тем, кто помнит

Дважды в день проверяю электронную почту. Мне никто не пишет, но я не встревожен этим фактом. По крайней мере, я не один такой, истории известны персонажи и люди, которым тоже долго не писали, но которые в итоге нашли способ выжить. Я тоже найду. А заложенный нос и больное горло делают меня даже более живым, чем я чувствую. Я просидел в интернет-кафе почти до полуночи. Домой хотелось, но в то же время была вероятность, что Юнги будет меня ждать. Он ненавидит откладывать на потом, не умеет даже. У него большая шумная семья, поэтому он привык решать проблемы немедленно, наскоком и напролом, если оно возможно, а тонкое искусство дипломатии остаётся на самый крайний случай. Уверен, ко мне это совершенно не относится. Я закрыл дверь бесшумно, кроссовки снял, наступив на задники, стянул худи, повесив на крючок в коридоре. Беспрепятственно добрался и до своей комнаты, не учёл только, что она не будет пуста. Юнги забрался с ногами на мой компьютерный стул. Чёрная футболка прикрывает до середины бедра, а потом только крепкие жилистые ноги. Я ему улыбаюсь. А он трёт лицо каким-то уставшим, трогательным движением. —Ты в порядке? — и это совсем не то, что я ожидал услышать. Ну, то есть исходя из событий последних суток, я конечно, не в порядке. Но исходя из этих же событий, можно сделать и прямо противоположный вывод: не у меня ведь сломаны кости и не меня ведь послал нахуй близкий друг. Относительность наше всё. —Да, — говорю тихо, — А ты как? Юнги тяжело вздыхает и внимательно меня разглядывает. А я чувствую себя так, словно нарушил какую-то клятву и заслужил если не голову с плеч, то отлучение от королевского двора. —Прости за то, что было в раздевалке, — звучу совершенно неэмоционально, бессильно, — Я не имел в виду и тебя тоже, я просто разозлился. —Да, но тебе не за что просить прощения. Мы все облажались. У меня пересыхают губы, и я шумно вдыхаю. Слишком много всего. Годами разбирать и чистить, но я конечно, Геркулес, даже если надрываюсь. —Что-то мне подсказывает, что только ты один так считаешь. Я даже в этом уверен, так как слышал общественное мнение и… —С каких пор Хосок олицетворяет общественное мнение? То, что он всегда всё обо всех знает, ещё не значит, что он обладает достоверной информацией, а не, например, слухами. Я хоть и говорю это, но ты и без меня знаешь. Я молчу и очень неуверенно киваю. Непонятно просто, кто тогда виноват, если не я. —Чонгук, сколько лет мы знакомы? Слишком мало, чтобы хватило до конца жизни. Юнги смотрит выжидающе, я отвечаю, стараясь спрятать горечь. —Четыре. —Четыре. И я за это время как-то очень мало понял о тебе, но и этого достаточно, чтобы сблизиться. Например, сейчас я вижу, что ты устал и не можешь говорить от этой усталости, поэтому давай я скажу, а ты только дай понять, прав ли я. Окей? Окей. Сажусь на пол, опираясь спиной о кровать. Не знаю, отчего не сел на неё. Слишком устал, чтобы задумываться об этом прямо сейчас, могу разве что ухватиться за ускользающую мысль о том, что я здесь на правах бастарда, и впервые я это ощутил не в этой комнате, а сутками ранее там на хоккейном поле, а потом в раздевалке. —В команде всегда было некое напряжение из-за тебя и Тэхёна, — дёргаюсь, услышав имя Тэхёна и делаю попытку подняться. Говорить об ЭТОМ я не соглашался. — Мне всё равно, что именно вы не поделили и, поверь, всем остальным тоже. Главное, чтобы вы могли играть в хоккей, так? В том, что случилось сегодня, нет твоей вины, равно как и моей, и Тэхёна, и Хосока. Ничьей. Запомни, пожалуйста. Мы все расстроены и в раздрае, а Хосок вообще слетел с катушек. И ты тоже. Дал бы ему сдачи, закончил бы конфликт. Но ты не такой, ты думаешь. Вот просто берёшь и очень много думаешь. И я не берусь угадывать твои мысли, но я, кажется, могу предположить почему ты сбежал от меня на весь день, — порываюсь вставить хотя бы слово или звук, а Юнги безжалостно продолжает, — И я не собираюсь предъявлять тебе каких-либо претензий. Я просто хочу, чтобы ты понял наконец кое-что обо мне. Для меня дружба подобна верблюду: заставь его идти, и ты его уже не остановишь. Понимаешь? Киваю. Так-то оно так, только о дружбе с кем идёт речь? Со мной и командой? Со мной и Хосоком? Со мной и кем угодно ещё? Эти вопросы потому существуют, что я всегда между людьми. Необязательно как проблема, Тэхён и Лав, например, познакомились благодаря мне. А Тэхён и Чимин подружились, отчасти потому, наверное, что было чьи поступки обсуждать. Господи, да даже Юми и Хосок потому ещё не вместе, что есть я. Юнги зевает. Я жду, что продолжит мысль, может быть, скажет что-нибудь о том, что Хосок был не прав и всё выдумал. Или спросит, где я был весь день. Первое, хотелось бы услышать, второе хотелось рассказать. Над рабочим столом две книжные полки забиты так, что ни капли свободного пространства. Пыль видно, даже если сидишь на полу. Юнги их зачем-то разглядывает, не удивлюсь даже, если впервые заметил. — Тебе, может, тут следует поискать, — он кивает на книги, — Что-нибудь о том, как мы все здесь оказались, как ты оказался, и что теперь со всем этим делать. — Совет мудрый не по годам, — я ухмыляюсь и чуть морщусь, боль размазывается по лбу, носу и подбородку. — Да иди ты, — встаёт сам, но мешкает у дверей, — Мы проигрывали десятки раз, ты и я, и знаем, как проигрывать. Считай, что вчера был просто ещё один раз. Юнги уходит, а я вот тут-то и осознаю, как расстроен он на самом деле и как нуждается в поддержке. В жизни ещё не раз придётся испытывать это чувство, потому этот раз такой особенный, сейчас закладывается фундамент личности, какой ты станешь. Мне бы помочь укрепить, да только я как обычно не знаю как. Уже лёжа в постели думаю о совете полистать книги, почекать, чего там говорили люди, жившие на этой планете до меня. А засыпая, думаю, что и в этом нет никакого толка, они ведь тоже жили эту жизнь в первый раз. Я ежедневно бываю на парах, готовлюсь к экзаменам так, как никогда не готовился. Каждое утро сначала проверяю электронную почту, затем директ инстаграма. Перед выходом бросаю взгляд на полки с обувью. Ярко-жёлтые кроссовки остаются без хозяина уже две недели. И сказал бы, это потому что я с ним не разговариваю, но оно взаимно. У меня нет времени на ланч вместе со всеми, поэтому я не знаю, что там с командой и существует ли она ещё, хотя бы номинально. Не знаю от чего, может из упрямства и неумирающего любопытства, полез таки смотреть, что там хранилось у меня на полках. Ничего не понял, хотя откусил от каждого текста. В поисках системы или хотя бы структуры обратился к помощнику преподавателя кафедры психологии. Мистер Ким Сокджин производит впечатление отзывчивого и сердобольного, а меня лично подкупает его молодость. Ну то есть посоветует он мне какую-нибудь вещь, которая в итоге окажется глупостью, а я не расстроюсь, потому что у него ещё есть время, чтобы пересмотреть свои взгляды и найти что-то другое. Мистеру Ким Сокджину показался любопытным мой интерес, он назвал его «не беспредметным», что бы оно ни значило, и записал меня на курс своих семинаров. А я не стал отказываться, время у меня теперь есть, хоккея нету, а будущее, если на то пошло, пока вообще не существует. Я никогда так много не читал. Вообще, у меня были базовые знания, я каких только дополнительных курсов не брал за эти четыре года, но никогда не было такого интереса и такой концентрации, полагаю потому, что я осмелился начать поиски себя. Абсолютно отдаю себе отчёт в том, как это звучит, тем более когда я всегда отождествлял себя с событиями, обстоятельствами, людьми. А теперь как будто всего этого лишился. Или нет, не так, я не лишился, я просто больше не могу так, как мог раньше. А почему? А потому что есть причина. Она очень сложна, потому что замешаны люди. Но тем и проста, что это всего лишь люди, и я могу с ними поговорить. Ну, возможно. В теории. Спускаюсь на первый этаж. Сегодня солнечно, сквозь панорамные окна ощущается тепло. Поэтому внутри здания пусто, а на улице многолюдно и шумно. Я читаю сообщение от Юнги на ходу, он пишет, что задержится, просит подождать. У нас всё как обычно, я за рулём, Юнги на пассажирском, сумки сзади. Нам это удивительно легко даётся, но я стараюсь не забывать, что выпуск на носу, после — у каждого своё, и нам необязательно… Останавливаюсь резко, хотя замечаю его лишь краем глаза. Ким Тэхён сидит на солнечной стороне скамейки, чуть откинувшись назад. Одна нога согнута, вторая… На второй массивный чёрный ортез. Он выглядит как маршмэллоу, нанизанный на веточку, только угольно-чёрный, а вместо веточки живая плоть. Нельзя за две недели так уменьшиться, так истончиться. Стою как дурак посередине коридора. Чувствую, как меня обходят редкие прохожие, но никого не вижу. Тэхён смотрит на меня в ответ. — Что ты здесь делаешь? — говорю я. — Даже не поздороваешься? — говорит он. И я подвисаю. Не знаю, как мог бы его поприветствовать, не знаю, как мне можно. А ещё не могу перестать смотреть и находить: синяки под глазами, сухие губы, тонкие запястья, сломанная нога. Заживающая сломанная нога. Сбоку трость, аккуратно приставленная к стене. — Я жду Чимина, — звучит неуверенно, но я не улавливаю злости или обвинения в голосе, — У него занятия до половины шестого. Молчим следующие несколько секунд. Я зачем-то смотрю на время, сейчас нет и четырёх. Силюсь что-нибудь сказать, но помню только, как говорить с Ким Тэхёном о хоккее и не знаю, как говорить о чём-то другом. Даже если оно важно. Хочу спросить, насколько сильно болит и как долго будет. Зачем мне знать? Почему я хочу знать? Неуместно личные вещи ведь. Сам не заметил, что всё это время разглядываю ортез: застёжки, металл, рёбра жёсткости. — Сейчас практически не болит, — Тэхён смотрит куда-то перед собой, словно не читал мои мысли только что, — Но чертовски сильно чешется. И если я пытаюсь как-то облегчить это мучение, становится больно. Зуд — он в общем-то крайняя форма боли. Ты знал? Мотаю головой. Не знал. Я о человеческом теле ничего не знаю. — Можно посмотрю? — господи, как бестактно, жду, что Тэхён огрызнётся. — Валяй, — голос ровный, но руки скрещены на груди. Не глядя ставлю сумку, куда-то около его вещей, аккуратно, чтобы не сбить трость. Сажусь на корточки и чуть провожу по штанине, Тэхён смотрит сверху вниз. Поспешно встаю, как только ловлю взгляд. — У меня есть идея. Подождёшь пару минут? — Да хоть пару часов, — это мне в спину, интонация саркастическая. Улыбаюсь, пока никто не видит. И задерживаюсь дольше, чем на пару минут. Обратно иду быстрым шагом, а по лестнице перехожу на бег. Тэхёна нахожу точно в такой же позе, что и оставил. При виде меня он немного оживляется. А я прямиком к его ноге, снова на корточки. В этот раз, не стесняясь, задираю штанину, он в тонких спортивных штанах, и показываю ему то, что принёс. — Откуда? — он кивает на спицу у меня в руке, — И зачем? — Места знать надо, — огрызаюсь по-дружески , — У меня в детстве был пёс, огромный палевый лабрадор. Пьяный сосед переехал ему лапы на глазах у моей мамы. Она схватила мелкого меня и ключи от машины, а уже вечером наш пёс был в гипсе, я в порядке, сосед в полицейском участке. Его за вождение в нетрезвом виде, хотя надо бы за причинение вреда живому существу, — на этом месте замолкаю, а Тэхён приподнимает бровь, — Пёс уже в первую неделю изгрыз себе весь гипс. Я не понимал, зачем он это делает, пока не увидел как-то, как мама достаёт спицу из начатого для меня шарфа и осторожно просовывает её под гипс. Пёс очень скулил, а потом облизал ей всё лицо. Думаю, твою проблему можно решить аналогичным образом. В лицо ему не смотрю, чувствую, что могу попробовать, что разрешают. Делаю всё очень осторожно и едва дыша. Тэхён сжимает пальцы на скамейке, цепляясь за неё, а я делаю несколько простых движений. Тэхён мычит и что-то неразборчиво говорит, я вскидываю взгляд проверить, не делаю ли больно. Не делаю. И всё. По жилам ток, он как откровение, как обещание какого-то всемогущества, о котором я совсем ничего не знаю. Не успеваю узнать, Тэхён забирает из моих рук спицу и продолжает сам. Я смущаюсь. Какого чёрта я сразу не отдал её ему, а начал сам делать ЭТО. Встаю и присаживаюсь рядом. То, что нужно прекратить и наблюдать до меня доходит не сразу. Но отвожу взгляд, едва слыша, как Тэхён говорит: — Ты и представить себе не можешь, как это ощущается. Я практически счастлив. Он улыбается, а я не могу. И улыбка быстро становится кривой, а ситуация нелепой. — Не смотри так, — и тон, и выражение лица знаю наизусть и обычно я их заслуживаю. — Как так? — Так, как смотрят на разрушенную вещь. У меня всего лишь сломана нога. — Не всего лишь, — вырывается против воли. Тэхён осекается и хмурится, а через мгновение его взгляд светлеет. — Меня в больнице навещала племянница трёхлетка. Смотрела на меня с любопытством и задавала кучу вопросов, потому что никак не могла поверить, что я мог случайно сломать ногу. Ей более правдоподобным кажется, если бы меня схватил великан-людоед, а я его обманул и сбежал. Правда ногу пришлось оставить, но это пустяки по сравнению с тем, что я жив. И это прозвучит глупо, но мне бы хотелось, чтобы люди думали нечто подобное, смотря на меня. Чтобы это было не случайно, а потому, что я сражался. — Ты сражался. Тэхён снова на меня смотрит. И я ни разу не помню, чтобы смотрел таким беспомощным взглядом. Вскакиваю со скамейки, бессмысленно суечусь и не могу избавиться от чувства неправильности, от слабости сделать или сказать что-нибудь не то. Закидываю рюкзак на плечо и отступаю. Тэхён поспешно протягивает мне спицу, словно она моя и я одалживал её ему, хотя сам нуждаюсь. — Можешь оставить себе, — самого тошнит от того, какой я великодушный. — Её не хватятся там, где ты её взял? — Я не крал. — А я этого и не говорил. — Тогда забирай и не заморачивайся. Топчусь перед ним как дурак и даже начинаю злиться от того, что не могу уйти. — Спасибо тогда. Будет чем заняться ещё полтора часа, — он кидает быстрый взгляд на дисплей телефона и скрещивает руки на груди. А я зачем-то достаю свой телефон, но даже не снимаю блока, а толкаю его обратно в карман и сразу говорю, чтобы не передумать. — Я могу проводить тебя домой. Я на машине и мне несложно. Надеюсь, что не ошибся в предположениях, и Тэхён ждёт Чимина не для того, чтобы вместе потусоваться или как-то ещё провести время. Тэхён долго молчит. Снова меня разглядывает. А я весь горячая кровь. Раньше у других такая же в жилах текла, пятьдесят, десять тысяч лет назад, и они собирались в стаи. А теперь я один такой. — Это не будет неудобно? — Тэхён убирает волосы за ухо и на меня не смотрит. Словно теперь моя очередь, а я только отросшие волосы вижу, худые руки, браслет на запястье. — У меня свободное время. И куда бы не нужно было ехать, в пробку не попадём, час пик ещё нескоро. И если у тебя нет других планов… — Я хочу домой, — честность ласкает мне слух, я слышу её и хочу больше. — Окей. Жду, пока Тэхён поднимется, крепко обопрётся на трость, закинет сумку на плечо. Не смею ему помочь, хотя и чувствую это желание. Мы бросаем сумки на заднее сидение. Я боюсь к нему прикасаться. Крайне осторожно и неловко поддерживаю его чуть выше локтя, чтобы мог выпустить трость и сесть на сидение. Трость я убираю к сумкам. Пока Тэхён пристёгивается, обхожу машину, открываю дверцу, уверенно сажусь. Всё — моя территория. Сосредотачиваюсь на дороге и ловлю себя на мысли, что то чувство, что я испытываю рядом с Юнги, когда везу его, сейчас увеличилось стократно. А ехать не так уж и далеко, хотя района я совсем не знаю. Я умею долго молчать, едва ли мы с Юнги болтаем в машине, но с Тэхёном молчать не могу. Мне хочется что-нибудь ему сказать, ну не знаю, хотя бы о том, что сто лет как перестал его ненавидеть или как сильно я хочу однажды снова увидеть его на коньках. Но опять же не знаю, можно ли мне. Тэхён чуть постукивает себя по колену и шумно вздыхает. Я отворачиваюсь и говорю в пространство перед собой: — Знаешь фильм про мирного воина? Тэхён качает головой. — Тогда посмотри. Я думаю, ты найдёшь там что-нибудь о себе. Там про такого человека как ты, хотя мне всегда хотелось, чтобы про меня, — он непонимающе смотрит, — Правда посмотри. — Судя по названию, меня ждёт какой-то жизнеутверждающий сюжет. Даже как-то предсказуемо. — Я бы мог тебе пересказать, времени как раз хватит, но ты сам посмотри. Мне не поверишь. Тэхён хмыкает, я вижу, что заинтриговал. — Давай проще, я сейчас погуглю, почитаю аннотацию и сразу тебе скажу, что думаю. — Так не получится. — Я знаю. Мне просто интересно, правда ли я так похож, как ты утверждаешь. Актёр хоть симпатичный? Оба смеёмся. Я на Тэхёна смотрю, пока горит красный. — Если тебя сильно волнует, то да, симпатичный, но ты не улавливаешь сути. — Да? А мне кажется, я очень даже уловил. На минутку я забываю с кем разговариваю, ни стен, ни барьеров не чувствую. — Ты многое упустишь, если фильм не посмотришь, но тебе же не привыкать? Понимаю, что подъёбываю только в тот момент, когда слова уже сорвались с языка. — Нахал, — Тэхён возмущён, но не сердит, — Да я шайбу упускал только в первый год, но меня можно понять, я тогда и на коньках первый год стоял. — Было заметно. А сейчас плохо верится. Просто потому, что Тэхён без коньков теперь не представляем. — Ну по тебе тоже кое-что было заметно, но я же молчу. У меня улыбка на лице расползается, Тэхён тоже улыбается, слегка и очень грустно. — Я наверно не хочу знать. Мне просто и так хорошо известно, как я мог выглядеть со стороны. Самоуверенность, понты, желание всё делать идеально. А ещё громадное чувство собственности по отношению к игре, сам не знаю, как умудрился им обзавестись. — Ого, какой ты честный. — Что сильно совпало с твоими представлениями обо мне? — Девять из десяти, но только потому, что я могу понять откуда у тебя последнее. Теперь заинтригован я. Тэхён слегка морщится, стоит машине тронуться с места после очередного светофора. Кажется, «почти не болит» медленно растёт до «болит при малейшем движении». — Поделись? У Тэхёна на лице читается недоумение, как если бы я попросил объяснить шутку. Он хмурится и говорит тоном, обличающим очевидное. — Ты играешь в хоккей лучше всех. Тогда тебе это тоже было известно, по крайней мере ты именно это транслировал. Конечно, неокрепший молодой ум может перепутать понятия, например, думать, что он так хорош, потому что сама игра хороша, но не понять, что игра так хороша, потому что он так хорош. — Это комплимент. — Из моих уст, ага. У меня ухает в груди. Сердце утяжеляется, и я пока не могу разобрать на пользу ли мне это или во вред. — Я ошибаюсь? Не прав? Я отвлекаюсь от дороги, ещё раз взглянуть на Тэхёна, а то мне кажется, что кто-то из нас двоих сходит с ума. Но я в ближайшем прошлом не ударялся головой об лёд. Быть честным решаю очень быстро. — Знаешь, я все детские годы чувствовал себя неудачником. Куда бы не приводили меня родители, у меня ни к чему не было склонности, а интерес был. Поэтому было обидно от каждой неудачи. С танцев меня вообще попросили, я элементарных связок был не в состоянии запомнить и воспроизвести. А потом родители привели меня на хоккей. — И ты наконец почувствовал себя на своём месте, — не вопрос, Тэхён звучит так, словно знает о чём говорит. — Вот уж нет, — Тэхён охает и смешно таращит глаза, я зачем-то киваю, не разбирая, что за немой вопрос у него в глазах, — Я шлёпнулся на задницу, едва выйдя на лёд. К тому времени я уже знал, что ни на что не годен, поэтому не расстроился, а просто пришёл на следующее занятие. Даю паузе стать многозначительной, просто чтобы отпустить признание. Да, Тэхён, кое в чём мы очень похожи. — Прошло много времени прежде, чем я заметил, что у меня что-то выходит. Обо всём остальном мне сказали другие люди, важные для меня люди, ведь я поверил, что могу, моё и всегда моим будет. — У тебя иногда на лбу было это написано, — я усмехаюсь, скорее всего так оно и было, — Но мне это даже нравилось. Не пойми неправильно, цепляла только твоя целеустремлённость, а не заносчивость или высокомерие. — По-моему, из нас двоих ты был более целеустремлённым. Чувствую, как Тэхён смотрит на моё лицо. Я умылся с утра, но не побрился, а с носа ушла опухоль, я должен выглядеть нормально, а ощущаю словно что-то не так. — Комплимент? — он спрашивает, а я понимаю, что во мне просыпается древняя кровь, я из-за неё то олень, то кит, но я ведь даже не на ледовом поле, так почему же. Неопределённо пожимаю плечами, просто чтобы почувствовать, что они мои. — Я пришёл в хоккей, потому что не знал ничего другого. Там, где я жил, не было ледового дворца и спортивного комплекса тоже не было, а вот коньки у меня были. Дедушка подарил на седьмой день рождения, но стоять на них не научил. Зато много рассказывал, как в юности они с парнями играли. Я эти истории обожал и уже гораздо позже узнал, что хоккей для них не был развлечением, а был отдушиной. Многие после войны потеряли свои семьи, свои дома, дедушка боялся потерять и себя. Поэтому играл, а я всегда воображал себя им. Вот поэтому я здесь. — А я всё никак не мог понять, почему же ты так упрямо выходил на лёд, снова и снова. Со временем, кстати, и вопросом перестал задаваться. — Если было так интересно, мог бы спросить. — И ты бы рассказал ту же историю, что и сейчас? Или послал бы? — Теперь уже никогда не узнаем, — Тэхён разводит руками, а я зачем-то слежу за его движениями, но на ногу стараюсь не пялиться. — Раз уж можно задавать вопросы, скажи, каков шанс, что я ещё сыграю против тебя на чемпионате? Я хочу это знать. Я боюсь это знать. Я не знаю, зачем мне это знать. Пульс ускоряется, у меня на шее уязвимое местечко, нечем прикрыть. Тэхён молчит, а я напряжённо жду и дёргаюсь, когда в кармане вибрирует телефон. — Приехали, — тихо говорит Тэхён. Я долго ищу где припарковаться. Глушу мотор, отстёгиваю ремень. Жду, что Тэхён заберёт сумку, выйдет из машины и больше никогда со мной не заговорит. Я бы ещё на его месте добавил, чтобы не лез не в своё дело. Телефон продолжает вибрировать, я не знаю, слышит ли Тэхён. Он сидит, откинувшись на спинку, глаза прикрыты. От боли? — Шансов никаких, но мне льстит, что ты этого хочешь. — Я правда хочу, Тэхён. Он ловит мой взгляд, непонятно, что ищет, но кивает, словно разрешение даёт. Глупо, потому что я всё ещё не знаю, что именно мне можно. — Реабилитация закончится в середине сезона, и даже если бы она поставила меня на ноги, а с учётом моего везения это невозможно, я бы всё равно не успел ни с командой сыграться, ни свою спортивную форму вернуть. Прикусываю язык, хотя хочется сказать что-нибудь подбадривающее, сезонов ещё много будет, возьми столько времени, сколько понадобится, и возвращайся. Чёрт, прозвучало бы отлично! Но не зря же он заговорил только о ближайшем сезоне и молчит о перспективе. Не хочу верить своим чувствам, но игнорировать тоже не могу. Ещё один чёртов эмпат. — Если тебя это утешит, то мне тоже не светит играть в предстоящем сезоне, — стараюсь звучать язвительно, — Думаю потому, что я слишком хорош для них. Тэхён не сдерживает смешка, а я кривляюсь, словно задет, но не чувствую этого на самом деле. — Но я не трачу времени зря и уже ищу себе новое увлечение. — Только не говори, что подался в рукоделие, — на лице неподдельное страдание за всех умалишённых этого мира. — А мне не стыдно. Тэхён смеётся, я ерошу себе волосы и шмыгаю носом. В кармане снова вибрация, прерывается до того, как я решаюсь что-нибудь сделать. — Знаешь, ты подал мне хорошую идею, — он трёт подбородок и изучает меня задумчивым взглядом, — Может, мне тоже стоит что-нибудь для себя поискать. Может, я предназначен вовсе не для хоккея. — Да? А для чего, например? Не понимаю, всерьёз ли он, не представляю его кем-то ещё. Медведь, волк или вовсе никакой не хищник? — Я не знаю, но подумаю об этом. — Если ничего не выйдет, ты всегда можешь присоединиться ко мне. Научу вышивать крестиком. — Слабо верится, что ты умеешь. — Ничего, я могу это пережить. Тэхён смеётся, а потом морщится. Один взгляд пресекает все мои не проговорённые попытки что-нибудь для него сделать. — Мне пора. Спасибо, что подвёз и даже немного развлёк. — Обращайся. Чувствую напряжение во всём теле, пока наблюдаю, как Тэхён двигается. Самому неловко, но ничего не могу с собой поделать. Жду, пока он выйдет, дойдёт до подъезда. Тэхён ни разу не оборачивается, а я слежу за его спиной. Не успеваю остановиться и воображаю, как и с кем он живёт. Если Чимин сейчас в университете, то может быть, Лав ждёт его дома? Завожу машину и резко выезжаю на дорогу. Не нужно мне о нём заботиться. У него своя стая есть. А в пробку, конечно, попадаю. Магистраль — переполненный отходами кишечник, рассосутся к вечеру, а утром всё начнётся с начала. До дома добираюсь в сумерках, паркуюсь на обычном месте, но не спешу выходить из машины. Никто сегодня не задевал моей гордости, а я чувствую себя растоптанным. На улице до сих пор душно. Я не хотя иду домой, на качелях у подъезда вижу фигуру. Тут постоянно занято, то парочка, то одна вторая парочки в ожидании воссоединения. —Чонгук! Оглядываюсь по сторонам, а ноги сами несут к качелям. Юми последняя, кого я ожидал увидеть. —Ты что здесь делаешь? Она притормаживает качели пятками, видно, что тоже уставшая. Во время сессии пашет как бык, но никогда не признается, что образование ей важно. Единственный шанс не возвращаться в деревню к семье. Из перспектив у неё не густо: муж, ребёнок, ещё один, домашний соевый соус и кимчи, больная поясница. —Тебя жду. —Случилось что-то? Чего не позвонила? Начинаю волноваться и за неё тоже. Юми вздыхает, двигается в сторону, чтобы я втиснулся рядом. Молча сажусь. —Я виделась с Хосоком, — не понимаю, зачем мне об этом знать, — И он признался мне в любви. Ого. Открыл источник своей смелости, дав мне по лицу? Или я совсем не причём? —А я сказала ему, что люблю тебя. —А? Я в ступоре. Смотрю на Юми, и весь вид кричит о разбитом сердце. Не вынесу, если она заплачет. —Зачем ты так сказала? —А зачем он ударил тебя? Зачем вы поссорились? Почему ты мне ничего не рассказал? Ты же мой лучший друг. Дёргаю себя за волосы в бессознательном жесте проверить, а не сплю ли. Господи, только этого мне не хватало. —Ты причинила ему боль только потому, что он причинил её мне? Как-то несоразмерно, Юми, не находишь? Разбить нос и разбить сердце — это не одно и то же. —Он ударил тебя, зная, как ты мне дорог. Если бы любил по-настоящему меня, пальцем бы не коснулся тебя, до тех пор хотя бы, пока я тебя люблю. Это элементарно, Чонгук. Ух, нездоровая логика. Никогда не подозревал, что Юми такая. Это может она держала меня под крылом, пока я сожалел о том, что не могу пригреть её? —Юми, мне льстит, что ты так меня защищаешь. —Пошёл ты! —Но не надо, если тебе это причиняет боль. —Ты причиняешь мне боль прямо сейчас. —Прости меня. Я не могу ответить на твои… —Иди к чёрту ещё раз! Мне больно не потому, что ты меня не любишь, а потому что не веришь мне. Всегда смотришь с недоверием, ждёшь удара в спину, заранее смиряешься с поражением. Ты, который повидал побед больше, чем мне светит за всю жизнь. Я ненавижу то, что тебе надо непременно объяснять, почему я на твоей стороне, — в голосе злые слёзы, — А оно ведь по умолчанию так, Чонгук! Плачет Юми, а трясусь я. Я ведь даже не переживал об этом, сразу поделил людей на две неравные части: я и все остальные. А в мыслях не прозвучавшие слова, а почему-то картинка того, как Чимин плачет. Плачет на больничной парковке из-за Тэхёна, но он никогда не плакал из-за меня. Вытираю слёзы с её щёк, Юми шлёпает мне по рукам и мешает, растираю ей по лицу, но от этого не смешно, досадно только и почему-то нежно. Стыд смешивается с яростью. Почему Юми хватает сил заявлять о своих чувствах, а мне нет? Если бы души все ещё оценивали в золотых монетах, она бы стоила всех что есть и когда-либо будут. Обнимаю, стискивая покрепче. —Ну всё, не реви. Хорошо всё будет, слышишь? Всё будет хорошо. —Не будет, но спасибо, что ради меня ты заделался оптимистом. —Вот ещё. Я всегда оптимист. Только более осторожный, чем другие. Смешок, и Юми отодвигается, это наверное правильное решение, а то я бы её задушил в попытке успокоить и согреть. —Что он сделал, когда ты… —Сказал, что так и знал. —И всё? —Нет. —Обидел тебя? Мне бить ему морду? —Ты иногда такой мужлан, господи, — сто процентов глаза закатила, — Никто не может меня обидеть, пока я сама не обижусь. Узнаю прежнюю Юми, я думал, всё про неё знаю, пока не увидел, как она плачет. —Он просто больше никогда не заговорит со мной. Как и с тобой, вероятно. Я смогу это пережить. Но мне всё равно жаль, без моего вмешательства был шанс, что однажды вы помиритесь. —Что сделано, то сделано. Будь у тебя возможность поступить иначе, поступила бы? — по глазам читаю, что нет, — Тогда и сожалеть не о чем. Сидим в тишине какое-то время. Я не даю себе думать, потому что мысли выстраиваются в стройный план действий, после которых одно разрушение. —Сколько ты здесь просидела? — слышу, как урчит чужой живот, и кажется впервые вижу, как Юми смущается. Ну или пытается смутиться. —Могла бы меньше, но кто виноват, что ты используешь телефон только ради просмотра роликов на ютубе. —Эй, я не только ютуб смотрю. —Ой, прости, ещё порно, наверняка с банальным, традиционным сюжетом, чтобы потом ожидания вдруг не обманули реальность. В изумлении качаю головой. Это она так пользуется правами лучшей подруги? Нехило. Встаю, разминая затёкшие ноги. —И где всё твоё очарование, женщина? —Осталось в тех временах, когда я планировала тебя завалить. Смеёмся как сумасшедшие. Ночная прохлада ласкает лица и открытые руки. Обнимаю Юми, пока едет такси. Совершенно не представляю, чем обернётся этот разговор. Оба эти разговора, день примечательный и богатый на события вышел. Бесконечно долго поднимаюсь по лестнице. Не повезло, если она изменила направление. Дома тихо и темно. Спотыкаюсь об обувь у порога и только тогда вспоминаю, что забыл забрать из универа Юнги. Стучусь к нему в комнату и вхожу раньше, чем слышу разрешение. Сразу пытаюсь объясниться, но подсознательно не называю имён. Я был с парнем, затем с девушкой. Оба поразили меня в самое сердце. Юнги говорит, что видел нас на детской площадке, говорит, проверяй хоть иногда телефон, а ещё говорит, что я ему не личный водитель, могу быть где хочу. Желаем друг другу спокойной ночи. Я чувствую облегчение и благодарность те двадцать секунд, что мы разговариваем. А в остальное время слышу только одну мысль, повторяющуюся из раза в раз: Я в дерьме. Я в полном дерьме.