покуришь, если только подобьёшь какую-нибудь особо впечатлительную медсестру, но почти все медсёстры здесь будто бы знают, кто он такой, а потому помогать в таком деле особенно не торопятся. Или же просто строго соблюдают данную аж самому Гиппократу клятву. Косте страшно хочется домой — в тот август, где всё хорошо, где страх ещё не тянет к нему свои руки. В тот август, где жил он совсем по-другому, где не приходилось идти на такие уж риски, чтобы это ощутить. В тот август, где Рита ещё была его. — Это моя работа, — Костя возвращается к их вечному разговору, к его бесконечному спору с самим собой, — и это важно, потому что я помогаю людям, обеспечиваю безопасность в городе. Вашу безопасность в первую очередь. И да, иногда это сопряжено с вот такими вот рисками. Да, иногда я перегибаю. Но… Костя запинается. Как ещё он станет себя оправдывать, оправдывать свои раны, лишь бы только боли от них не чувствовать? Долго ли? — Ладно, это было идиотской идеей идти туда в одиночку, — Костя выдыхает тяжело и протяжно, — и на Федю пистолет наставлять тоже было лишним. И Риту гнать из своей жизни тоже. Даже, пожалуй, верх идиотизма. — Ты и правда делаешь важную работу, — говорит Рита, — как и Федя, как и все ваши коллеги. Но твоё стремление в ней утонуть совсем никому не приносит добра. У тебя есть время, чтобы поразмыслить об этом, и очень много. За Игоря можешь так уж сильно не переживать — ему у меня живётся хорошо, но он и сам тебе наверняка рассказывает. И если тебе в следующий раз так уже захочется со мной поговорить — просто попроси медсестру меня позвать или передай через Игоря. Костя хочет знать, почему она ни разу к нему не зашла, когда у него были все, даже Ярослав Михайлович, даже Лев. И вместе с тем знать не хочет, потому что Рита может сказать ему какую-нибудь неудобную правду, а Костя ещё не отыскал следов своего с ней обмена. — Подушку мне поправишь? — просит Костя. — Неудобно уже. — Хочешь подловить меня, как работника медицины? Костя Гром. Рита устало улыбается, стул скрипит, когда она его покидает. Рита над Костей склоняется в почти разбитом на сегодня теле своём, и Костя не скрывает — не может скрыть — жадности в глазах, с которой он смотрит на её не такие уж белёные теперь волосы в крупных кудрях чуть ниже плеч, стрелки на глазах, шею-из-слоновой-кости, руки, золотые только частично. А ещё Костя шумно вдыхает, но не чувствует прежнего запаха. Но чувствует что-то другое-другое-другое. Рита аккуратно ладонью касается голой Костиной лопатки, чтобы едва его отодвинуть и подушку взбить-поправить. Костю обсыпает мурашками — давно забытыми старыми гостьями. Рита глазами шагает по россыпи, но родинок по обоим плечам, смотрит на загривок, что так давно жил без её губ, и всё это — с тянущей по всему телу тоской. Рита возвращает Костю на место касанием, ладонь задерживая на голом плече, едва его сжимая, даже, можно сказать, саму-себя-выдавая — человеческий детёныш переворачивается в девятый раз и, наконец, затихает. Рита замирает, прикрыв глаза, и Костя с тревогой берёт её за локоть, а тонкий жгут от капельницы натягивается. — Чего ты? — глаза беспокойно шарят по Ритиному лицу в поисках ответа. Рита вместо этого самого ответа садится на край кровати. Костя локтя её чёрного из руки не выпускает, только скользит к запястью, пока Рита своей ладонью держится за запястье его. И Рита ему так внезапно улыбается, что Костю всего растапливает. У нас человеческий детёныш, Костя Гром. — У меня был какой-то страшный день, — делится Рита, и всё на мгновение становится прежним, пока ладонь её лежит в ладони Костиной, — сначала инвентарь заказывала, потом бухгалтерия — а ты знаешь, какой ужас на меня наводит эта бухгалтерия, потом у главврача заседали абсолютную вечность, а потом с Игорем цепи питания разбирали по биологии. Суматоха какая-то, честное слово. Своя-своя-своя. Всё ещё своя, не чья-то другая, не Золотарёва — никогда и ни разу не его и не кого-то там ещё — только своя и ничья больше. Костя тянется к ней левой, свободной от капельницы рукой, и убирает за ухо крупный мягкий локон. Скучать по ней давно вошло у Кости в привычку — такую же вредную, как и его страсть к курению. Человеческий детёныш у Риты под сердцем приходит в расщепляющий на атомы восторг вместе с самой Ритой. В дверь скребутся. — Рита, вы ещё долго? — заглядывает Игорь. — Я тоже хочу поговорить. Рита Игоря одними глазами спрашивает — сдаваться? Игорь кивает. Сдаться надо как можно быстрей, пока на это есть силы и решимость, потому что носить это всё в себе сил уже нет. Рита из Костиных рук выскальзывает, замечая, как вся тяжесть из тела её и даже из души пропадает, а вместо неё приходит какой-то золотистый свет, который даже внутри можно почувствовать. — Полежи и подумай, — говорит Рита, застывая на пороге вместе с Игорем, принимая от него своё пальто. Костя ждёт, уже совсем на грани, босой на остром лезвии, на леске каната под пропастью. — Костя Гром. Мир выдыхает вместе с Костей до громкого дребезжания. Оставила — а что, Костя обязательно найдёт. — Рита, — зовёт Костя, когда Рита уже заносит ногу над порогом. Он пристально смотрит на-неё-сквозь-неё обернувшуюся, замечает, как Игорь пытается прикрыть её плечом, пытается скрыть это, но потому и становится замеченным. — Деньги там у меня в куртке возьми, если надо. Игорю много не давай. — Ну, па, — канючит Игорь, Риту в коридор незаметно оттесняя, отдавая ей свою куртку и лишая Костю возможности смотреть на неё и дальше. Игорь собирается с духом и садится у отца в ногах, пока никто из медперсонала не видит. Скрипучий деревянный стул надоел ему ещё на прошлой неделе, когда они с отцом играли в шахматы, расстелив маленькую переносную доску у Кости на животе. У Игоря теперь был новый распорядок дня: школа, домой к Рите на обед, а потом в больницу на все часы посещения. Рита, работавшая до пяти вечера, целый час Игоря ждала, чтобы вместе пойти домой и чтобы доделать остаток дел, потому что человеческий детёныш крал у неё всю сноровку и внимательность. С Игнатом Игорь теперь вне школы виделся редко, но, как водится, метко. — Пап, — зовёт Игорь, потирая мочку у правого уха. — А? — Костя вопросительно кивает, догадываясь по сыновнему жесту о чём-то грядущем. — Я совершил преступление, — Игорь ныряет в холодную быструю реку с разбега, не успевая подумать, а вдруг ноги схватит судорогой и придётся утонуть. — И какое же? — спрашивает Костя вроде бы аккуратно. — Я у тебя украл, — Игорь замирает, потому что икры уже, кажется, начинают неметь, и отцу в глаза не смотрит. — Патрон? — помогает Костя. Игорь кивает. — Прости меня, пап, — Игорь совершает над собой усилие и голову повинную поднимает. — Я хотел, чтобы мы поехали в Диснейленд. А ты чуть не умер из-за меня. — Игорь, — мягко зовёт Костя, бархатно — с таким-то голосом ему только бархат и стелить, — я чуть не умер, потому что повёл себя, как придурок. Последний придурок. Я, — Костя запинается, взмахивает руками, будто слова нужные где-то в воздухе застревают, нужно их только в ладони собрать, — слушай, я всегда говорю тебе, что всё делаю ради тебя. И я тебе никогда в этом не вру. — Ты не обижайся, пап, — говорит Игорь, — но я не всегда это вижу. Для меня — это когда ты со мной, а не когда где-то там почти всегда. Я понимаю, что тебе нужно зарабатывать деньги, преступников ловить и всё такое. Но я же не где-то там. Я здесь. Я не должен был у тебя красть, просто тогда мне казалось, что это единственный выход, понимаешь? И потом, ты обещал вернуться. — Игорь, — вздох у Кости выходит вымученным, — я же, — слова нужные в ладони так и не падают, а потому приходится вертеться самому, — да, я иногда бываю не прав, когда ставлю работу выше тебя. Но ничто, на самом деле, выше тебя быть не может. — Когда Рита жила с нами, всё было по-другому, — напоминает Игорь, стараясь отца по больному не бить. — Я знаю, сын, — Костя и не думает упираться. — Ты прости меня, что я такое вытворил, ладно? Я просто не могу иначе. — Можешь, — не соглашается Игорь, потому что видел это своими глазами, — а если ты чего-то и правда не можешь, этому можно научиться. Я вон на велике тоже кататься не умел, но ты же меня научил. — Это тебе не на велике кататься, — усмехается Костя, — тут другое. Тут целая жизнь. — Но ты ведь уже пробовал по-другому, — настаивает Игорь, — неужели тебе не нравилось? Было же так круто, па. Костя на Игоря смотрит пронзительно. Иногда ему кажется, что и в самом деле есть у них с Ритой что-то абсолютно общее, чего нет у Игоря даже с его родной матерью, что-то, что объяснить он никогда не сможет — ни кому-то, ни самому себе. — Это сложно, Игорь, — говорит Костя, — ты видел, я пытался. — Но ты же ловишь своих преступников до конца, — Игорь раскладывает перед отцом аргументы веером, — если какой-то твой подозреваемый оказывает невиновным, ты же не бросаешь дело. Так почему ты бросил здесь? У Кости была сотня на то отговорок, но истина была только одна. — Ты хочешь, чтобы всё было как тогда, в августе? — спрашивает Костя вместо ответа. — Больше всего на свете, па, — признаётся Игорь. — Ты сможешь попробовать ещё раз? Не только ради меня. Костя молчит. Ради кого ещё пробовать, если не ради Игоря? — А если не получится? — предлагает вариант развития событий Костя. — Рита ведь у нас не вечная, нельзя её так всё время испытывать. — Ну что ты, как я не знаю, — распекает отца Игорь, — это же Рита. Она теперь немножко другая, потому что кое-чего она от тебя набралась. — Это чего же? — искренне любопытствует Костя. — Ну-у-у, — Игорь начинает юлить, поздно спохватываясь, но о брате молчать он тоже уже едва ли может, — стойкости, например. Упрямства там. — Ну да, — Костя кивает, а сам ниточку разматывает дальше, но уже про себя. — Ну, так чего? — просит ответа Игорь. — Будешь пробовать? Костя смотрит на Игоря, себя маленького в зеркале, и на секунду представляет, что сам он всё-таки умер. И вот Игорь замирает-застывает-замерзает, меняется только телесно, а внутренне остаётся мёртвым. Игорь вырастает — вымахивает выше самого Кости, идёт по его стопам, к милицейским погонам, работает его суровыми с перегибами методами, живёт одиноким волком и кусает протянутые к нему добрые руки. Такого ли будущего Костя для Игоря хотел? — Я обещаю тебе подумать над этим, — отвечает Костя, — но даже если с Ритой у нас ничего не выйдет, я обещаю тебе больше так собой не рисковать. Добро? — Добро, — соглашается Игорь, хотя ему, конечно, хочется, чтобы с Ритой у отца всё вышло. — Ты простишь меня за патрон? — спрашивает Игорь, чтобы легче стало окончательно. — Прощу, — говорит Костя, — но чтобы больше… — Знаю-знаю, — заранее соглашается Игорь и аккуратно к отцу прижимается. — В Диснейленд свой ещё хочешь? — спрашивает Костя, Игоря обнимая. — Хочу, — честно сознаётся Игорь. — Ладно, — сдаётся Костя, — придумаем что-нибудь. — Папка! — Игорь отца стискивает и блестит глазами. Костя ерошит Игорю и без того торчащие по сторонам волосы. — Папка, — с усмешкой тянет он в ответ. — Ладно, иди давай, а то поздно уже. Жду тебя в понедельник. Игорь радостно с отца слезает, на таких же радостях клюёт его в шрам и торопится всё-всё рассказать Рите. — Игорь, — Костя окликом останавливает его на пороге, — за Ритой присматривай, ладно? — А чего с ней не так? — волнуется Игорь. — Просто присмотри, — велит Костя, — добро? — Ой, Рита, — Игорь вываливается из отцовской палаты весь взъерошенный, — мне кажется, папа нас раскусил. Рита сидит на неудобном стуле, вытянув ноги, и наконец-то гладит их с Костей человеческого детёныша по кругам. — Ты представляешь, мне тоже так кажется, — делится Рита, собираясь обратно в целого человека. — Что делать будем? — Игорь беспокоится, а ещё радуется, потому что ну сколько же можно? — Всё равно пока будем стоять на моём, а там посмотрим, — говорит Рита, поднимаясь и куртку Игорю надеть помогая. Игорь бросает взгляд на оголившиеся часы на её запястье. — Рита, у нас же «Секретные материалы»! — вспоминает он, хватая Риту за руку. — Ой, боже, Игорь! — Рита тут же впадает в переполох, потому что если сейчас пропустить хоть одну серию, то солнце завтра не взойдёт. — Ты только не торопись, — успокаивает Игорь, помогая ей с пуговицами пальто, чтоб быстрее было, — а то опять вам с братом плохо будет. Мы ещё успеваем на начало. — Ты только Косте не говори, что я разрешаю тебе так поздно спать ложиться, — просит Рита, поясом подвязываясь, — а то он скажет, что я тебя разбаловала, и ты мне на шею сел. — Добро, — соглашается Игорь, и они с Ритой, махнув на прощанье Сашеньке, всё-таки немножко торопятся домой.