тем, кто помнит

Просыпаюсь с тяжёлой головой. Первым делом вспоминаю о том, что вчера узнал, и удивляюсь, чего так разволновался. Я давно не влюблён в ту девчонку с французского. Пока я завтракаю, Юнги принимает душ. Потом вместе плетёмся до парковки в двух кварталах от нашего дома. Молчим всю дорогу, но не зловеще, а по-простому, лень говорить. На парковке машина Юнги, ему подарили в прошлом году родители, она старенькая, но боевая. А он ненавидит водить, поэтому за рулём всегда я. Усаживаемся, побросав сумки на заднее сидение. Юнги включает радио, пристёгивается и откидывается в кресле назад. Ещё полчаса на сон. В середине пути у меня звонит телефон. Я показываю Юнги имя входящего контакта, он ухмыляется, а я беру трубку и включаю громкую связь. — Если это не New Balance, то вообще ничего! Это Хосок, у которого скоро день рождения и который никак не определится, чего же он хочет. — А как же та штука из сексшопа? — стараюсь не хихикать, даю понять, что рассматривал запрос всерьёз. — Да отбой. Я поспрашивал опытных людей, говорят ерунда и наебалово. Теперь хочу кроссовки. — Любопытно какие ещё у тебя желания, — Юнги ойкает, когда я шлёпаю его по ноге. — Ну, значит, будут тебе кроссовки. И больше ты ничего не попросишь. — Не очень щедро с твоей стороны, — Хосок сбрасывает, а я показываю фак ухмыляющемуся Юнги. Ухмылка сходит с его лица, когда входящий звонок от Хоби раздаётся и у него. За те четыре года, что мы играем в одной команде, мы очень подружились. Все между собой, кроме меня и Тэхёна, конечно. Он — запретная зона. Иногда любопытно, что другие думают обо мне и о нём, но чаще всего плевать. Тем более на хоккейном поле у нас нет разногласий. Вернувшись в университет второкурсником, я первым делом заявился в спортивный комплекс, здороваться с тренером и ребятами. Узнавать расписание тренировок. Лето прошло в полном затишье, и я забыл, какие страхи оживил, играя с Ким Тэхёном на одном поле. Тренировались без проблем. Я его игнорировал, он меня не трогал. И это устраивало до поры до времени. Но как только был объявлен основной состав, начались волнения. Тэхён теперь не на скамейке запасных, а значит нам бок о бок каждую тренировку и каждый матч. Он подловил меня, когда я остался после тренировки побросать в ворота. Он начал с того, что ему жаль, как всё вышло между мной, им и Чимином. Потом перешёл к тому, что это не должно сказываться на играх, нам нельзя подводить команду. Я ждал, когда он заикнётся о Лав, и сразу же перебил, на льду мы можем попробовать, ведь получалось же в прошлом году, но на земле я не хочу его знать. У него уголки губ опустились вниз, а я ожидал, что глаза заблестят на такое великодушное предложение. Но Тэхён согласился, я ведь не оставил ему выбора. На первую игру нового сезона я шёл с замиранием сердца. У меня либо получится стать частью команды, либо нет, и тогда Ким Тэхён заберёт у меня и хоккей. Последнее, что я люблю. Трибуны были битком. Я вышел на лёд с левой ноги, проехал круг, опустив голову вниз, и только затем поднял. Тех, кого считал своими, нашёл сразу же: сидят рядом, притащили транспарант с именем и номером Тэхёна. Я споткнулся о свою же ногу и полетел бы на лёд, если бы не стальная хватка, удержавшая меня на ногах. Я дёрнулся от него как от заразного, Тэхён поднял перед собой ладони, как будто не трогал и даже не собирался. Угадайте с трёх раз, у кого сбился весь настрой на игру? Но мы умудрились выиграть. Я выбился тогда из сил и после не мог даже раздеться и сходить в душ. Юнги посидел со мной немного, а потом ушёл домой. Оставшись один, я разрыдался. В последний раз из-за людей, выбравших не меня. В тот раз я понял, чего у меня не отнять — я хоккеист. И я бросил все силы на то, чтобы развить свой талант. Я сидел на диетах, посещал тренировки по боксу, был на танцах, учась балансу. Менял тактики и приёмы, учился доверять и не забывал о Ким Тэхёне. Мало того, что всё-таки признал его соперником и отчаянно соревновался, так и не гнушался его использовать. Ради победы. Какие только комбинации мы с ним не разучивали, как много пробовали на поле. Говорили только на языке спорта и достигли в результате того, о чём и мечтать не смели. Четыре года спустя мы трёхкратные чемпионы, победители всевозможных соревнований, рекордсмены в личных и общекомандных зачётах. У нас с Юнги на двоих столько медалей, что не помещаются в шкаф. Я первый претендент на место в сборную республики. Улыбаюсь, даже когда думаю об этом. Когда отыграем финальный матч сезона, я подпишу контракт. Таково моё будущее, и я его заслужил. А Тэхёна называют гением хоккея на льду и тоже пророчат большой успех. Им интересовалась Корейская хоккейная ассоциация, а после этого сезона возможно заинтересуется и Национальная хоккейная лига. Я ему больше не завидую. Притерпелся и привык. На поле мы товарищи и всё, чего мне хочется, забить шайбу быстрее соперников. Он больше не падает от каждого столкновения с другими игроками, но и я не теряю бдительности. Пока он играет со мной, никто не собьёт его с ног. Такую цель я перед собой поставил с тех пор, как согласился сотрудничать на площадке. Наступит день, и мы выйдем друг против друга, это обязательно произойдёт, и тогда я буду готов. Тэхён больше не заговаривал со мной о Чимине или Лав, но он несомненно знает об их попытках поговорить со мной. Лав отстала от одного жёсткого нет, а вот Чимин долго пытался. Два года назад пришлось сменить номер, чтобы он не звонил мне пьяным и не нёс чуши о том, как не верит, что я был влюблён во что-то помимо хоккея. Сраный эгоист. И вчера так посмотрел на меня, потому что знал, конечно, знал, что Тэхён и Лав собираются сделать. Я давно не видел их вместе, она год как по обмену в Париже. В летнем спортивном лагере не было Тэхёна, и сейчас я догадываюсь, где он был и с какой целью туда ездил. Ну, так флаг в руки. Так говорят, когда желают счастья? Исправьте, если ошибаюсь. К тому моменту как попадаю в универ, снова зол. Накрутил себя, хотя даже не старался. Способность не супер, конечно. Если когда-нибудь преодолею сопротивление и запишусь на приём к психотерапевту, спрошу у него, почему меня злят вещи, с которыми я уже попрощался. Скажет, вру себе и нихуя не попрощался, будет капитан очевидность. Намджун называет предстоящий матч игрой всей своей жизни. Все смеются, но каждый внутренне согласен. Давление ощущается уже сегодня, когда до игры ещё два дня. Сегодня последняя тренировка, в пятницу матч, потом праздные выходные, последняя сессия и новая жизнь. План простой и понятный. Я такое люблю. За ланчем вижу Хосока и Юми. Стоят перед автоматом с кофе, он чуть сбоку, много жестикулирует и явно выпендривается. — Я смотрю, а это наши ворота! Рассказывает сквозь смех. Юми спиной, не вижу, как реагирует, но надеюсь, ей нравится. Тренировка проходит напряжённо, несмотря на раздающиеся то тут, то там поддерживающие реплики. В этом году много новичков, и они как один лезут под ноги и заглядывают в рот. Забавно было первые два раза, а теперь я стараюсь не обращать внимания. А вот Намджун их поощряет, видимо в страхе не заметить чей-нибудь потенциал, как однажды чуть не проигнорировали его. Два часа слежу за Тэхёном, не подозрительно, потому что всегда так делаю, только сегодня пытаюсь разглядеть его готовность создавать семью. Не понимаю, откуда столько уверенности, что она — та самая. Даже если вычеркнуть меня, обознался, бывает, это всё равно непонятно. Мне особенно, потому что длительные отношения у меня только с Юнги и его машиной. Никаких изменений за Тэхёном не нахожу. Разве что отмечаю, что больше не тощ, хоть и невнушающ. Всегда думал, что любовь видно. Не то что бы она человека как-то облагораживала или делала красивее, хотя оно и возможно, просто любовь или есть или её нет. И если её нет, я это чую. И иначе чем «умри, если меня не любишь» сформулировать не могу. На Тэхёна я много смотрел, приходилось его замечать, и я видел его влюблённым. И видимо привык, что теперь он выглядит так, что не могу отличить, а бывало ли по-другому, а не выдумываю ли я. И почему я вообще об этом размышляю? Сейчас нужно думать о другом, а я как всегда. Это-то и бесит. На команды делимся произвольно, стараясь поровну распределить новичков. Оказываюсь против Тэхёна и Юнги. Расклад забавный, потому что я ненавижу быть против них. Раньше из ниоткуда вырастало чувство беспомощности и я сливал всю игру. А сегодня я злюсь в сотый раз за день. Даже устал. Тэхён перехватывает мою шайбу уже через двадцать секунд после начала игры. Но я знаю все его приёмчики и забираю преимущество себе. Затем ещё минуту шайба перемещается от меня к нему и наоборот. Лица его не вижу, но зачем-то чувствую, как он наслаждается. Заигрываюсь, отвлекаюсь, не успеваю заметить, как между нами вклинивается новичок. Ёнсу ещё не знает своей силы, а Тэхён от неожиданности сбивается с темпа. Ещё секунда и влетел бы в бортики. Я поймал его, но от падения, конечно, не спас. Запаниковал, каюсь. Но и разозлился в очередной мать его раз. — Смотри по сторонам во время игры. Это элементарно, я уверен, что ты умеешь. Тэхён удивляется. А я удивляюсь тому, что удивляется он. Такое чувство, словно он не ожидал от меня чего-то злого, агрессивного или даже ехидного. Я и сам в общем-то не ожидал, но одно дело я, а другое Тэхён. Он должен помнить, что не нравится мне. Это аксиома. — Спасибо за совет. Очень полезно и информативно. Я смотрю ему в глаза. Вижу, как тяжело он дышит и чувствую, как колотится его сердце. Я хоть и смягчил падение, но не предотвратил его. Вставать не спешу, потому что больно. Ушиб колено и бедро. Хосок поднимает нас по очереди и журит как маленьких детей. Даже смешно. Оказавшись на ногах, Тэхён наклоняется проверить шнурки, если и ушибся, не подаёт вида. Сколько раз я видел, как он встаёт со льда? Много. Сколько раз я был причиной его падений? Много плюс ещё один раз. Ёнсу извиняется, хотя в хоккее это обычное дело и никто не ждёт извинений. Я от него отмахиваюсь, хотя и слышу, как он произносит: «прости, Чонгук-хён». Не обращаю внимания на то, чего не слышу. К концу тренировки выбиваюсь из сил, но в хорошем смысле. Потому что во мне полно энергии, и я хочу выйти на площадку и сыграть последнюю игру сезона. Люди говорят: «если бы я знал, что это последний раз, когда я…» и сетуют на фатальность, на отсутствие предчувствий, сожалеют. Но не я. Я знаю, что последний раз сыграю в составе этой команды. Моей самой лучшей команды. И я этого хочу. В ночь перед игрой не могу заснуть. Ложная бодрость добавляет тревоги, и я насмехаюсь над самим собой. У тебя навыков на десять тысяч часов, считай, всё видел, а ты переживаешь. Торопишь ночь и дёргаешься, когда тебе приходит сообщение. От Юнги, который должен бы спать в соседней комнате. «если не спишь, выпьем молочка?» Лучше предложений мне, в общем-то, в жизни и не делали. На следующий день солнечно. Я ничего не успеваю осознать, потому что вдруг должен сделать кучу дел. С ними и ношусь вплоть до обеда. В обед мы с Юнги плотно кушаем и по традиции не говорим о предстоящей игре. Мне пишут по очереди Юми и Хосок, скидывая скриншоты переписки друг с другом. Болею за них чуть ли не с начала времён, но никак не вмешиваюсь. Отчасти потому, что боюсь потерять возможность, которая переходит из рук в руки, от Юми ко мне и обратно. В раздевалке торчу дольше всех. Разминаю мышцы, тщательно одеваюсь, проверяю время. Собран, готов. На лёд выхожу левой ногой, проезжаю круг, низко опустив голову. На трибунах много людей, больше, чем я ожидал увидеть. Весь прошлый год спорткомплекс практически пустовал, так как зрителей не пускали из-за пандемии и повышенной заболеваемости. Соперники хорошо знакомы. Мы из сезона в сезон сталкиваемся на жеребьёвках и играх. В этом году шансы у нас практически равные, но кое в чём мы всё же сильнее. И эта сила не в опыте и техничности, а в том, что мы играем одним и тем же составом четыре года и на льду живём как единый организм. Перед началом собираемся вкруг. Говорит тренер, говорит Намджун. Шутит, и мы смеёмся. На удачу обнимаемся. У меня слева Юнги, а справа всегда кто попало. Стараюсь не замечать, что сегодня это Тэхён. Он сжимает в кулак форму у моего плеча, и я морщусь просто от того, что чувствую это. Последнее на что обращаю внимание — трибуны около цифрового табло. Раньше там сидели Лав и Чимин. Теперь представители сборной, спортивные агенты, местная пресса. С началом игры пробуждаются все мои инстинкты, те, что были до меня, тренировали их пятьдесят тысяч лет. Оно начиналось с «бей или беги», а трансформировалось в стратегию, потенциальные риски. Я полагаюсь на людей рядом со мной, они защитят, пока я думаю. Я защищу их всегда. Мы проигрываем первую треть. Люди на трибунах всё ещё верят в нас, продолжают скандировать. Но это вообще ничего не решает, и я отключаю звуки настолько, насколько могу. Во второй трети возрастают ставки. Меня жёстко прессуют чужие защитники, и когда я падаю, замирает весь зал. Боль не ощущается, а вот гнев и азарт очень даже реальны. Усмехаюсь на взволнованный взгляд Юнги, нахожу глазами Тэхёна и подаю ему знак. Комбинация проходит как по маслу. А я не могу остановиться, подаю ещё один знак. Хочу молниеносно, хочу унизительно для соперников, хочу превосходяще. Намджун пасует Тэхёну, я мчусь вперёд, даже не оборачиваясь. Через несколько секунд Тэхён окажется впереди и справа, а шайба от меня полетит в ворота. Раз, два, три. Справа только белая форма соперников. Наших нет. Считаю ещё раз, на случай если ошибся, но Тэхёна так и нет. Сзади раздаётся глухой удар и крик. Разворачиваюсь мгновенно и вижу толпу, заслоняющую кого-то лежащего на льду. Толкаю людей, пробираясь ближе, ни на что не реагирую, а когда вижу, кто лежит, теряю контроль. И это не я, а зверь во мне скалится и рычит. Осматриваю его, падаю на колени и ощупываю, стараясь не смотреть под каким неестественным углом выгнута его нога, обнюхиваю, наклоняясь к лицу. Обзору мешают. Скидываю перчатки, пальцы не находят застёжку моего шлема, хватаюсь за чужой, снимаю его и вообще перестаю видеть. Оптика течёт, и я плачу, пока стряхиваю руки со своих плеч, плачу, пока стягиваю чужую перчатку и прикасаюсь к пальцам. Мокрые и холодные. Прижимаю руку к своей груди. И всё. Беспомощен. Тэхёну страшно. Я чую. Мне яростно, мне невыносимо. Хочу, чтобы сломался не он. Пусть Хосок, Намджун или даже Юнги. Пусть я. Мысли рвутся. Я хочу стереть влагу с лица, но не чую рук. Только вою как зверь. И всерьёз задумываюсь, а не зализать ли рану. Пятьдесят тысяч лет назад работало, может, и у меня получится. Меня оттесняют. Медики, носилки, технический перерыв. На льду остаётся кровь. Намджун что-то говорит мне, пока я всматриваюсь в лица. Напряжены, испуганы. Командный дух не может подорвать травма игрока, хоккей — жёсткий, кто-то всегда выбывает. А мы смыкаем ряды. Намджун, наверно, думает, чем хладнокровнее он, тем спокойнее команда. Но звучит цинично. Хосок огрызается, я отъезжаю в противоположную сторону. Мне надо подумать самому. Не чувствовать, а думать. Хосок цепляет меня за руку, вырываюсь, не поворачиваясь. Дальше у игры появляется привкус. Горький, почти ядовитый. И это не я больше не могу играть, это игра больше не может меня вмещать. Честно пытаюсь, но ощущение, что втиснуться нужно в два сантиметра пространства, куда щупальце прошло, туда и всё тело. А я кит. От природы массивный и от того, сколько дряни за жизнь проглотил. Не влезаю. Я за игрой ещё до того, как она заканчивается. Сначала я проигрываю. Затем я проиграл. И пока не произошла обратная метаморфоза из кита в человека, не чувствую искры отмщения. Не хочу убивать, потому что не знаю, что это такое, не прописано в генетическом коде. В раздевалку не вхожу. Усаживаюсь на пол в коридоре, вытягиваю ноги и не реагирую на просьбы убрать. Люди перешагивают через меня, и я уменьшаюсь в размерах. Считаю до двух тысяч ста шестидесяти трёх. Будущее в лице спортивного агента так и не приходит. Зато приходит другое, зазывает меня из раздевалки, где повышаются голоса. Встаю с трудом, распахиваю дверь так, что она ударяется о стену. Намджун и Хосок замолкают и оборачиваются ко мне. У Хосока красные глаза, смотрит на меня с вызовом. Шмыгаю носом, говорю: — Чё обсуждаем, парни? — молчание искрит, — Уже выяснили кто во всём виноват? Нет? Попробую подсказать, но шанс всего лишь один, — усмехаюсь, — Чтобы жизненно было. — Чонгук, — это Юнги, предупреждающе, призывающе заткнуться вовремя. — Он всегда мне не нравился. Больше ничего не успеваю добавить, потому что Хосок разбивает мне нос. Улыбаюсь сквозь слёзы, на зубах красное. Юнги и Намджун скручивают его. Остальные смотрят, я каждому заглядываю в лицо. Жду, кто следующий. — Ты виноват в том, что мы проиграли, — у Хосока скрипит голос, — Потому что никогда никого не слушаешь и не замечаешь, как страдают другие, пока ты на льду выёбываешься. Тэхён в очередной раз прикрыл тебе задницу и поплатился. А я говорил ему, не лезть. Мы все говорили. — Не понимаю, о чём ты. На поле я защитник, это я Тэхёна прикрываю, а не наоборот. Я и сегодня должен был. — Блять, ну конечно. — Хосок, — снова Юнги и снова предупреждающе. — Тэхён мог забить сам. Всегда может. Но он отдаёт шайбу тебе. Хуй его знает зачем, а потом ещё и прикрывает твою задницу. Видимо, уже не помнит, как ощущается боль от сломанных ребёр. — Пошёл нахуй, — я с трудом дышу. Не верю ни единому слову. Смотрю на Юнги, и как только он отводит взгляд, верю каждому слову. — Пошли вы нахуй все, — это звучит в полной тишине, мне за перформанс даже не хлопают, я жду две секунды. Хлопаю сам, чуть не вырывая дверную ручку, хотя видит бог, она ни в чём не виновата. Злюсь на себя за то, что испытываю эмоции. Они у всех такие сильные, или я как всегда отличился? Не удержал себя в руках, констатирую, но знаю, что и не должен был. Это же первая заповедь: не подавляй эмоции. Вторая: бери на себя ответственность. Как по мне между первой и второй не достаёт малюсенького фрагмента, где разъяснялось бы что делать, пока из тебя фонтанируют чувства, как предупреждать других, что вот сейчас на дистанцию в полтора метра, ради вашей же безопасности. А то снесёт или заляпает. В туалетной кабинке холодно. Меня знобит, потому что мышцы остывают, а не трясёт, потому что истерика подступает. Сам себе не верю, и это хороший знак. Внутренний критик одобрительно кивает, призывая меня думать дальше. Пока не можешь думать о себе, думай об окружающих предметах, об этом моменте. Заземляйся. Не получается так долго, что отчаиваюсь, а потом приходят вопросы: Почему им всем хочется, чтобы я это знал? Почему они думают, что я хочу это знать? Или, вернее, почему они думают, что я ещё не знаю? Почему Хосоку так легко уколоть меня в самое уязвимое место? У меня же теперь порушилось с трудом построенное. Я из тех, кому приходится искусственно возводить, когда у других само растёт. Следующий этап: жажда новых данных. Телефон оставил в сумке, а она в раздевалке, недоступна ещё какое-то время. Подавляю порыв вернуться и ещё раз поругаться, если кого-то застану. Думаю о том, что и как сделаю в следующий момент. Не думаю зачем и почему, а сразу думаю о том, чего хочу. Хочу знать что с Тэхёном. Хочу извиниться перед Юнги. Хочу увидеть Тэхёна. Хочу попросить Юнги не отказываться от меня. Не хочу терять нашу дружбу. Стоп. Сосредоточься только на том, что хочешь. Сейчас ты хочешь домой. Хочешь в постель. Хочешь разблокировать номер телефона. Он единственный в твоём чёрном списке. Хочешь, чтобы он ответил на твои вопросы. Теперь вставай, умывайся и иди за своими вещами. Ты умница, Чонгук, и никакой не истерик. Живой просто. А живым быть можно, не возбраняется. Добираюсь до квартиры и сразу до кровати. Снимаю всю одежду и накрываюсь с головой. Чувствую запах собственного пота, не мылся после игры. Проверяю телефон. Ни входящих, ни сообщений, ни новостей. Катастрофа локальная, в пределах пары жизней и их не жалко. Не лезу ни в какой чёрный список, а сразу пишу в инстаграме. Чимин был в сети сорок минут назад. Совсем недавно. Очень обнадёживает. Я сейчас разорвал трехлетнее отчуждение. Как нечего делать. Как он? И всё. Гипнотизирую текст. Наслаиваю темноты, свет отключен, не высовываюсь из-под одеяла, глаза закрыты. В процессе эволюции мозг приобрёл весьма любопытную функцию отгораживаться от травмирующего события, вытеснять его. Стараться забыть, но не забывать. С какой целью всё так? Может быть, самосаботаж, а может, это сохранение улики на случай, если придётся прикрывать свой зад. Не помню как заснул. А просыпаться очень неприятно, хотя я ещё не успел о чём-либо подумать. Ломит виски, горько и сухо во рту, нос не дышит и, конечно, болит. В прошлом году почти месяц не чувствовал запахов, но не боялся, что это навсегда, а сейчас почему-то боюсь. Телефон рядом экраном вверх. Снимаю блокировку ловко и быстро, общий чат полон сообщений, но инстаграм пуст. А сообщение прочитано абонентом, что был онлайн около семи тридцати. Красноречиво. Но совершенно незаслуженно. Резко встаю с кровати и топаю в душ. Открываю кран на всю мощность, пусть наполняет ванну. Пока чищу зубы, проверяю, когда Юнги был в сети. Читаю несколько последних сообщений из общего чата. Там взаимные обвинения, перемежающиеся с попытками успокоиться и смириться. У меня мало времени. В воде лучше, даже если очень горячо. Ко мне очень быстро возвращается способность мыслить здраво. Мы проиграли. Мне не сделали предложения, от которого зависела вся моя жизнь. Тэхён сломал ногу. Не вывихнул, не подвернул. Сломал. Я отчётливо видел. Хосок ударил меня, потому что посчитал, что я виноват. И не только в том, что мы проиграли, но и в том, что Тэхён получил травму. И последнее, вероятно, Юнги больше не будет со мной разговаривать. Вся команда не будет, не после того, как я их послал. Это объективно. А теперь альтернативное мнение: Второе место — это серебро. Не окончательное поражение, а только другой драгоценный металл. Если не нравится носить на шее, можно отлить пулю или стрелу, кто знает, когда пригодится. Путь в профессиональный спорт не закрывают только потому, что ты однажды проиграл. Потому что завтра ты всегда можешь выиграть. Если предложения не поступило, то оно поступит. А если нет, то я приду за ним сам. Каждый второй игрок, играя в хоккей, получает переломы разной степени тяжести. Они — часть дистанции, которую ты преодолеваешь медленнее и тяжелее, чем другие. Другое дело в том, что травма именно у Тэхёна. На секунду открываю глаза. Сбиваюсь с мысли, когда вспоминаю, как он выглядел там на поле. Я уже видел его таким и надеялся, что то был первый и последний раз. Закрываю глаза и стараюсь вернуть нить размышлений. То, что сказал Хосок… Я ему не верю. Он ни черта не знает, а даже если и додумался до чего-то, то это неверные предположения. И пошёл он вместе с ними. У Юнги включился будильник. Значит, у меня ещё примерно восемь минут, а потом он придёт чистить зубы, а я не вынесу его молчания. Ведь я если и виноват перед кем, то перед ним. Из-за меня он не получил золотой медали и из-за меня же ему приходится выбирать. И я бы на его месте выбрал команду. Вру. Я бы не выбрал команду, но мне надо убедить себя за оставшиеся пять минут, что выбрать тех, кто ни разу тебя не предавал, правильно и логично. А у меня за плечами помимо прочего уже есть один бывший лучший друг. Второй раз переживу легче. Неубедительно ни на грамм, но я уже вытираюсь и надеваю нижнее бельё. Затем штаны и худи. Со стиральной машинки хватаю телефон, зарядился на 56 процентов, и несусь ко входной двери. Осторожно прикрываю её и, не оглядываясь, сбегаю по ступенькам. В универ не еду, там сегодня нет никого, кто был бы мне полезен. Завтракаю в кафе при госпитале. Ехал полтора часа, ещё сорок минут собирался с силами, чтобы войти. Если уж тут отказывают нуждающимся, тогда где мне место? Располагаюсь так, чтобы видеть вход, часть двора и парковку. Не пропущу, если увижу. После обеда садится телефон. Я прочитал все сообщения и теперь понимаю, как изобрели словосочетание «гражданская казнь». Не удивлюсь, если найду свою клюшку переломанной надвое, но очень разочаруюсь. От выпитого чая хочется в туалет, но об этом не может быть и речи. Я не могу вернуться домой, пока откровенно не поговорю с Чимином. Проблема в том, что я не помню, как с ним говорить. И это забавно, потому что я всегда думал, что у меня орально-агрессивный тип личности, то есть я саркастичен и циничен, но как только дело касается этих двоих, у меня скудеет словарный запас и приходится молчать. Заинтересуется ли Чимин разговором со мной, если я всё это ему выложу? Ближайший туалет у них на втором этаже. Иду туда быстрым шагом, на пару минут закрываюсь в кабинке. Чувствую запах хлорки, смешанный с цветочным, хотя освежителя воздуха нигде не замечаю. Обратно иду ещё быстрее, не смотрю по сторонам, и успешно занимаю свой столик. Оглядываюсь кругом, выглядываю на улицу. Чёрт! Чимин в профиль, телефонная трубка у уха, другая рука в кармане. Пока я выхожу, теряю его из виду. На улицу выбегаю, холодный воздух ударяет в грудь и по лицу. Чимин сворачивает за угол здания, и приходится за ним бежать. Останавливаюсь, когда вижу, как он выдыхает сигаретный дым, задрав голову к небу. Тоже задираю голову. Комок в горле от этого легче не глотается. Не замечаю, что стою на месте шагах в десяти от Чимина. Он сам подходит ближе. Запаха сигарет не чувствую, нос снова заложен. Чимин в дутой куртке нараспашку, под ней свитер под горло. Я его рассматриваю, пока он рассматривает меня. Во взгляде ни удивления, ни осуждения. Давно ко мне равнодушен. — Пришёл за ответом на сообщение? — киваю, не сводя взгляда с тлеющего огонька, — Оказывается, можешь, когда хочешь. Не понимаю, к чему ведёт, и даже не стараюсь это сделать. — Перелом серьёзный? — обнимаю себя за плечи, чтобы не тряслись, или хотя бы, чтобы не так заметно. Чимин хмурится, потом морщится. Бросает окурок в урну и суёт руки в карманы. Расцениваю это как благоприятный жест, ведь в моём случае он означает не закрытую позу и отказ говорить откровенно, а всего лишь тот факт, что меня сочли ментально здоровым, ведь от психов рук не прячут. — Открытый оскольчатый перелом голени со смещением, — тон сухой, со всей силы имитирует профессиональный, — Осколки повредили мягкие ткани, пришлось делать операцию. Она прошла успешно. Ходить будет, шрам будет, хромота останется с ним надолго. Не сводит с меня взгляда, пока я стараюсь не корчиться. Информация когда-нибудь покушалась на вашу жизнь? — А хоккей? — спрашиваю против воли. Чимин ухмыляется, и я ненавижу его за это. Потому что легко читаю: «тебе только одно и интересно, только хоккей и волнует». — В прошлом на неопределённо долгий период. — Это врачи так говорят или ты думаешь? Чимин дёргается и вдруг начинает плакать. Я не могу смотреть. — Они говорят, что у него нет шансов, — всхлип и рукав куртки весь мокрый, — Ходить придётся с тростью. Не на время одной только реабилитации, — пауза и вдох, — Всегда. — Дальше быстро и бессвязно, — Осколок разорвал сухожилие, и им пришлось удалить часть ткани. Я не знаю, не понимаю, что это значит, они говорят только о возможности ходить. Их не волнует… В отличие от тебя, их не волнует хоккей. Плачет с надрывом. Крепился сколько мог, а теперь вот сломался. Наверное, досадно, что передо мной. — Тэхён… Он в сознании сейчас? — Мы говорили утром пару минут. Он хорошо держится. Но тебе к нему, конечно, нельзя. Я поперхнулся, когда его услышал. Мне рядом с ним вообще нечего делать, при любом раскладе, так с чего Чимин взял, что я хотел бы… — Но могу передать для него что-нибудь. Молчу, застынув ледяной глыбой. Молчу достаточно долго, чтобы Чимин успокоился, и к нему вернулся его презрительный взгляд. — Передам всё то, о чём ты молчал, — говорит он, уходя. — Не надо, — это неожиданно и в спину, точно так, как исполняют предатели. Не знаю только, кто из нас. Спускаюсь в метро, интуитивно выбираю направление, не могу читать, всё плывёт перед глазами. Мне надо их успокоить, поэтому заруливаю в интернет-кафе, два шага до дома, но это не радует никого из нас. Битый час гуглю травмы, не брезгую форумами и обсуждениями, пытаюсь понять хоть что-то. Загружаю даже изображения, но они ещё больше пугают, чем длинные сложносочинённые предложения. И не замечаю, как начинаю шептать: «у собаки боли, у кошки боли, а у Тэхёна не боли». Заклинаю. Пожалуйста.