Странные танцы

— Ты, главное, не волнуйся, — наставляет Юлю Игорь, пока они пробираются через последнюю в этом году метель, закружившуюся во дворе, — всех, конечно, будет много, но все будут свои. Дядь Федя с тёть Леной, Лев с дедом Славой, тёть Жанна, мамина соратница, ну и родители с Андрейкой. Люди все мировые, хотя на первый взгляд так может не показаться. Особенно отец — ты его не пугайся. Он, бывает, так посмотрит, а ещё шрам этот у него на щеке, но он на самом деле не такой уж суровый. Профессия иногда обязывает. Юля в силу своей профессии тоже много чего навидалась, а потому пугалась только вполсилы — всё-таки, там была Игорева семья, которой он страшно дорожил и ревностно оберегал, и с семьёй этой в Юлиных интересах было сойтись. — А мама? — спрашивает Юля, за Игоря крепко держась, чтобы от греха подальше не унесло. О всякого рода отношениях между невесткой и свекровью Юля тоже была наслышана — ей хотелось иметь вариант лучший. — Мама, — тянет Игорь, а потом замолкает в мысленных поисках, — мама это мама. Мама это фея какая-то. Фокусница. Она вон даже знала, когда Андрейка придёт — час до минуты назвала. Отец потом говорил, она к нам явилась точь-в-точь в этот день и в этот час, только в другой год. Мама если сказки свои заводить начинает — всё сразу становится живым. Веришь? — Верю, — серьёзно кивает Юля, со словом давно приятельствуя. — А Лев — это кто? — Мамин брат, — просвещает Юлю Игорь, — он у нас режиссёр, сейчас снимает какую-то картину про любовь и смерть по её записям. Проходи скорей. Игорь держит для Юли дверь парадной, и Юля в саму парадную проникает — так же легко и быстро, как проделала это с Игоревым сердцем. В парадной они стряхивают друг с друга блестящий налипший снег, целуются румяными подростками и преодолевают лестницы, глотая ступеньки сразу по две. — Готова? — заботливо спрашивает Игорь перед дверью. Юля, глубоко вдохнув, кивает, и Игорь жмёт на звонок. Дверь открывается быстро, будто этого только и ждала, и на пришедших первым делом обрушиваются запахи: ёлки, мандаринов, готовящегося пира на кухне, а следом находится и запах пышек с Конюшенной вместе с не-пойми-откуда-взявшимся запахом церкви. — Привет, ма, — говорит Игорь, шагая через порог, жадно вдыхая этот бесконечный запах увы-конечного-детства и Юлю за собой немедленно затягивая, чтобы пути назад ей обрубить. — Привет, Игорёк, — отвечает Рита, подставляя Игорю щёку, — я решила вас встретить сама, чтобы вы, всё-таки, немного расслабились. Надо было, конечно, папу на такое дело отправлять, но он у нас всегда отвечает за новогодний пир. — Мам, это Юля, — Игорь Юлю подталкивает вперёд, дверь следом закрывает тяжёлым театральным занавесом, чтобы ознаменовать окончательность и бесповоротность, и прихожая вся в этот же миг заливается светом, а Ритино серебристое блестящее платье разбрасывает по стенам и потолку искры бликов, — Юль, это мама, Маргарита Ярославна. — Юля, — представляется Юля, протягивая руку, мгновенно пытаясь проникнуть в Ритину суть — в силу, конечно же, профессии. — Здравствуйте, Юля, — Рита тепло сжимает протянутую ладонь и приветливо Юле улыбается неизменными красными губами, суть свою открыть совсем не боясь. — Здравствуйте, Юля, — за спиной у Риты вырастает ясноглазый кудрявый и высокий Игорев брат, явно вознамерившись немного попоясничать из чистой братской любви. Игорь у Юли за спиной делает страшные глаза вместе с предупредительным лицом, брату явно о последствиях напоминая, но ничего серьёзного, конечно, не имея ввиду. — Я Игорев брат, Андрей Константинович, — Андрей руку Юлину из материнской ладони аккуратно захватывает и едва касается её губами, — очень приятно видеть вас сегодня на нашем празднике. — Так, Андрей Константинович, — тянет Игорь с тяжёлым выдохом-вдохом-вздохом, Косте невольно подражая. Когда-то давно у них с Андреем было целое соревнование — кто на отца похож больше? Призов, правда, никто никаких не получил, потому что оказалось, что сама по себе постановка вопроса не выдерживала никакой критики: больше — это как? Внешне, характером, словом, поступками, манерами? Критериев было слишком много, а запал быстро пропадал, и потому пришлось сойтись на верной для обоих истине — яблоко от яблони недалеко падает. Вот и они от Кости далеко не укатились, притом оба сразу. — Андрей Константинович, — тоже тянет Юля, принимая правила игры, — мне-то как приятно. Я Юлия Викторовна, Игорева девушка. — Ой, Андрей, ну что ж ты, это самое, прямо на пороге, дай же им, всё-таки, раздеться, — спохватывается Рита. — Мы вам торт принесли, — Юля Рите передаёт плотную непрозрачную коробку в ленте — в ней тоже жила эта невозможность ходить в гости с пустыми руками, особенно в такие гости, как сегодня, — Игорь говорил, вы такое приемлите только на Новый год. — Ой, боже, — вздыхает Рита, торт принимая, и Андрей с Игорем вместе с ней неизменную фразу заканчивают: — это, конечно, абсолютный разврат, но тем не менее. Рита хохочет звонко-звонко, перестуком ёлочных шаров на одной и той же ветке, и Юля расслабляется, потому что все страсти про свекровь как явление мигом перестают иметь хоть какое-то отношение к Рите самой, ибо нет никаких испытующих взглядов и прищуров с порога, нет желания обозначит территорию, провести границу, указать на место, выстроить иерархию. Нет совсем ничего, кроме подступающего Нового года, уходящего Старого и радушного приёма в честь праздника. — Все девочки снежинки, — Игорь помогает Юле снять пальто, весело нашёптывая ей на ухо, — а мальчики — клоуны. Юля признаёт это истиной, коротко и согласно смеётся, оставляет сумку на трюмо и разувается. — Юлия Викторовна, позвольте, я вам здесь всё сейчас покажу — у нашего деда тут не дом, а натуральный музей, — Андрей галантно сгибает руку в локте, тоже кому-то определённо подражая. Игорь за Юлиной спиной демонстрирует брату пудовый кулак, который на самом деле никогда в ход-то и не пускал. — Но для начала, всё-таки, посетим ванную — руки нужно держать в чистоте. Юля целует Игоря в скулу, улыбается Рите и соглашается на экскурсию, Андрея под локоть подхватив. — Игорь, — Рита сжимает Игорю, опустившемуся на стул, плечо, желая тяжесть оттуда забрать, — ты ведь знаешь, что Андрюша не со зла? — Знаю, — кивает Игорь. Андрей вообще никогда этого зла не знал: ни по отношению к Игорю, ни по отношению к миру, ни по отношению к себе. Злиться он, конечно, умел, да так, чтоб в соответствии с фамилией, но зла как такового, выпестованного, выращенного, намеренного в нём никогда не было — сплошная сердцевина яблони. Иногда казалось, что сердцевина эта целиком Андрея захватила, и нет в нём ничего этого твёрже, но так только казалось. Игорев младший брат умел держать в руках молнии и полосовать небо на симметричные куски. — Он тут такие круги нарезал, пока вас ждал, — Рита сыновью способность к владению ножницами подтверждает, — и ото всюду его изгоняли за это. На кухне он мешался, то и дело огурцы из банки крадя, в зале стол уже поставили, там нет-нет да и наткнёшься либо на ёлку, либо на Жанну. Тоже ведь переживает, примет нас твоя Юля или нет. — И это знаю, — улыбается Игорь, уличного себя на спинку стула вешая, уверенный, что не принять их невозможно. — Папа там чего? — Тоже волнуется, представляешь? — Рита улыбается следом — всегда улыбается, когда речь заходит о Косте, и если не губами, то обязательно в глазах, где отражается улыбка сердца. — Я бы даже сказала — волнуется страшно, только бы тебя не подвести. Всё думал, как вас встретить: то ли со мной выйти, то ли вон, в гостиной ожидать с остальными, а потом не выдержал и пошёл папе помогать, чтоб руки занять. Так что, мы тут все за тебя. За тебя и за тебя. Игорь хмыкает. Он знал — Костя будет переживать, потому что дело касается его, Игоревого, благополучия, а это всегда было у него целью едва ли ни единственной во всей его сумбурной жизни-буреломе. Так оно и остаётся по сей день — Игорь вырос, больше не смотрит на отца снизу вверх, притом сразу во всех смыслах, разве что только на работе, и не нуждается в отце с прежним неистовством, но сыном Косте, всё-таки, быть не перестаёт. Первенцем, в конце концов. Андрей, конечно, однажды над этим крепко задумался, сердцем притом никакого подвоха не чувствуя. Косте долго пришлось сыну младшему объяснять, что очерёдность в этом деле — полная ерунда и вообще никакого влияния на силу его отеческих чувств не имеет. Оба они — его сыновья, рождённые не по обязательствам, не под давлением, а исключительно от любви. Андрей отцу поверил, как верил ему всегда, как верил и матери, и больше на такой скользкий путь никогда не вставал. Игорь, протяжно выдохнув, прижимается холодной щекой к Ритиной ладони на плече, и становится ему сразу легко-легко, так хорошо и спокойно, как бывало в детстве, как бывало, когда плечи вместе с телом всем обнимало густо пахнущее химическими цветами махровое полотенце для великанов. Рита пленёнными пальцами ласково трёт Игорю щёку и идёт открывать внезапно задребезжавшую дверь. — Маманя Гром, — Игнат в квартиру довольный вкатывается и с порога вручает Рите в свободную руку торт. — Я вам тут это, принёс. Я немного не в курсе, что вы конкретно любите, так что, извиняйте, если не то. — Ой, Игнат, — улыбается Рита, с «маманей Гром» давно смирившись. С таким упоением она ждала, чтоб Игнат подобным титулом и Костю наградил, но Игнат «папаню Грома» так испытывать не рисковал, а потому обходился общепринятым, но притом уважительным, именем-отчеством, — ну что ж ты, это самое, персонально мне выбирал? — Игорёня говорил, торты на Новый год только вы уважаете, — жмёт плечами Игнат, — так что, мне не жалко. А, и с наступающим! — Ой, боже, — относится Рита с улыбкой, которую снимать сегодня просто отказывается, — и тебя вот тоже, — и уплывает из прихожей, вся навьюченным верблюдом, но таким сверкающим, какие бывают только на новогодних ёлках у каких-нибудь чудаков. — Тебе я-таки тоже принёс, — говорит Игорю Игнат после их замысловатого приветствия, больше похожего на какой-то туземный ритуал. Он ныряет за ещё не закрытую дверь и являет из-за неё пухнущий от непонятно чего пакет. — Для настроения, — сопровождает Игнат, пакет раскрывая, — ну там, знаешь, если знакомство вдруг пойдёт не по плану, или праздник испортится. — Ты совсем уже? — Игорь сводит брови и голос свой, в четырнадцать сломавшийся без возможности починки, до воспитательского шёпота понижает. — В доме два генерала и три мента, а ты сюда контрафакт китайский тащишь? — Обижаешь, родной, — тянет Игнат, за чистоту души своей обижаясь, — всё на свои, кровные. — Ты ещё скажи, на чисто-кровные, — укалывает Игорь, коробки фейерверков в пакете пальцем перебирая. — Газуешь? — Игнат весь вытягивается. — Проходи уже давай, — разрешает Игорь, конкретно сегодня газовать отказываясь, Игната по плечу хлопает и закрывает за ним дверь, — места перед ёлкой не занимай, садись там где-нибудь сбоку, только телевизор не загораживай. И руки иди помой. — Мыть — не отмывать, — удовлетворяется Игнат, наконец закрывая дверь. Рита приносит в кухню торты и ставит их в компанию к сородичам, качая головой и явно сокрушаясь. — Кошмар какой-то вообще, — она прижимает ладони к лицу, оглядывая масштаб бедствия, — надо было, всё-таки, уполномочить кого-то одного, а то мы это всё ни за что в жизни не съедим. — Там Шпунько пришёл? — Костя поворачивает голову, чутким ухом улавливая шорох в прихожей и голоса. Рита кивает. — Уполномочим его всё это съесть. — Он теперь не Шпунько, — говорит всезнающая Рита, — он теперь Бустер. — Ишь ты, — криво усмехается Костя, — Бустер. Что это за прозвище вообще такое? Вот раньше были прозвища, говорящие. Кабан, там, Сиплый. А это? — А это не прозвище, — отрицает Рита, в прозвищах совсем не разбираясь, и Косте на плечо подбородок с ладонями опускает, — это, это самое, творческий псевдоним. — Ну-ну, — не верит Костя, в прозвищах, в отличие от жены, разбираясь прекрасно, — и каким он там творчеством занимается? — Не ворчи, Костя Гром, — просит Рита, о том уже не ведая, — а то раньше времени станешь дряхлым и сморщенным стариком. Костя хочет заметить, что старость уже до них добралась, но молчит. Рита говорила, в этой старости они были ещё молоды, а потому так уж сильно огорчаться и циклиться не стоит. И в старости может что-то такое да произойти, а потом бесконечно случаться. И вообще, любое время года в своей жизни стоит, всё-таки, уважать. Лету вечно не длиться, а их лето давно позади. Теперь пришло время зимы, зимы затяжной, зимы вечной, но и в ней есть свои плоды. Рита улыбается — здесь, в губах её, ещё жило красное лето со вкусом малины, целует Костю в загривок и возвращает ему подбородок на плечо, пока он, затянутый в фартук, помогает Ритиному отцу с пиром, вот так справляясь с ожиданием. — Отмывать будешь сама, — предупреждает Костя, глазами сверкая, глядя на Ритины красные губы. — Сейчас такие помады делать стали, совсем бесследные, — Рита пальцами Косте по загривку пробегается, — так что, — и щёлкает языком. А Костя о таком техническом прогрессе тут же начинает жалеть. — Ну, чего там? — спрашивает он, кивая в прихожую, волнение ощущая уже в желудке пополам с щекочущим предвкушением. — Всё там хорошо, — успокаивает его Рита, — у Игоря искры из глаз сыплются, когда он на Юлю свою смотрит. А она, кстати, очень приятная. И есть в ней, это самое, что-то такое созвучное, такое, которое не просто так. Костя только усмехается, качнув головой. Года ползли, шли, бежали, неслись кругами и снова тянулись по прямой, но Рита оставалась прежней, варьировала только в пределах своих возможных изменений, но никак не за грани, чтобы навсегда оставаться узнаваемой по характерным чертам и мелким деталям. — Не просто так — это как? — подначивает Костя, блеска в глаза добавляя. — Увидишь. Андрей повёл её на экскурсию, так что готовьтесь, они сейчас и до нас доберутся, — предупреждает Рита, Костю по загривку поглаживая, — готов, пап? — Уже давно, дочка, — светло-светло улыбается Ярослав Михайлович, ссыпая кубики картофеля в салатницу, в собственную зиму войдя давно. — Её вы тоже ждали? — спрашивает Костя, на Ритиного отца переводя глаза. Костя сейчас чуть старше того Ярослава Михайловича, который был ему старейшиной, который привёл его на кромку того неизведанного леса и разрешил бояться. Костя надеялся, что и сам он теперь может через лес этот неофитов водить, обмазывая их глиной или сажей, имитируя смерть. — Есть такие люди, Костя, от которых исходят лучи, и притом длинные, и притом — их самих опережающие, — рассказывает Ярослав Михайлович, воздевая указательный палец вверх, — иногда такими, конечно, бывают и их тени. Но у нас случай именно первый, лучевой, так сказать. А вы как сами, Костя? Подготовились хоть сколько-нибудь? Костя вдыхает, держит воздух в лёгких, как держит всегда на языке чай, а потом выдыхает, протяжно и с шумом. Он вытирает руки вафельным полотенцем, сжимает его и разжимает. Было, конечно, волнительно, и Костя этого не скрывал. Тут уже всех ходов не просчитаешь, выбрать можно лишь линию своего поведения, главное — не держаться нападения. — Прорвёмся, Ярослав Михалыч, — обещает Костя, выпрямляясь. Намерения у него были исключительно положительные, лютовать Костя уж точно не собирался. — Без всяких сомнений, Костя, — улыбается Ярослав Михайлович, для верности разрубив воздух не то, что ладонью — целой рукой сразу. — К деду в спальню-кабинет мы с вами не пойдём, — говорит Андрей издалека, приближаясь, — он вам там сам всё покажет, если попросите — у него там такой храм, вы такого нигде не видели. А это вот кухня, а в кухне у нас, — Андрей вводит Юлю внутрь, запинается и обращается себе за спину, — Игорь, я сейчас всё за тебя сделаю! А ты потом будешь, это самое! Года ползли, шли, бежали, неслись кругами и снова тянулись по прямой и Костя не знал, куда и зачем. Казалось, ещё вчера или, положим, позавчера, они с Федей и Леной забирали из роддома крохотного Игоря в свёртке, и Костя всё готовил себя, как мог, к долгому-долгому восхождению наверх. А потом и это восхождение пронеслось мимо сполохом молнии, и из роддома уже забирали Риту вместе с Андреем одной большой и счастливой семьёй. Такое же долгое-долгое восхождение снова маячило впереди, но таким уж страшным не казалось — всё-таки, Косте было не впервой. Да и Рите частями тоже. Но и эта долгота растаяла, взорвалась вспышкой на солнце, лопнула упругой ягодой на языке. Мимо пронеслось всё: первые колики, первые зубы, первые шаги, первые слова, а потом ветрянка, ушибы и ссадины, кризисы, расписанные по годам, детсад-школа-институт. Параллельно всему этому неслась её одна школа, выпускной, первая любовь, школа милиции, первые лычки, первые задания, первые провалы, первые личные счёты с преступником, первые выговоры и первые звёзды. И всё это сплеталось меж собой и струилось вокруг ручьями, да такими бурными, что превращалась жизнь в настоящую горную реку, неостановимую, как ни старайся. Косте казалось, он совсем ничего не успел: вот сыновья лежат у него в руках маленькими, но тяжёлыми свёртками, а вот они вдвоём уже согласно перерастают родителей, но разногласно идут каждый своей дорогой. Игорь вылетает из гнезда совсем, возвращаясь в их с Костей одинокую квартиру, а Андрей становится на крыло, в новом году планируя отправиться к своему первому месторождению далеко-далеко, на самую макушку мира. Но Костя всё-таки знал, что всё это только дым и зеркала. На деле он успел многое — гораздо больше, чем успели его отец и его отчим. Костя уже на такие трюки-обманы-зрения не вёлся — годы, долгие годы жизни рядом с Ритой давали свои плоды. Ярослав Михайлович резво поднимается на ноги — и это в его-то возрасте, с его-то уже совсем в серебре волосами, а Рита с Костей оборачиваются. Юля первым делом разглядывает Костю, так он сразу притягивает её взгляд. Высокий, ладно сложенный, без единой серебристой нити в зачёсанных волосах, с пронзительным взглядом он хорошо стоял рядом с Ритой, какой-то бело-серебристой, искрящейся и тонкой, и в этом возрасте порхающей и плывущей. Их собственная зима, быть может, украла прежнюю гладкость, гибкость и ловкость, но взамен она подарила им стать, она сохранила им прямые спины и светлые лица, сохранила их самих, и притом — рядом друг с другом. Но что-то, всё-таки, не дано ей забрать никогда. Юля смотрит на их сплетённые внизу пальцы, на Ритину руку у Кости на запястье дополнительно. Рита большим пальцем Косте запястье гладит, волнение его низводя до пыли, а пыль эту себе в подушечку втирая, старческие руки свои пуская в дело. И Костя ровно дышит, смотрит на Юлю сверху вниз, но только потому, что уже в восемнадцать стал задевать макушкой небо. — Так, ну-ка, — ворвавшийся в кухню Игорь оттесняет Андрея от важного дела, ради которого они все, собственно, здесь и собрались, вдыхает-выдыхает и начинает нестись, — Юль, это папа, Константин Игоревич. Генерал полиции, начальник уголовного розыска, лучший отец и просто хороший человек. — Ну что ты сразу про форму, — хмурится Костя, но внутри всё теплом наливается от бытия лучший отцом в сыновьих глазах, а потом он радушно протягивает Юле свободную ладонь, — здравствуйте, Юля. — Приятно познакомиться, Константин Игоревич, — Юля улыбается, ладонь свою в ответ протягивая, чувствуя такую силу в простом прикосновении. Костя ладонь Юлину аккуратно разворачивает и невесомо, даже галантно целует. Юля тому приятно удивляется — как не схоже иногда оказывается внутреннее со внешним. — А это дед Слава, — продолжает Игорь, — Ярослав Михайлович, мамин отец. Светило геологии и минералогии, доктор наук, выдающийся геолог, а человек какой. — Добро пожаловать, Юленька, — приглашает Юлю Ярослав Михайлович озорным поблёскиванием круглых очков, регалии свои достойно принимая, — вы не против, если я буду вас так называть? Если вы такое не приемлите, говорите сразу, как к вам следует обращаться. — Вам, Ярослав Михайлович, можно, — размашисто выписывает разрешение Юля. Ритин отец благодарно Юле кивает. — А сказать, что дед — самый лучший дед? — подсказывает Андрей, деда своего любя до безумия. — Раз уж папу ты таким отметил, надо и его. И маму, кстати тоже. — Ну что ты, Андрюша, — Ярослав Михайлович только отмахивается. Рита, на Андрея глядя, только мягко качает головой. — И самый лучший дед, — соглашается Игорь, потому как было то абсолютной правдой. Ярослав Михайлович только и может, что широко и благодарно улыбнуться, протянуть руку и погладить Игорю плечо. — Игорь говорил, вы занимаетесь журналистикой, — произносит Костя, щеголяя осведомлённостью, возвращая всё внимание Юле. — И притом независимой, — уточняет Юля, чувствуя, как взгляд Костин разбирает каждую косточку её рентгеном в поисках второго дна, и ни в чём ему не уступает. Она давно привыкла к пренебрежению в их профессии, да и за её пределами дела обстояли не лучше, а потому Юля научилась защищаться и обнажать зубы. — Разве осталась у нас такая журналистика? — щурится Костя, скорее с интересом, чем с подколкой. — Па, — дёргает Игорь у Юли под боком, потирая мочку правого уха. — Осталась-осталась, Константин Игоревич, — убеждает Костю Юля, за журналистику готовая биться до последней капли крови, — и ещё какая. И она, кстати, только крепнет. Так что вы не удивляйтесь. — И что же вас сподвигло на такую деятельность? — продолжает Костя, от допросной привычки избавиться не в силах уже никогда, как бы ни старался форму свою снимать ещё за порогом дома. — Это вы в связи с тем, что я женщина? — и Юля следующей по очереди щурится, потому что такому тоже давно не удивлялась, но вот привыкать наотрез отказывалась. — Юль, — Игорь дёргает теперь уже Юлю, переживая, как бы оба они, и отец и Юля, не схлестнулись характерами. Андрей с тихим протяжным оканьем ныряет в банку солёных огурцов и опускает подбородок Ярославу Михайловичу на плечо, готовясь с интересом наблюдать. — Нет, — отрицает Костя, — вы не думайте, что я принижаю женщин. Моя жена вот долгое время работала в хирургии, — Рита любила, страшно любила, когда Костя звал её своей женой, а потом обязательно к себе притягивал или как-то телесно это обозначал, вот как сейчас, сплетённые руки их Рите за спину заведя, чтобы Рита к нему стала ещё ближе, — а это, как вы знаете, требует хладнокровия, собранности, хотя она, конечно, такой не кажется. Но она всегда собиралась в нужные моменты, как не мог иногда собраться я. Потому и интересуюсь у вас — журналистика дело такое, особенно независимая. — Я просто не переношу ложь и несправедливость, — отвечает Юля, как на исповеди, не лукавя и не приукрашивая, — а ещё коррупцию, круговую поруку, социальное неравенстово и далее по списку. И если я могу сделать хоть что-то, чтобы улучшить положение дел, я буду работать до последнего. Андрей незаметно поднимает большой палец вверх, чтобы Юлю и брата подбодрить, — знает, их с Игорем отцу такой ответ обязательно понравится, иначе и быть не может. Рита же Игорю аккуратно подмигивает и поднимает глаза на Костю. Костино лицо смягчается, становится каким-то благодушным, и Игорь выдыхает. — Вон оно как, — тянет Костя, но Игорь знает — это уже одобрение, — тогда милости прошу. — Спасибо, — искренне благодарит Юля, то самое одобрение угадывая в уголках Костиных губ. — Вам спасибо, — возвращает благодарность Костя, — за сына. Я тогда помочь ему не смог, — и это Костю до сих под сердцем и внутри сердца жжёт, — а вы смогли, — и тянет с приятным удивлением-восхищением, с эдаким оценивающим, но не оскорбительным прищуром. Рита рядом убедительно кивает, так говорит, что в эти Костины слова можно и нужно верить, потому что искренность всегда была у него в глазах и в сердце, если речь заходила о том узком круге, которым Костя себя тесно оплёл. — Ну, ёлку пойдём смотреть? — спрашивает у расцветающей Юли Игорь, сам облегчённо выдыхающий. — И не только ёлку, там ещё дядь Федя, он тебя тоже вот так будет допрашивать. — Пойдём, — соглашается Юля, допросов совсем уже не боясь, а потом глядит на Андрея, — Андрей Константинович, спасибо за экскурсию — очень познавательно. — Всегда пожалуйста, — глубоко кивает Андрей, дохрустывая огурцом и от деда не отходя, — будьте любезны. — Андрей Константинович, — тянет Костя, через головы на младшего сына глядя, когда сын старший вместе с Юлей кухню покидает, — ты посмотри, а. Не рановато для Константиновича? — Ой, ну па, — морщится Андрей, сажая Ярослава Михайловича обратно на табурет, — как может быть рановато для того, что у меня есть с рождения? И у Игоря тоже, между прочим. И вообще у всех. А это у нас так, с Юлией Викторовной такая форма взаимодействия, понимаешь? — Понимаешь, — усмехается Костя, — но ты смотри мне, Константиновичем не злоупотребляй. — Обижаешь, па, — вытягивается Андрей, к злу не приспособленный, где бы оно ни пряталось, — я свою меру знаю. Огурчиков там не осталось? — Ну что ты прямо перед столом, — журит сына Рита, приглаживая ему вихры волос, что всегда было делом бесполезным и гиблым, — ты только погляди, какой тут у нас довесок к пиру. — Певцы перед концертами связки разогревают, — говорит Андрей, — я вот тоже разогреваюсь. Так остались или нет? — В холодильнике, Андрюша, — говорит Ярослав Михайлович, банку на столе сберегая для оливье, — у стенки на нижней полке. — Ну, что скажешь, Костя? — спрашивает Рита. — Созвучная, правда? — Хорошая, — кивает Костя, выдыхая, — правда хорошая. Я такую бы Игорю и хотел. Ты что скажешь, сын? Андрей справляется в жестяной крышкой, кладёт себе в тарелку аж три огурца и поворачивается к родителям, как главный в таких делах эксперт наряду с тёть Леной, специалисткой экстра-класса. — Мама правильное слово подобрала, — делится Андрей, с огурцами временя, — созвучная. У них с Игорем какой-то резонанс, понимаете? Они друг на друга откликаются. — Значит, берём? — уточняет Костя, сыну в таком вопросе доверяясь безоговорочно. — Однозначно, — подтверждает Андрей и утвердительно, жирной точкой хрустит огурцом. — А ты что скажешь, деда? — Юля как Фаина, — говорит Ярослав Михайлович, глядя на Риту. Рита согласно, с погрустневшей улыбкой кивает. Уж она-то это сразу поняла, как только засверкала в прихожей вместе с Игорем. — В каком смысле? — не понимает Костя, Ритину мать своими глазами видевший лишь дважды. — В глубинном, — отзывается Ярослав Михайлович со светлой какой-то тоской, — но твердь у неё абсолютно земная, непоколебимая. Отличная девушка, так я вам скажу. — И слава богу, — относится Костя, чувствуя, как волнение отступает всё быстрей и быстрей, — ну, а ты когда нас с кем-нибудь познакомишь, Андрей Константиныч? — А ты с кем бы предпочёл познакомиться? — юлит Андрей Константиныч с хрустом. Рита до сих пор такое явление разгадать не могла: то ли она сына к солёным огурцам в беременность приучила, то ли он таким любителем пришёл сам по себе. — Не понял, — прокашливается Костя, Риту от себя всё никак не отпуская. — Ну, вот ты говоришь с кем-нибудь, — пускается в объяснения Андрей, — а с кем-нибудь — это же сплошная абстракция. Давай уточним, тебе же всегда нужна конкретика: кого ты хочешь, чтоб я привёл в дом? — Да я-то что, — разводит свободной рукой Костя, — главное, чтоб тебе хорошо было. — И даже на мальчика согласишься? — щурится Андрей, явно отца испытывая на прочность. — А мне что, придётся соглашаться на мальчика? — Костя уже готовится холодеть, не понимая, отчего сыновьям его так нравится проверять его выдержку. — Да нет, — Андрей плечами жмёт ужасно беспечно, и Рита-Костина-жена его за это осуждает, — это я так, чтоб тебя в тонусе держать. А вообще, если бы я правда мальчика привёл, ты бы как это воспринял? — А маму почему о таком не спрашиваешь? — юлит теперь уже Костя. — Мама-мама. А что мама? — удивляется Андрей. — Мама это мама, сам же знаешь. — Ну, воспринял бы как-нибудь, — находится, но как-то вовсе не находится Костя, — говорю же, твоё благополучие важнее. А как ты его достигнешь — дело десятое. Главное, чтобы всё в рамках уголовного кодекса. Добро? — Добро, — Андрей касается своим кулаком кулака отца. — Ладно, я пошёл, нам ещё с тёть Леной совет держать. Деда, а фейерверки сегодня будут? — Это обязательно, Андрюша, — Ярослав Михайлович продолжает яростно блюсти новогодние традиции, так уж его этим уполномочили, — иначе Новый год совсем пропадёт.