Странные танцы

Рита изо всех сил старается не торопиться к звенящей двери, попутно пытаясь застегнуть уже повторно расшитые брюки. Человеческий детёныш решил обозначиться ещё ярче, и теперь по Ритиному животу не скажешь, что она просто так удачно-неудачно побывала на пиру, который развернулся явно не на один единственный мир. — Ты даже готова, — удивляется Жанна, обнаруживаясь на пороге в распахнутом пальто, — завтра снег пойдёт. — Туда опаздывать, всё-таки, не хочется, — говорит Рита, будто не про больницу, а про станцию конечную, Жанне щёку подставляет и следом целует её сама. — Смотри, что у меня для тебя есть, — интригует Жанна, ныряя в сумку, — правда, конечно, не совсем для тебя. Но терпеть я больше не могу. Жанна на распластанных ладонях Рите протягивает вязаные пинетки размером с наливные яблочки. Рита от такого совсем расплывается. — Господи, — вздыхает она, принимая дар — жёлтый-жёлтый, как самая сердцевина солнца. — Я там ему-ей ещё кое-что вяжу, — щебечет Жанна, — но это уже потом, после рождения. — Жанка, — качает Рита головой и Жанну торопится обнять, прослезившись. Плачет Рита теперь постоянно, удивительно только, как вода вся в ней из-за такой частоты не кончается. — Ну, давай, одевайся, чтоб мы успели неспешно пройтись, — Жанна нежно гладит Риту по спине. — С собой возьму, — говорит Рита, отстраняясь и пряча связанные между собой пинетки в вечную сумку свою. — Проверь всё перед выходом, — напоминает Жанна, топчась у двери — на стул рядом не садится, знает, что там висит на спинке. Рита обходит опустевшую без Игоря квартиру неспешно, осматривает всё внимательно — воду, розетки, форточки, газ. Ещё сегодня утром они завтракали на кухне с Игорем вместе и смеялись, смеялись громко, чтобы не слышать грустного стука сердец своих. Оба знали — они не прощаются и вообще не простятся уже никогда, даже, наверное, и после смерти, но разлука рука об руку с неизвестностью их обоих угнетала. Даже, наверное, не только их двоих. А потом Игорь ушёл в школу. Часть вещей они перенесли в их с Костей квартиру ещё вчера, а часть всё ещё осталась у Риты. Альбомы с карандашами-ручками-фломастерами, какие-то учебники, переносные шахматы, домашняя одежда, а ещё Костины часы, которые Игорь в школу не надевал, потому что конфликт его с тем самым несчастным мальчишкой затянулся, но зато дома часы эти он носил постоянно. Рита сдержаться не может и к своим часам на запястье, тонким и витым-литым, присоединяет часы Костины. Думает, пусть Костя хотя бы так на УЗИ с ней побывает. — Пиджак надевать? — спрашивает Рита у Жанны, глядя в окно, хотя это никогда надёжным методом определения погоды не было. Люди одевались кто как, в какую-то вечную развалку и разноброс, будто не знали, что из окон за ними всегда наблюдают, чтобы с туалетом определиться точнее. — Да не замёрзнешь, я думаю, — Жанна уповает на сегодняшнее солнце в зените, — да и идти недолго. Рита только кивает, хотя Жанна этого и не видит. Рита сегодня совсем не резонирует с лучами — резонирует, скорее, с глубинами рек и каналов в темноте и мрачности. Жанна знает, почему, а потому с вопросами не лезет. Соратница, всё-таки. Дверь начинает дребезжать заново, и Рита с Жанной друг на друга вопросительно смотрят, потому что недавно попали на какой-то криминальный час по телевизору, который Рите был строго настрого запрещён, и такого там нагляделись, что лучше бы телевизоров по домам у них не было вовсе. — Кого-то ждёшь? — спрашивает Жанна, в глазок глядеть не торопясь. — Папа в институте, Лев с Игорем в школе, мама бы обязательно предупредила, Федя с Леной на работе, ты здесь, а Прасковья Ильинична сама ко мне никогда не приходит, такая у нас традиция, — бросается перечислять Рита, загибая пальцы. В дверь опять звонят. Жанна собирается с духом и всё-таки подглядывает. — Костя, — резюмирует она без предисловий и обиняков. — Ой, боже, — Рите больше ничего не остаётся, только упереть руки в бока, потому что поясница начинает ныть. — Чего боже? — относится Жанна, оборачиваясь. — Хотела же. — Хотела, — не отрицает Рита. А теперь желаемое на пороге, вот только не понятно, в каком качестве, с какой целью и по какой причине. — Что там у него на лице? — спрашивает Рита, стянутые губы изнутри покусывая, а правую руку на живот перемещая, чтобы нарастающие волнения успокоить. — Шрам, — отвечает Жанна. — Ой, Жанка, — канючит Рита, а потом опять вздыхает. — Ничего, беды предвещающего, на лице у Кости нет, — отчитывается Жанна, за Костей подглядывая, — только терпение, вот, иссякает. — Ладно, — соглашается Рита, — дай мне подышать немного и открывай. Жанна ждёт, когда Рита завершит цикл дыхательных упражнений, и распахивает дверь. Костя на пороге своими пронзительными глазами попадает прямо в цель — сначала смотрит в Ритины глаза, потом в Ритино сердце, а в самом конце — на Ритин живот. — Здравствуй, Костя, — разбавляет сгустившееся всё — абсолютно всё — Жанна. — Жанна, — Костя кивает ей приветствием, глаза с Риты на мгновение сводя. — Мне позвонить и попросить, чтобы тебя подвинули? — спрашивает проницательная Жанна у Риты. Рита смотрит на Костю и начинает медленно, туго соображать, пытаясь всё разгадать по его лицу. Но Костя сегодня остаётся нерешённой загадкой. — Всё-таки, наверное, сначала нам надо разобраться, — решает Рита, — а потом уже и, — и машет рукой, не договаривая. Жанна без слов разувается и уходит к телефону. — Мой? — Костя кивает на округлый живот под своим свитером, держась на расстоянии, что в пору было бы назвать почтительным. — Какой же ты, всё-таки, — щурится Рита, ладони на животе складывая, — единоличник. — Это я-то единоличник? — Костя гнёт брови, расстояние сохраняя, не сдвигаясь ни на йоту. — Наш, — отвечает Рита на ранее ребром поставленный вопрос. Костя не придвигается. Хочет, но не придвигается, остаётся стоять на месте, Риту пристально, как место преступления, разглядывая. — Я договорилась, — Жанна у Риты за спиной появляется бесшумно, — на час тебя подвинут. Только ты уж, пожалуйста, не опаздывай. И позвони, когда всё решите, хорошо? — Спасибо, Жанка, — улыбается Рита, искренне, но устало, хотя солнце у неё в макушке только-только подползало к зениту. Жанна гладит Риту по животу, обувается, машет на прощание Косте и дверь за собой сама захлопывает, Костю с Ритой наедине оставляя. — Можешь присесть, — разрешает Рита, на стул свой у двери указывая, под которым уже прячется сумка для роддома. — Тебе-то стоять не тяжело? — спрашивает Костя, всё на глаз пытаясь определить срок. — Я обязательно скажу, когда станет, — уверяет его Рита, живот на половину под сложенными руками пряча. Не потому, что защищается — просто руки свои беспокойные надо куда-то деть. Костя на стул предложенный опускается тяжело, в своей допросной позе локти в колени упирает, пальцы навесу сплетает, а глаза поднимает на Риту — опять в чёрном, опять в его свитере, опять всю в стрелках, что вечно вели по разным сторонам. Костя не знает, с чего начать. У него было много времени — действительно много времени, чтобы всё обдумать, просмотреть все свои записанные ходы, сделать заметки напротив них, проанализировать. Но не пе-ре-иг-рать. В этом жизнь от шахмат кардинально отличалась. Но всё-таки, хоть чем-то они да и были связаны. Например, возможностью разыграть один и тот же этюд с теми же фигурами, но уже совсем по-другому, помня о прошлых ходах, прошлых вилках, прошлых патовых ситуациях. И, конечно же, о прошлых громких падениях и королевских смертях. — Знала о нём, когда уходила? — Костя пытается нащупать звериную тропу бывалым егерем, лишь бы в болото не угодить. — Нет, — качает головой Рита, и притом предельно честно, — но что-то такое чувствовала. Как-то странно я стала внутренне расширяться, и сердце стало трамваем в час пик. — А потом почему не сказала? — Костя продолжает допрос, никак Костей-милиционером быть не переставая — как тут перестанешь, если грань эта у него доминирующая? — Ты не представляешь, как хотелось мне заявиться к тебе на порог и сказать «у нас человеческий детёныш, Костя Гром», — делится Рита, — как тогда заявиться, среди ясного неба, чтобы тебя ошарашить. Но, — щёлкает языком вместо паузы, — не хотела я, чтоб стоял он на твоей разделительной черте и держался за нас обоих, чтоб мы от черты этой не удалялись. И, кстати, до сих пор не хочу. Нельзя его на подобный разрыв обрекать, как мы Игоря обрекли. Это, всё-таки, несправедливо. Не для этого они приходят, дети-то. Не клей же они, в конце концов. А ты когда узнал? Сейчас или до своего прихода? — Ты сказала «найди», — туманно отвечает Костя, — я нашёл. — А всё-таки? — щурится Рита, потому что это сейчас важно не только принципиально, но и жизненно. — Сказано ж тебе — догадался, — говорит Костя, — волосы некрашеные и церковью больше не пахнешь — значит, тошнит от запахов и тошнит давно. На каблуках тебе было неудобно — а такого раньше не бывало — значит, отвыкла. И Игорь тебя прикрыть пытался тогда плечом, а потом юлил, мол, что-то ты там от меня такое взяла. И ко мне ты не заходила, скорее всего, из-за этого. — Господи, какое падение, — Рита сокрушается, и снова искренне. — Я не из-за него пришёл, — успокаивает её Костя, — или это она? — Не знаю, — Рита жмёт плечами, — Игорь уверен, что у него брат. — И правильно, — соглашается Костя, — у Громов других не бывает. — Но я-то ведь Добровольская, — возражает Рита. — Это только пока, — Костя расплетает пальцы и взмахом ладони вес словам своим придаёт. Рита прищуривается, закусывая губу. — Ты меня не перебивай сейчас, — просит Костя, основательно ко всему готовившийся, — я скажу, когда сможешь своё как обычно вставить. Рита молча и согласно кивает, не готовившаяся совсем ни к чему, вынужденная стоять безосновательной. — Я пришёл не только ради него, — поправляется Костя, спину выпрямляя и назад отклоняясь, — я сделал глупость, когда велел тебе уйти. Тебе надо объяснять причину? — Страх? — принимает подачу Рита. — В том числе, — признаётся в щербатости Костя, хотя ей она не положена — не он ведь с Луны, — как пацан струсил, что тебя вдруг много стало, а потом и жизнь начала меняться. Эта работа, она, — Костя по привычке ищет слова в округе, разводя руками, — она очень долго меня спасала, понимаешь? От всего, что было, и вообще. А ты её взяла и подвинула. И я как будто вернулся туда, где ещё была Жанка. Когда она была, я на работу, как цепной, не нёсся. Но и время тогда другое было. Потом Жанка ушла и остался Игорь. Я понятия не имел, как его вообще надо растить, как воспитывать. Думал, выращу, как меня отчим растил, а у нас с ним такого, как у твоего отца со Львом, никогда не было. Я его видел так же нечасто, советовался с ним мало, редко что-то обсуждал. Все проблемы решал сам, но на него даже не злился. Считал его отцом, как и родного, радовался, когда мы вместе куда-то выбирались, когда он мне что-то рассказывал, чему-то учил. Он умер ещё до Жанки. Успел только увидеть, как я в школу милиции поступил, а Жанку с Игорем уже не видел. Ну чего ты? По глазам вижу, сказать хочешь. Говори. — Федя говорит, ты раньше совсем другим был, — Рита пользуется разрешением, — открытым, сердечным. — Ну, был, — Костя опускает глаза на свои руки. — И как у тебя вышло таким остаться? — спрашивает Рита. — Отец с мамой умерли рано, да и отчим тоже. — Не знаю, — честно признаётся Костя, — я тогда и не думал, что кто-то мне боль обязательно причинит, что мне надо всегда настороже быть. В школе задирали, конечно — кого не задирают, но на меня это особо не влияло. — Ты тогда, наверное, проживал земледельца, — предполагает Рита. — Не знаю, — повторяет Костя, — уж каким был. После Жанки всё меняться стало — это ты и сама знаешь. Расклеиваться было нельзя — у меня пацан рос, надо было быстро собраться. Ну, я собрался. А потом ты появилась. Я сначала думал, у меня крыша едет от отцовства. Ан нет. Не могла ж она все одиннадцать лет ехать, правда? Мы когда с тобой сошлись, я начал часто думать, что будет дальше, просчитывал варианты всякие. Их было немного: либо мы оставляем всё, как есть, и просто живём так, либо расходимся в какой-то момент, либо женимся, и ты рожаешь ребёнка. Тут я начал вспоминать Жанку. Она тогда тоже вот так летала, потом взяла да и улетела с концами, а Игоря оставила. Ты, вообще, имеешь право сейчас оскорбиться и сказать, что ты — не Жанка и что её поступков от тебя ждать не надо, и будешь права. Головой-то я всё это понимаю. Но то непонимаемое, о котором ты тогда говорила, оно, — Костя запинается и шумно выдыхает, — в общем, не надо мне было никакую черту рисовать. Ты за эти годы столько всего для меня сделала, а я тебя вот так отблагодарил. И не спросил ни разу: а для себя ты делала хоть что-то? — Да, — просто и общо отвечает Рита, как-то в воцарившейся тишине прозвенев хрусталём, не оскорбляясь от рефрена к бывшей Костиной жене, по сути своей к ней совсем ничего не испытывая, разве что чисто женское родство. Костя оставляет её голос звенеть в тишине, не зная, что сказать ещё. Лёжа на больничной койке, он перебирал всё, что с Ритой было связано, каждое значимое воспоминание, которое он с поразительной точностью сохранил. Как Игорев полароид, как «Зенит» Ритиного отца. Одним из любимых было то самое, новогоднее, когда они втроём на кровати у Риты заснули, потом проснулись, а потом долго валялись просто так, никуда не торопясь и ни о чём не задумываясь под аккомпанемент детского Игоревого смеха, пока за ними не явилась Лена, укорив в долгоспании и в долголежании тоже, и не позвала на завтрак — такой же обильный, как и давешний новогодний — а, вернее, старогодний — ужин. Тогда Костя впервые счастье по-настоящему прочувствовал, основательно, всем телом и не только им, и длилось оно куда больше, чем короткий миг. Костя, кажется, тогда и понял, кто должен рядом с ним и Игорем стоять, но Рита была ему таким другом, которого терять он бы не хотел никогда и ни за что. Обрекать Риту на жизнь с ментом и чужим ребёнком он не мог, пусть Игорь ей чужим не был даже тогда, когда впервые на руки к ней попал. — Простишь меня? — спрашивает Костя, в тишине бархатом шурша. И протягивает Рите распахнутую ладонь. Рита долго на Костю смотрит, стараясь его, однако, не мучить. Всё-таки, он и без неё по своему пути пошёл. Медленно, с пробуксовкой и кюветами, но пошёл же. Значит, и с ней снова сможет двигаться. Сможет ли? Рита вкладывает свою ладонь в протянутую Костину руку и подходит ближе. Костя одними глазами у неё позволения спрашивает, и Рита ему его выписывает точно так же — одними глазами. Костя, сжав-разжав ладонь, опускает её на Ритин живот и прислушивается, к нему и к себе. — Здравствуй, человеческий детёныш, — шепчет он, ладонь медленно и ласково по животу перемещая, чтобы ребёнка их с Ритой почувствовать, — почему не шевелится? — и глаза тревожные на Риту поднимает в поисках ответа. — Он всегда спит до обеда, — успокаивает его Рита, ладонь Костину поднимая выше, где у человеческого детёныша должна быть нога, — так я ему, конечно, в этом завидую. — Так время уже, — Костя спохватывается, что запястье правое пусто. Рита свою левую выворачивает и поддевает рукав Костиного свитера. Костя видит свои часы в соседстве с Ритиными, и стрелки на обоих медленно ползут за полдень. — Я устала стоять, Костя, — говорит Рита, как только усталость эта забирается в ноги. — Идём, — Костя тянет её к себе и сажает на одно колено, руку правую ей на бок опуская. — Я теперь могу вставить своё «как обычно»? — осведомляется Рита, вскинув одну из тонких своих бровей. — Можешь, — разрешает Костя, от детёныша человеческого отрываться не желая — слишком много времени он про него не знал, слишком долго его не было рядом. — Поясницу размять? — Можешь аккуратно так, кругами? — спрашивает Рита. — Человеческому детёнышу всё нравится, если кругами. Костя принимается гладить Риту по пояснице — кругами, как и заявлено, а Рита обнимает его одной рукой за плечи и начинает говорить. — Я ведь, всё-таки, тоже не всегда права бываю, — признаёт она, — вот как тогда, например, с этим страхом. Вам ведь все говорят, что у вас его быть не должно, что вам его нельзя. Это мне папа уже потом объяснил, когда я с ним поделилась, что вот эти запреты от ваших отцов, они очень сильно потом на вас влияют. А запрет на страх вообще один их самых сильных. Всё-таки, его тоже нужно признавать, давать ему место. Но только не всего себя отдавать, иначе всё пойдёт прахом. — Я знаю, — кивает Костя, — я был у старейшины. — Серьёзно? — Рита щурится и выходит радостно — если так вообще может выйти. — Серьёзно, — отвечает Костя. — Ой, боже, — относится Рита, — а он ведь мне даже словечком не обмолвился. — Ты тогда в Москву уехала на курсы свои, — вспоминает Костя, — да и я просил пока не говорить. — Пока? — поддевает Рита. — Не тебе меня поддевать, Рита, — журит её Костя, человеческого детёныша поглаживая. — И часто ты у него бывал? — Рита смиренно принимает упрёк, уже успевшая страшно соскучиться по своему имени Костиным обволакивающим голосом. — Старался хотя бы раз в пару недель, — отчитывается Костя, — а в январе вот, перестал. Но он заходил ко мне в больницу, мы обсудили там кое-что. И перед Федей я тоже извинился, раз уж на то пошло. По-хорошему извинился. И перед Игорем. Ты-то меня прощаешь? — И какие ходы ждут нас дальше, если я тебя прощу? — задаёт резонный, правильный вопрос Рита. — Родишь сына, поженимся, будем растить, — перечисляет Костя, — вместе. Сбегать никуда не буду, даю слово. Но если опять захочется — скрывать от тебя тоже не буду, скажу сразу. И будем решать. Черту рисовать больше не стану. — И за что же ты будешь держаться, если черты нет? — Рита смотрит ему в самое сердце. — Не надо мне больше ни за что держаться, — отказывается от такого рода поддержки Костя, — я же не падаю, в конце концов. Рита перемещает пальцы Косте на затылок, перебирая его жёсткие, чуть отросшие волосы, затылок ему массируя. — А мне надо просить у тебя прощения за сокрытие человеческого детёныша? — спрашивает она, всё держа ответ при себе. — Как ты там говорила? — щурится Костя. — Всему своё время. — Всему и всегда, — эхом отзывается Рита. — Я хочу, чтобы ты вернулась, — Костя чётко обозначает свою позицию, как с Игорем в три. — Простишь? Вернёшься? Рита делает глубокий вдох, как перед нырком в воду, Косте внимательно глядя в глаза. — Прощу, — Рита, наконец, Костю решается осчастливить, — вернусь. Костя наконец улыбается — широко, от всего своего медленно раскрывающегося сердца, и Риту целует — тоже наконец. — Ой, Костя, — прерывается Рита, за живот хватаясь, — проснулся! Костя чувствует приветственный пинок в самый центр своей ладони и смеётся, падая в хрипоту. Он весь лопается пузыриками шампанского, у Риты по прихожей едва не разливаясь. — У нас человеческий детёныш, Костя Гром, — говорит Рита, так долго этого момента ждавшая, и тоже лопается, взрывается фейерверками, такими же масштабными, какие сверкают искрами в небе на каждый День города. — И я страшно этому рад, Рита Добровольская, — Костя ненасытно целует её снова, снова и снова, ощущая то самое немыслимое счастье, о котором давно позабыл. — Жениться будем? — спрашивает Костя после поцелуев. — Будем, — кивает Рита, — только вот, давай договоримся сразу: жить будем здесь, все вместе, а то в ваш уголок мы вчетвером не втиснемся. Лев готов отдать свою комнату Игорю, мы это с ним уже обсудили на всякий случай. И давай, пожалуйста, не будем растить из человеческого детёныша настоящего мужика, этого неведомого зверя, если он, всё-таки, мальчик. — Будем растить, как умеем, — говорит Костя, — если что, посоветуемся с твоим отцом или с Прасковьей Ильиничной — я видел, она ещё здравствует. В общем, как Игоря растили, так и его будем. Всё равно Игорь не мой целиком вырос. — Игорь очень переживает, что мы его задвинем, — делится Рита, — я его, конечно, успокоила, как могла, но тебе тоже стоит. — Поговорю, — соглашается Костя, — ещё пожелания? — И можешь ещё дикость свою целиком не приручать? — высказывается Рита, Косте пальцем по шраму проводя. — Она мне, всё-таки, нравится. Ты поставь ей там рамки какие-то, только не очень тесные. — Дикость в рамках уже не дикость, — отзывается Костя Рите в линию челюсти, вдыхая новый запах её, ощущая её наконец-то не лунным светом, а горячим, родным телом и такой же душой вместе с сердцем. — Вот я и говорю — не очень тесные, — настаивает Рита, вся приятно вздрагивая от Костиных прикосновений. — Уговорила, — соглашается Костя, Риту целуя за ухом в знак заключения договора. — Слушай, Рит, а чего у тебя живот такой маленький? — следом принимается за беспокойства Костя. — Игорь знаешь, какой был? Ешь нормально? — Ой, Костя, — Рита машет рукой, — что ж вы с Федей пристали к моему животу. В маму это у меня, понимаешь, в ма-му. И вот ещё, кстати, потому что я спортсменка. — А сын-то сам не маленький? — допытывается Костя, потому что Громы все рождались-росли богатырями. — Так мне, конечно, хочется дочь родить, чтоб вы с Игорем весь рот открыли, — вредничает Рита в силу положения, — не маленький он, Костя Гром. Человеческий детёныш сейчас размером с кабачок. — Как у Феди с Леной на даче? — кабачки у Прокопенко были страшно огромными, будто всю жизнь росли на выставку достижений народного хозяйства. Рита только смеётся и от Кости отмахивается. — Тяжело тебе было? — Костя немного мрачнеет, потому что видел, каково носить в себе Грома. — Знаешь, — говорит Рита, грустнея, но тоже немного, — иногда было, конечно, совсем невыносимо. Особенно, пока Игорь со мной жил. Я смотрела на него и всё время думала про тебя. Очень мне хотелось, чтобы ты был рядом, чтобы видел, как человеческий детёныш растёт, чтобы познакомился с ним вместе со мной, а не самым последним. — Погоди-погоди, — останавливает её Костя, чувствуя внутри бурление, — последним, значит? А Золотарёв? — и фамилией этой, уже бедной, уже несчастной, аж громыхает. — Ой, Костя, — тянет Рита на грани спекуляции, — дался тебе этот Золотарёв. Ты же, всё-таки, нашёл с ним общий язык, пока он тебя наблюдал. Он ведь нормальный такой человек, мужик, как ты любишь. — Ничего я такого не люблю, — отрекается Костя от любви к мужикам, а в частности — от любви к Золотарёву, — но, знаешь, наш с ним общий язык это не то. Он что, про сына раньше меня узнал? — Ну, мы же работаем в одном отделении, ну что ты, — объясняет Рита, — а меня ещё и несколько раз подряд выташнивало прямо рядом с ним, едва ли не на него, такое это было падение. Человеческий детёныш-то всё равно твой. И я твоя, хоть и своя собственная тоже. И все это давно знают. И даже моя неведомая сила. — Ой, Ритка, — угрожающе тянет Костя, но Рита откупается поцелуем, и у Кости внутри всё поёт-заливается от этого её притяжательного по отношению к нему. — Я ведь у тебя даже не спросила, когда в больнице набросилась, — вспоминает Рита, уходя в миноры, — Федя сказал, тебе пришлось коллегу своего убить. Как ты это перенёс? Костя сходит с лица, в тот проклятый старый дом невольно возвращаясь. Убийств он никогда не любил, но реакция его была доведена до рефлексов. — Тяжело, — признаётся Костя с таким же выдохом, — мы, может, и не ахти какими друзьями были, не как с Федькой. Но что-то в нём такое было, что-то от меня, понимаешь? Он упёрся, как баран, да и я тоже хорош. В общем, — Костя дёргает плечом вместе с головой, чтобы обозначить, что тема эта теперь навсегда станет не то, чтобы запретной, но точно с каким-нибудь грифом. — Мне жаль, что так получилось, — искренне сочувствует Рита, Костю обнимая, попутно опуская ему поцелуй в висок. Косте тоже жаль, но вслух он этого не говорит, потому что вряд ли это что-то изменит. — Боишься? — вместо этого спрашивает он Рите в ярёмную впадину, пусть и спрятанную под его свитером, но всё равно любимую, и чувствует возню человеческого детёныша ладонью. — Очень, — признаётся Рита, не уточняя — понимает, что Костя имеет ввиду, — я же всё-таки, это самое, старородящая. — Ерунды не говори, — Костя отстраняется, чтобы твёрдо посмотреть ей в глаза, — это тебе врач такое сказал? — Ой, нет. Врач у меня такое светило, конечно, — отстаивает Рита своего врача, — но, всё-таки, первые роды после тридцати это, конечно, тяжело. — Ничего, — заверяет Костя, — я рядом. Нормально родишь, восстановишься. Вы с Жанной куда собирались, на УЗИ? — На УЗИ, — кивает Рита. — Ну, давай одеваться тогда, — Костя меняется с Ритой местами, сажая её на положенный ей стул, и принимается её обувать, — и Жанне надо позвонить. — Ой, боже, — Рита прижимает ладони к лицу, — я и забыла, представляешь? — Представляю, — кивает Костя, жужжа поочерёдно молниями, — потом хочу к Игорю в школу зайти. Пойдёшь со мной? Рита, глядя на коленопреклонённого Костю, только согласно улыбается, пока по щеке течёт тёплая-тёплая слеза. — Ой, боже, — относится Костя, слезу эту аккуратно с лица Ритиного снимая. — А потом дойдём до Литейного? — Рита просовывает руки в рукава поданного Костей пальто. — Серьёзно? — с усмешкой удивляется Костя, на Риту глядя ей через плечо. — Это, всё-таки, дело рук твоего сына, — оправдывается Рита, — обоих твоих сыновей.