Странные танцы

Квартира Громов пустует уже почти месяц и перед самой Костиной выпиской её обязательно нужно напитать теплом и человечностью, а потому Игорь с Ритой в солнечный полдень мартовского воскресенья устраивают там генеральную уборку. Медленную, неспешную, отдают ей целый день, чтобы Риту с человеческим детёнышем не перегружать. А к вечеру обещают приехать Федя с Леной на подмогу, как только разберутся со своими грядками на даче. — Наверх никуда не лезь, — командует Игорь, потому что брат его заметно подрос и отяжелел, — я сам, если что. — Ой, Игорь, — машет рукой Рита, воюя с запечатанными наглухо оконными рамами, пытаясь впустить в квартиру Громов весну. Игорь в кухне перебирает холодильник, выкидывая оттуда всё давно почившее — продукты к вечеру тоже обещал привезти Федя. — Всё-таки, окна надо помыть, — говорит Рита, усаживаясь на овальную раму, разглядывая стекло в разводах, — у меня ещё тогда руки не дошли. — Давай тёть Лену дождёмся, а, — просит Игорь, — я сам разводов только наделаю, а вы с братом ещё свалитесь. Папа мне потом голову открутит. — А Лена что, свалиться не может? — вступает Рита в циничный спор. — У тёть Лены центр тяжести на месте, — уверяет Игорь, щеголяя знаниями по физике, которой в школе у них ещё нет, — слезай, Рит. Мы с папой, если что, и с грязными поживём. В телескоп Луну видно и ладно. — Ой, Игорь, — кряхтит Рита, но с рамы овальной всё-таки слезает. Игорь уходит выносить мусор, а Рита продолжает ревизию в кухне, попутно пытаясь понять, чего же ей так страстно хочется с самого-самого утра. — Хочешь, помидоры откроем? — предлагает Игорь, когда возвращается. Трёхлитровая банка солёных Лениных помидоров смотрит с полки на Риту призывно и почти жалостливо — огурцы-то все давно слопали, а помидоры так и остались стоять не у дел. — Ой, нет, — отмахивается Рита, отдирая газетные полосы с оконной рамы у кухонного стола, — мне соленья эти как-то уже совсем надоели, скоро превращусь в один большой соляной столб. — Ну, куда ты наверх-то? — порывается остановить её Игорь. — Я только газеты отклею и окно внутри помою, — успокаивает его Рита, — остальным с Леной поделюсь. А ты лучше бы убрался в шкафу и вещи бы все туда сложил, а то как на Уделке, честное слово. — Ладно, — понуро подчиняется Игорь. — Только перекладывай не ворохом, — наставляет Рита, — а разложи аккуратно, Игорь. — Ой, боже, — Игорь совсем киснет, когда критически оглядывает поле предстоящих работ, а потом, всё-таки, собирается с духом и бросается в самую что ни на есть пучину. — Рита! — зовёт он из этой пучины, когда Рита принимается за последнее окно. — А? — она выходит в комнату, растирая ещё больше округлившийся живот. — А это что? — Игорь из недр шкафа выуживает нечто белое и меховое, а вместе с тем и заячьи уши из ваты, давно посеревшие и облезшие почти наполовину. — Ой, боже, — улыбается Рита, прижимая ладони к чистому лицу. Она садится в кресло за шахматным столом и вытягивает начинающие гудеть ноги. — Это с самого первого твоего новогоднего утренника. Все девочки снежинки, а мальчики клоуны, — и как начнёт смеяться, так заливисто, что колокольчики ещё не распустившиеся ей начинают завидовать. — Чего? — Игорь в недоумении складывает брови, разворачиваясь к Рите целиком. — Господи, как мы с Леной тогда над этим хохотали, как эти самые, — вспоминает Рита, отсмеявшись, — в детсаду у тебя был первый новогодний утренник, и все девочки там были снежинками, а мальчики — зайчиками. — Ты же сказала клоунами, — ничего не понимает и уж точно такого не помнит Игорь. — Клоунами некоторые, всё-таки, иногда становятся потом, когда мальчиками быть перестают, — Рита машет рукой, чтоб не брал в голову, — ну, короче говоря, всех мальчиков зайчиками одевали одинаково — штаны чёрные, рубашка белая и уши из ваты на голове — тут уж кто во что горазд, кто как приспосабливался. А ты так страшно упёрся, так хотел быть настоящим зайцем — кошмар вообще. Ну Жанна пожертвовала нам старую мамину шубу, белую такую, красивую — мы с Леной едва не зарыдали, когда резать её начали по выкройке. Три ночи мы с ней костюм тебе шили. А уж с хвостом как намучились, господи, все пальцы себе искололи. А Костя тебе уши крутил из проволоки и на мой старый ободок прилаживал, потом ободок этот даже по голове тебе подгонял у Феди в гараже. Ну, мы ватой их потом облепили. Какой ты тогда довольный был, боже. Всех-всех на свой утренник позвал, мы с папой с утренника Льва сразу на твой прибежали вместе с ним, а ты там светишься ярче ёлки в этом их актовом зале. Ты потом даже снимать костюм не хотел, упросил Костю домой так идти — из шубы же, всё-таки. Ну он тебя в валенки всунул, шарф намотал, уши сверху на шапку — и в санки. Папа тебя даже запечатлел, должна быть где-то эта фотография. Моя любимая, кстати. Игорь натягивает уши себе на голову — уже для них так печально большую, и отправляется на поиски старых фотоальбомов, что-то смутно припоминая. — Посмотрим? — спрашивает он, в одном из ящиков в уголке два прямоугольных в бархатной обложке фолианта находя. Рита перебирается в угол дивана, и Игорь устраивается с ней рядом, одну половину альбома раскладывая у неё на коленях. Всё начинается с совсем маленького Игоря, которого подросший Игорь не узнаёт. Они с отцом по вехам истории ходили редко, почти никогда, но Игорь про себя маленького слушать очень любил — истории эти возвращали его туда, где пол ещё доставал до его ног, солнце было ярким-ярким, Луна на вкус была как пломбир, а сосульки с крыш были лучшими леденцами. — А это наша первая с тобой фотография, — говорит Рита, прижимая себя десятилетней давности пальцем, где они с Игорем с резиновых сапогах оба стоят в безразмерной луже, довольные и счастливые. — Как ты появилась? — спрашивает Игорь, глядя на Риту совсем молодую. — Ты имеешь в виду вообще? — уточняет Рита, взбивая воздух руками. — Да нет же, — отмахивается Игорь, — в нашей жизни. — Ты меня позвал, — Рита только жмёт плечами. — Это как это? — Игорь поднимает на Риту любопытные глаза, уже озорством загоревшиеся, потому что сейчас обязательно будет история. Игорь без Ритиных историй жить больше не мог, хотя в том никому не признавался. Ритины истории жили в самых укромных его уголках и утешали его в самые трудные мгновения жизни. Рита, помимо прочего, оставила ему свои какие-то записки — баловалась ими на ночных дежурствах. Игорь её забористый врачебный почерк долго разбирал, пока все листки наизусть не выучил. Он мог теперь по памяти начать цитировать с любого места, но во рту его магия слов пропадала-исчезала-тратилась, поэтому цитировать приходилось про себя, чтобы сохранялись Ритин голос и Ритина интонация. — Мы тогда у Жанны к магистратуре готовились, — рассказывает Рита, — засиделись до ночи, ну она меня у себя оставляет на ночь, чтоб я, это самое, не шаталась. А я со Львёнком, папа на приёмке месторождения. И вот даже не из-за Львёнка не осталась — потянуло меня на выход, прямо вот так вот за руки. Я, конечно, совсем ничего не поняла, но пошла. Сумку свою тяжеленную с конспектами на плечо закинула, Львёнка на руки подняла и пошла. Только на площадку выхожу, слышу — человеческий детёныш плачет. А я, ты же знаешь, по происхождению медсестра в педиатрии, меня уполномочили детские голоса слушать внимательно. Ну, я стала подниматься, звоню в дверь, а Костя на пороге появляется — совсем без лица, уставший, кошмар. Я его, конечно, как всегда заговорила, в квартиру просочилась, тебя беру на руки — а ты даже не сопротивляешься, хотя я-то чужая. И сразу бусы мои в рот тянешь, красные такие, помнишь, у меня есть. Я тебя, значит, от зубов твоих вылезающих отвлекаю, рассказываю про Луну из пломбира, про Риккуая, про драконов, а ты возьми и засни, прямо следом за Костей. Ну, я тебя в колыбели оставила, и записку Косте тоже оставила, и пошла. Но когда уходила, даже не взгрустнула — чувствовала, что не в последний раз мы с тобой видимся. Как будто вот, знаешь, начиналось что-то такое, это самое, — Рита широким жестом обводит сразу целиком мир, чтобы объяснить. — Великое, — подсказывает Игорь, улыбаясь хитро. — Великое, — смеётся Рита, а глаза её вдруг наполняются слезами. — Ну чего ты? — Игорь торопится слёзы Ритины поскорей собрать. — Это моё любимое воспоминание, Игорь, — признаётся Рита, прижимая его ладонь к своей щеке, — я очень люблю вспоминать о началах, а потом разматывать их до момента нынешнего, чтобы посмотреть, как же удивительно всё развернулось. Так, что я даже не ожидала. А что ты первое помнишь обо мне? Игорь к Рите приваливается, ладонь устраивая у неё на животе, и тоже принимается назад отматывать, перебирая в голове воспоминания, как цветные карточки из полароида. — Как я упал с качелей, — говорит Игорь, находя нужную, — коленки все разодрал, а ты мне на них подорожник наклеила, мозаикой такой. И пока мы домой шли, ты мне почему-то про Землю рассказывала, которая просто чуть сильнее обычного меня к себе потянула. Я тогда удивлялся, а почему ты и про Землю. Ты же никогда про Землю не была, а про что была, я не помнил. И подорожник тогда почему-то держался, как будто ты его правда приклеила, а отвалился только у самой нашей двери. Рита прижимается к Игорю щекой, отодвинув уши подальше, и аккуратно, по паре слезинок из глаз, тихо плачет. — Костя тебе тогда на коленках звёзды зелёнкой нарисовал, — тоже вспоминает Рита, — чтоб у тебя они тоже были. У него на плечах, а у тебя на коленках. — Папа старается, Рита, — принимается Игорь за любимое своё занятие — отстаивание отца, потому что чувствует этот переломный момент, — старается по-другому. Он мне устроил встречу с мамой. — Серьёзно? — Рита искренне удивляется. Игорь от Риты отстраняется, елозит на диване, подбирая ноги крестом под себя. — Я ему тогда наговорил со злости — даже и не помню уже, чего конкретно, — рассказывает он, — а папа, наверное, запомнил. Я со школы как-то прихожу, уже осенью, а он мне говорит, что она приехала в Питер на пару дней и что я могу с ней увидеться, если захочу. — А ты что? — интересуется Рита. — Согласился, — кивает Игорь, — сначала было страшно. Я не знал, что ей сказать, как себя вести и вообще. Она ждала нас у «Астории», тогда день такой тёплый был. Сначала мы гуляли втроём, всё было как-то неудобно и неловко. Как-то даже тяжело. Потом, вроде, получше стало. Она начала меня расспрашивать, про школу там, про друзей, что я люблю. Но это была простая вежливость. Ей не было по-настоящему интересно. Папа нас оставлять не хотел, но я его попросил. Думал, вдруг наедине с ней что-то изменится, но ничего не поменялось. Ей и правда на меня всё равно. — А ты что почувствовал? — спрашивает Рита, вихры Игоревых волос приглаживая, всегда в первую очередь волновавшаяся о чувствах. — Не знаю, — Игорь жмёт плечами, — я до сих пор так и не понял. Такое может быть, чтобы я ничего не почувствовал? Не ко всем же обязательно что-то чувствовать? — Не ко всем, — соглашается Рита. — Подожди, — просит Игорь и с дивана поднимается, Рите альбом на колени совсем спихивая. — Вот, я даже фотографию у неё попросил, чтобы получше понять, — Игорь суёт Рите в руки изображение матери, взятое из тайника в печке. Рита пальцем стучит по Игорю в костюме зайца в альбоме, и они совершают обмен. — Ты совсем-совсем на неё не похож, — говорит Рита, разглядывая Игореву-мать-Костину-бывшую-жену внимательно, всеми своими глазами. — Я тоже так думаю, — отзывается Игорь, держа альбом навесу. — Злишься на неё? — Рита поднимает глаза. Игорь жмёт плечами. — Она мне чужая, — просто отвечает Игорь, без всяких тяжёлых чувств, — зачем мне на неё злиться? — А Костя с ней говорил о чём-нибудь? — Рита всё держит фотографию чужой Жанны в красивом лимонном платье. — Говорил, — кивает Игорь, листая альбом, — она меня привела домой, а потом они отошли в сторонку. Ну, я в парадную зашёл, потопал для приличия, а потом за дверью спрятался. Слышно было плохо, но что-то папа с ней выяснял для себя. Потом домой пришёл, и я не понял, то ли легче ему стало, то ли тяжелее. Мы потом даже про неё поговорили, представляешь? Так что, папа правда пытается. Иногда он, конечно, возвращается назад, как вот с этим вот домом, но всё равно. Но всё равно — эхом у Риты в теле отдаётся. Рита и сама это видит, складывает те кусочки, что удаётся ей собрать со всех сторон, чтобы взглянуть, наконец на всё это глазами разными. — А тут у тебя что? — Рита отгибает веер полароидных карточек у Игоря в пальцах. Игорь пальцы свои разжимает, веер выпуская. У Риты в руках оказывается танцующий в кухне Костя. — Костя до сих пор танцует, когда готовит? — улыбается Рита. — Ага, — кивает Игорь, — когда настроение хорошее. Следом за Костей танцуют в кухне они вдвоём и не потому, что Костя что-то готовит, а просто потому, что в кухне танцевать им нравилось. — Можно я у тебя её украду? — спрашивает Рита, Игорю фотографию показывая. Игорь морщится-щурится, потому что всё, что пряталось в тайнике, было его любимым. — А ты мне тогда фотографию с братом дашь? — Игорь пытается заключить сделку. — Какую тебе? С УЗИ или папину из последних? — Рита условия принимает. — И ту, и другую, — жадничает Игорь, потому что брата у него всяко меньше, чем у Риты сына. — Какой же ты, всё-таки, — Рита щёлкает языком, — предприимчивый. Это, конечно, на тебя влияет Игнат. — А я на него тоже влияю, — Игорь ещё и виляет. — Это как же, интересно? — щурится Рита. — Исключительно положительно, — паясничает Игорь, и Рита хохочет, а потом меняется в лице. — Ну чего ты? — мигом начинает беспокоиться Игорь. — Да так и не поняла, чего же мне хочется, — канючит Рита, — и так на меня это давит ещё с утра, кошмар. — А я знаю, чего ты хочешь, — догадывается Игорь и альбом закрывает, — денег дашь? — Возьми там в сумке, — Рита отдаёт Игорю мать и отца, а себя с Костей оставляет, собственно, себе. — Мне папа по чужим сумкам лазать запрещает, — говорит Игорь, после тайника направляясь в прихожую. — Ты только ключи возьми, меня как-то в сон потянуло, — Рита из принесённой сумки достаёт кошелёк и раскрывает его перед Игорем. — Ладно, — Игорь отсчитывает четыре купюры, чтоб по-честному, и идёт собираться. — Уши, Игорь! — напоминает Рита. Игорь возвращается, уши заячьи насаживает ей на голову, и убегает, хлопнув дверью. Рита альбом кладёт на стол вместе с краденой фотографией и ложится на диване, чтобы осмыслить всё услышанное, но сон её одолевает слишком уж стремительно, в самом начале осмысления. — Рита, — Игорь тихонько Риту из дневного сна вытаскивает, держа за плечо, уши заячьи на положенное место возвращая, — вставай, я вернулся. Рита, растирая глаза, садится, а Игорь перед ней раскрывает дымящийся шуршащий пакет. — Ой, Игорь, — морщится Рита, — ну я же такое не ем. — Это ты такое не ешь, — говорит Игорь, — но у тебя там Гром, а Громы все такое едят, даже самые маленькие. Скажи ей, самый маленький Гром. Игорь прикладывает свою ладонь к Ритиному животу, и брат внутри согласно шевелится. — Ой, боже, — кряхтит Рита, перебираясь за стол и принимая горячий тубус шавермы. — Ты не волнуйся, я аж на Литейный сбегал, там всё проверено, — успокаивает Игорь, усаживаясь напротив. — А нет у вас какого-нибудь компота Лениного? — спрашивает Рита, в желаниях понемногу определяясь. — Вон, сзади тебя вишнёвый, давай. Они разливают компот по чашкам, чокаются им, и Рита впервые пробует это любимое блюдо всех Громов, на которое её за эти долгие лета так никто и не смог уговорить. — Ну? — спрашивает Игорь, похрустывая морковью. — Ты знаешь, — Рита медленно жуёт, — мне, как Маргарите Добровольской, не нравится. Но мне, как матери самого маленького Грома, очень даже. Кошмар какой-то вообще. И Игорь смеётся, смеётся так счастливо, что солнце от этого начинает ярче припекать.