тем, кто помнит

Раньше, когда люди говорили мне, что я слишком много думаю, я удивлялся. Во-первых, я не знаю, как можно жить и НЕ думать. А во-вторых, я этого не чувствовал, работа мысли не утомляла. А теперь я весь – домыслы и анализы, что я сказал, зачем сказал и что мне ответили. А правильно ли я понял? Тэхёна вот убеждал в том, что не одержимый, и вроде оно так, но почему же я не могу успокоиться. И вот ведь ответы где-то совсем рядом, пусти их ближе, а я не могу даже до расстояния вытянутой руки. Трушу и боюсь ошибиться, но зато не вру. И себе тоже не вру, поэтому разрешаю себе думать о Тэхёне в различных смыслах. Не только как о человеке, которого предпочитают все, кого я люблю (пардон, все, кого я любил), и не только как о том, кого мне надо непременно защитить, чтобы потом победить самому. Нет, я пытаюсь понять, что там за пределами моих представлений. Правда, остаётся вопрос, а не мазохист ли я? В свете того тем более, что я надеваю обувь заведомо меньшего размера и жду, что она мне подойдёт. Каждый день захожу на почту, только чтобы обнаружить, что писем от агентств, рекрутеров, официальных представителей всё ещё нет. О, а ещё сталкерю инстаграм будущей жены Тэхёна. У меня короткое замыкание на сочетание этих слов, вслух никогда не смогу произнести. Геотэги сплошь французские кофейни и парки. Можно было бы предположить, что Лав во Франции, но я в курсе, что геотэги можно использовать просто для привлечения внимания потенциальных подписчиков. Новых постов нет, в сториз только репосты брендов: от косметики до досок для сёрфинга. Таким образом, мне ничего неизвестно ни о местоположении Лав, ни о том, что она думает по поводу свадьбы и по поводу травмы Тэхёна. Зато я знаю, что ей нравится habit rouge и сёрфинг. Знакомьтесь, Чонгук — рядовой сотрудник Национального агентства разведки. И всё же если у меня здоровые представления о романтических отношениях между людьми, то Лав должна быть рядом с Тэхёном. Даже если ничего не может для него сделать. Я бы был. Только он бы, наверно, думал, что я с ним, потому что привык защищать его, пока он слаб, чтобы потом с ним поквитаться. Но я знаю, что это не так. Смог бы я донести до него это? Как бы он отреагировал, если бы я только попробовал? Ну вот опять, сплошные домыслы, в которых я исхожу из того, что нужен ему. Но что если это он нужен мне? Чёрт возьми, я схожу с ума. Кричу в подушку и мну свои конспекты, пока переворачиваюсь на живот. Хрен с ними, я всё равно не могу запомнить больше того, что уже выучил. Резервуар до краёв, пощадите. Телефон падает на пол с глухим звуком. На защитном стекле живого места нет, царапины, словно кто-то о него скрёбся, может даже изнутри. Мой вой слышен и сквозь два слоя ткани и мягкий, поролоновый наполнитель. — Эй, ты там в порядке? Когда я первый раз закричал, натурально изображая мем «ору», Юнги ворвался ко мне в комнату с клюшкой наперевес. Занятная немая сцена была. Я извинился, но предупредил, что вероятно это не первый раз, когда я не сдерживаю чувств. И Юнги оставил меня в покое, понимающий он всё-таки человек. А теперь вот стучит в деревянную поверхность косяка. Переворачиваюсь на спину, чтобы увидеть, как он скрещивает руки. Джинсы в облипочку, рубашка, кожанка. Это у него необходимые атрибуты свидания. Сейчас ещё ключи попросит, и я тогда умру от тоски и зависти. — Ты тут как? Сильно не засиживайся, — он обводит взглядом бардак, что я устроил, — Вернусь поздно, не жди. Ну, всё, добил. — Я страдаю, — это я с осуждением. — Я вижу. — Ключи в рюкзаке, а он где-то на полу. Попыток встать и самому поискать не предпринимаю. — Я на своих двоих сегодня. — О, ну ты тогда осторожнее, — Юнги любитель ходить всякими обходными путями. До добра не доведёт. — Чонгук, — тяжёлый вздох, — Я прирождённый пешеход. На лице ни одной эмоции, я могу улыбнуться, а могу и подушку кинуть. Выбираю второе. Через секунду она летит обратно прямо в мою переполненную голову. Бессердечность – это тоже про Юнги. — Кстати, — он прочищает горло, — Кое-кто передал, что тебе не идёт жёлтый. Говорит, цвет не к лицу и не к характеру. И ещё какую-то херню про то, что жёлтый для оптимистов. Я так не считаю, но это и не моё мнение. Он на меня внимательно смотрит. Приходится напомнить себе, что Юнги на моей стороне. Просто даёт понять, что мою выходку заметили. Ну на то и был расчёт. Но в то же время думаю о том, что Юнги не может и Хосока не поддержать. Они тоже дружат. В том-то и проблема, что сложно чувствовать свою ценность, зная, что есть другие, с которыми тоже много лет дружбы, побед и поражений. — То, что мне не идёт жёлтый, не беда. Беда в том, что я его люблю, я бы не любил, если бы мог. Но увы. Не представляю, что с этим делать. Можешь именно так и передать. Юнги кивает, собирается что-то сказать, но передумывает, снова кивает и уходит. Может, у него вовсе и не свидание, может, у него встреча, на которой ему для меня снова что-то передадут. Как там Тэхён сказал? Мне пора прекратить думать, что я звезда, вокруг которой вращаются планеты? Знал бы я как, не ставил бы мысленной пометки, что это второй вопрос к мистеру Ким Сокджину. Первый, кстати, в том, почему я чувствую себя таким незначительным, когда рядом появляются какие-нибудь замечательные люди, и всё внимание достаётся им. Спать ложусь пораньше, хоть и знаю, что ночь перед экзаменом обычно бессонная, а подчас и тревожная. Проверяю будильник и силой немыслимой воли не проверяю соцсетей. Засыпаю под мерный звук дождя. Он сначала очень далёкий и глухой, откуда-то сбоку, но затем я слышу его над головой, ближе и звонче. Встаю закрыть распахнутое настежь окно и понимаю, что еду в поезде. От ветра свежо и хочется жить, а за окном не пейзажи, а тысячелетия. Проносятся мимо меня. Двадцать первый век, мир империй, древний мир, мир тех, кто был до людей. Мир до всего известного мне живого. Мир тех, кто был ДО всего. Задыхаюсь от восторга и ужаса и не могу оторвать глаз. А потом мою руку обхватывает другая рука, она тёплая. Я её осторожно беру, запястья тонкие совсем, и поворачиваюсь лицом. Тэхён смотрит мне в глаза, и я вижу, что он тоже ЭТО знает. И всё становится на свои места. Я набираю полную грудь воздуха. Я кричу. Просыпаюсь резко, полностью мокрый. Но мне не страшно, потому что это был не кошмар, мне упоительно хорошо. А секунду спустя, чуть привыкнув к темноте, я начинаю понимать, что именно мне приснилось, кто приснился, и что я о нас понял. И оно, это знание ускользает от меня, лопается как мыльный пузырь. И мне снова хочется кричать. Не тебя ли во сне искал я, Тэхён? Может быть, до сих пор ожидаю тебя? Всякий раз я терял тебя потому, что не мог узнать? Всякий раз я терял тебя потому, что узнавал и не смел? Всякий раз я терял тебя потому, что узнавал и знал, что должен потерять? Кручу вопросы в голове, шепчу в темноту, чтобы запомнить, чтобы задать их. Не знаю кому. Тому, кто помнит. Если он тоже помнит. Второй раз просыпаюсь от звука будильника. За окном пасмурно, я еле могу продрать глаза. Хочется заснуть снова, прямо сейчас, и не просыпаться несколько десятилетий. Встаю на автомате, шагаю в ванную, отчётливо помню сон. И помню чувства, но не помню ощущения от них. Ещё не успеваешь взять себя в руки в такую рань. Когда только просыпаешься и ещё не позавтракал, мысли, от которых позже можно сбежать или отмахнуться, бросаются на тебя, как свора собак. А ещё я не могу избавиться от ощущения, словно медленно забываю что-то, что раньше хорошо знал. У меня даже как будто бы был план, чёткая цель, но я всё забыл. Сборы, дорога до универа и даже сам экзамен проходят как в тумане. Перед аудиторией жужжащая толпа людей, не разбираю, о чём они говорят. Краем глаза замечаю Юми, она в наушниках, и мне не хочется её беспокоить. А Тэхёна выглядываю целенаправленно, совершенно не знаю, чего от него хочу, вряд ли смогу подбодрить, вряд ли он этого хочет. Те, кто отсутствует, наверняка, где-нибудь за территорией университета, получают свою дозу никотина, чтобы не сдали нервы. Тэхён теперь среди них? Сосредотачиваюсь на вопросах и не замечаю времени. Из аудитории выхожу практически последним. Иду в столовую, потому что там будут те, кому необходима доза кофеина для восполнения жизненных сил. Я теперь среди них. Юми нахожу сразу же, дальний столик у окна. У неё всклоченные волосы и изнеможённый вид. Ставлю перед ней большую порцию латте и сажусь на сидение напротив. Взгляд у неё из недоверчивого до удивлённого за долю секунды. Мне отчего-то неловко. — Я и раньше угощал тебя кофе, — говорю и стараюсь не ёрзать. Почует слабость и сожрёт меня, не задумываясь. — Ага, но не с таким озабоченным видом. Ничего у меня не озабоченный вид. Отпиваю кофе под многозначительным взглядом. Едва не давлюсь, но выдерживаю напряжение, а Юми смягчается. — Ты как вообще? Я тут подумал, что раз ты теперь моя лучшая подруга, надо проявить внимание и заботу, — говорю шутливым тоном, но потому только, что боюсь смутиться. И вот это большая новость для меня. — Неа, — она качает головой для пущей убедительности, — Так не пойдёт. Это ты во френдзоне, а не я. Поэтому попрошу без вот этого дерьма. — Да я всего лишь спросил, как ты. — И часто ты раньше так делал? Готовлюсь с возмущением возразить. Я был нормальным другом, а не мудаком. — Обычно ты приходил или ждал, когда я сама подойду, и говорил: «жалуйся». Вот как мы общались, и если ты собираешься отнять это у меня, я отниму у тебя кое-что другое. — Напомни, ты всегда была такой кровожадной? Вмиг расслабляюсь и перестаю чувствовать себя дураком. Юми – крутая девчонка, а я тут лезу к ней со своими сентиментальными представлениями о дружбе. Даже немного стыдно. — Ладно-ладно, — поднимаю ладони перед собой, — Ты на коне, я во френдзоне. Чокаемся стаканчиками с кофе и принимаемся друг друга разглядывать. Интересно, что она видит кроме лёгкой щетины и искусанных губ. У неё растрёпанное каре, помада, собравшаяся в уголках губ и тёмные круги под глазами. Красивая. И я надеюсь, что она об этом знает. — Ты красивая, а у меня есть дурацкий вопрос. Смеюсь с выражения её лица. Однажды доведу до смущения, обещаю. — Чонгук, я кусаюсь как бешеная собака. Снова смеёмся, и напряжение покидает нас совершенно. Теперь мы снова стали самими собой. — Так вот вопрос. Помоги понять, как отличить романтические чувства от платонических? Взглядом, выражением лица и всей позой даю понять, что это не провокация. — Я просто проснулся сегодня и понял, что не знаю разницы, словно забыл нечто, что помогло бы мне определить, что именно я чувствую. Юми накручивает прядь волос на палец, устало вздыхает. — Всё просто. Если у тебя встал, то это романтика. Жду смешка. Или ещё каких-то пояснений, а она серьёзно. Где тут кнопка «фейспалм», я дважды нажму. — И что бы я без тебя делал? Она залпом допивает свой кофе, когда я ещё и половины не одолел. И поднимается, хватает рюкзак и ярко-розовый зонт. — Не знаю. Наверное, ни разу бы не потрахался. Хотя, подожди… Я тоже встаю, слишком поспешно, чтобы ничего не заподозрить. И это такая подстава. — Ой, всё, закрыли тему. А то Юми уже готова наброситься и хорошо, если только с вопросами. — Я умею трахаться. Но я не хочу. Прозвучало по-позерски, чудом держу лицо, чтобы не расхохотаться до истерики. Юми бы покрутила пальцем у виска. Но она только кивает, типа, ок, как хочешь, и уходит, даже не обернувшись напоследок. Если взять во внимание, что время экзаменов давно подошло к концу, то становится ясным, почему в здании такая пустота. Но мне всё равно чуть тревожно, потому что за окном чёрно-белый мир и вспышки молний. Все разумные разошлись и разъехались по домам, а я иду по следу человека, что хромает на правую ногу. Хорошо, если он уже не там, а меня ведёт всего лишь отголосок былого присутствия. Но если он всё-таки там, докуривает или только начинает, отсыпьте мне дара убеждения, потому что мне позарез надо его забрать. Увести. Я его уведу. Привкус дождя ощущается прямо в воздухе. С трибун смоет многонедельную пыль. Я не дохожу до них, когда вижу Тэхёна, идущего навстречу. Он снова без трости, идёт медленно, смотря под ноги. Ёжится под порывами ветра, но оно и немудрено, если выходишь из дома в одной только футболке. Дождь начинается ровно в тот момент, как мы встречаемся посередине тропинки. И никто из нас не удивлён. Впервые в жизни хочу поступить как Чимин, просто схватить за руку и потащить за собой. Но я уверен, что мне так непозволено. —Я за тобой! Тэхён приостанавливается на секунду, качает головой и следует дальше, не оставляя мне выбора, кроме как и впрямь быть за ним. — Надо было прихватить зонт, если собирался защищать меня и от дождя. Бросает мне эти слова, обесценивая их, и они оказываются грязью у меня под ногами. — В следующий раз так и сделаю. Не знаю, расслышал ли он. Я иду чуть позади, не пытаюсь ускориться или поторопить. Дождь тёплый, но это не значит, что никаких последствий не будет. Не даю ему двинуться в сторону здания университета, беру за руку, и теперь он за мной. До парковки доходим полностью мокрыми. Я держу его руку, а он не держит в ответ, разожми я пальцы и уроню. Юнги прибьёт меня за салон и обивку. Тэхён садится в машину только после того, как я сажусь и распахиваю дверь изнутри. Кондиционер и печка включены на всю. А кожа покрывается мурашками, но я всё равно рад, что мы оба здесь. Чего не скажешь о Тэхёне, который достал телефон и что-то быстро кому-то печатает. С волос капает на плечи и на руки. В машине нет ничего, что могло бы сыграть роль полотенца, но я всё равно оборачиваюсь и шарю на заднем сидении. Там только мой рюкзак и подушка под шею, которую иногда использует Юнги. Тэхён не обращает никакого внимания на то, что полностью мокрый. Я завожу машину, а он вытаскивает из кармана никуда не годную пачку сигарет. — В салоне не курить. Я бы запретил курить и дома, и на улице, и в этом городе и в тысячах других, и на этом полуострове, и на этом континенте, и на этой планете. Боюсь только, что такие как Тэхён всё равно нашли бы выход. — У тебя теперь новое хобби: появляться там, где не ждали, и запрещать людям делать то, что они хотят? Он, может, хотел бы звучать издевательски или даже агрессивно, но выглядит как попавший под ливень щенок. Да и я наверняка не лучше. — Не людям. Только тебе. Скрещивает руки на груди и отворачивается. Я слежу за дорогой и пытаюсь вспомнить видел ли я хоть раз обиженного Тэхёна. Он всегда раздражающе бодр и оптимистичен. Только иногда бывает тихим от усталости, беззвучным настолько, насколько может быть живое существо. — И вот какое тебе до меня дело? Не заводи только песню про то, что защитник. А то мне неловко, что он у меня появился тогда, когда больше не нужен. Сначала оленей забивали камнями. Когда научились строгать стрелы, пронзали ими сердца. Теперь пули и нож, чтобы перерезать горло. Я помню смерть многих. Боль не помню, поэтому не знаю, что чувствую прямо сейчас. — Это справедливое замечание, — красный сигнализирует стоять, а может быть, и заткнуться, довезти Тэхёна до дома и отвалить, — Тем более что я только говорю, но ничего не делаю. Прости за это. — Господи-боже, ты мне ничего не должен! Хватит… Что бы это ни было, хватит! Лучше погугли, что такое самоуважение или сосредоточься на карьере и подпиши уже контракт в сборную. А то не успеешь и с трибун будешь наблюдать, как Хосок или Намджун забивают шайбу в ворота. Он прерывисто дышит. Я тоже. — Хосок и Намджун уже получили приглашения? Наверно, я должен испытывать зависть, но мне грустно, что я узнаю об этом не от них самих. — Хосок неделю назад, Намджун сегодня. Но он не выглядел счастливым, потому что даже не надеялся связать жизнь с профессиональным спортом. У него вроде как был другой план, но я не знаю подробностей. Зато я знаю. Намджун как-то рассказывал, что у сестры его мамы приют для животных. И там огромные проблемы и с финансированием, и с медицинской помощью. Поэтому он хотел в политику, после тридцати, если повезёт, в национальное собрание республики. — Оу, ну, надо тогда поздравить. Напишу Намджуну позже. — А Хосоку? Или вы с ним всё ещё не? — Это неважно. — Ладно. Но тебя-то когда можно будет поздравлять? — Прямо сейчас можешь. У меня сегодня первый экзамен был, и что-то мне подсказывает, что результат будет выше ожидаемого. Тишина повисает напряжённая. Я крепко двумя руками держу руль. Дождь не ослабевает ни на секунду. — И почему ты такой? — он поворачивается ко мне всем корпусом, — Это я должен драматизировать и страдать, не смиряться с тем, что кто-то всегда проигрывает. И в этот раз этот кто-то – я. Я, а не ты. — Не я, ты прав. Я просто не получил ни одного приглашения, ни одного письма, даже ни одного звонка. Будет ложью сказать, что я не жду, потому что я жду. Но чем дольше ожидание длится, тем больше у меня сомнений, на которые мне нужно время. Если проигнорирую, всю жизнь буду жалеть. — Чонгук, неужели ты сомневаешься в том, что хоккей – это то, что тебе нужно? И вот теперь впервые за долгое время слышу его искренность. — Сложно в это поверить? — Невозможно. Скажи, почему? Я этого ещё никому не говорил. Даже самому себе. Оно просто было где-то на периферии, и стоило только задать вопрос, как появилось прямо перед глазами. Не убрать дворникам, не смыть дождю. Мне не холодно, но начинает потряхивать. Тэхён смотрит на меня, и я встречаю его взгляд. Зрачки расширены, а непонимание сменяется неверием. — Только не говори, что… — Отчасти это из-за тебя. Прости, ты просил не приплетать, но мне кажется, что хоккей для меня неотрывно связан с тобой. Это страшно и, может быть, даже ненормально, но Тэхён. Как я могу быть на льду и верить в то, что хорошо играю, если тебя там не будет? Тебя, который делает игру живой, а я и все подобные мне будут. Те, кто делает её набором правил и запретов. Он тоже дрожит. Я паркуюсь на том же месте, что и в прошлый раз. — Нечестно, — Тэхён игнорирует телефон, сигналящий о сообщениях, — Нечестно, что ты говоришь мне это теперь, когда я ничего не могу сделать. Клянусь, я был бы счастлив, если бы услышал от тебя нечто подобное в прошлом. Это дало бы мне столько сил, ты даже не представляешь. Но что мне делать с этим теперь? Я отстёгиваю свой ремень. Чтобы легче было дышать. Тянусь к Тэхёну, щелчок и его грудная клетка тоже свободна. Нечаянно касаюсь предплечья, кожа горит. — Тебе ничего с этим не нужно делать. Может, даже знать не нужно было. Но мне хочется всё тебе рассказывать. Тэхён закрывает лицо обеими руками. Что прячет от меня? — Раньше Чимин много рассказывал мне о тебе, — звучит приглушённо, рук он так и не отнял, — И я представлял тебя именно таким, как он говорил, но он ошибался. Не хочу разговаривать про Чимина. Опускаю взгляд вниз на мокрые джинсы, дрожащие руки. Краем глаза вижу, как Тэхён трёт лицо и открывает дверь. Поворачиваюсь, чтобы видеть, как он уходит. А он смотрит на меня. Не так как раньше, не так как ещё минуту назад. По-другому, словно пытается понять, откуда знает меня, где видел раньше. До того, как мы познакомились. — Пошли, — говорит тихо и кивает в сторону своего дома. Я не хочу. Я боюсь встречи с теми, с кем он живёт. Они его люди, а я нет. Сомнения отражаются у меня на лице. А он считывает. — С кем ты живёшь? — Дома никого нет. Я всё ещё не знаю, стоит ли. Могу доехать до нашего с Юнги дома и в мокрой одежде. Подсохнет, если попаду в пробку, но не страшно. Но Тэхён, видимо, так не думает. — Идём, Чонгук. Дома никого нет. Чувствую себя так, словно получил приглашение на казнь. Должно исполнить, так надо, следуй и не задавай вопросов. Одежда неприятно липнет к телу. Намокает, пока мы от машины до подъезда, а потом до лифта, что останавливается на третьем этаже. Тэхён передо мной, влажная ткань обрисовывает контуры спины, собирается на лопатках, как если бы там крылья – всегда кем-то неосторожно подрезаны – или плавники, оставшиеся от той жизни в океане. С трудом отвожу взгляд и прячу за спиной руки. Тэхён возится с замком, два поворота ключа и мне разрешают войти. Помещение врывается в меня запахами и красками, всё приглушено, как будто дом большую часть времени стоит нежилым. Разуваюсь и ловлю руку Тэхёна, он без меня уходит дальше внутрь. На меня смотрят с выражением лица: «ну чего ты? не бойся». Впереди коридор, переходящий в гостиную, через неё тоннелем по обе стороны комнаты. Тэхён ведёт в свою, а я не знаю, кому принадлежит вторая. Чимину? Или она пустует, потому что влюблённые предпочитают делить кровать. Она, кстати, небольшая, стоит у самого окна, я мельком осматриваюсь и теряю интерес, когда понимаю, что женских вещей по периметру не накидано. Если территория и была застолблена, то в прошлом. Моя древняя кровь успокаивает натянутые нервы. Тэхён потрошит шкаф, кидая на кровать футболки, штаны и кофты. — Иди в душ. Прямо по коридору и направо. Там одна дверь. Мотаю головой. Нет, я понимаю, что мне необходимо согреться, но ему тоже необходимо. — Ты первый, — говорю и обнаруживаю, что подо мной собирается лужа. — Нет, — он суёт мне в руки охапку первых попавшихся вещей и подталкивает к выходу, — Иди и скорее возвращайся. Я и в правду иду и стараюсь справиться скорее, ведь меня ждут. И я волнуюсь потому, что он меня ждёт. Распариваю кожу до красноты, пока просто стою под душем. А потом думаю, что может, меня торопят для того, чтобы быстрее от меня избавиться. Я ведь не знаю, зачем он меня пригласил. Не выдержал моего жалкого вида, совесть не позволила отпускать домой человека в мокрой одежде? А теперь ждёт и сверяет часы, ведь кто-то из его людей вот-вот вернётся домой, а я как обычно буду лишним. Ух, если бы только можно было жить и не загоняться. Натягиваю футболку на влажную кожу, потом шорты и свитер, достающий мне до середины бедра. Не холодно, но и не тепло. На Тэхёне пижамные штаны и фирменная фиолетовая толстовка. У меня тоже где-то такая есть, но мне всегда казалось неправильным расхаживать в ней. Это ведь сразу демонстрировать к какому виду ты принадлежишь, а я всегда хотел, чтобы люди обращали на меня внимание из-за меня, а не из-за моего статуса. Он вытирает полотенцем волосы, я тихонько подхожу ближе, и Тэхён снова смотрит на меня. Почти как в машине, но неуверенно. Отвожу взгляд и оглядываю комнату ещё раз. Тут достаточно темно, потому что не включён свет, редкие молнии освещают пространство, но я всё равно всё вижу. — Хочешь пить? — Тэхён бросает полотенце на спинку стула у стола и сам идёт к нему. Чудовищно хромает. Роется в рюкзаке, достаёт охапку алюминиевых блистеров, сыпет их на стол. Не смотрит на меня, ищет тот, что нужно, резким движением открывает и закидывает таблетку в рот. Запивает половиной бутылки воды, пробку закручивает трясущимися руками. Лихорадка или истерика? А я стою, не умею пошевелиться, но как только Тэхён устало опирается о край стола, кидаюсь к нему, как если бы он собирался оттолкнуться и упасть мне в руки. — Ты чего? — впервые слышу, как Тэхён шепчет. Я ворвался в личное пространство. Я шепчу, что ничего. И я придерживаю его за локти, когда он снова прячет в ладонях лицо. — Как тебе не страшно сомневаться в том, о чём однажды раз и навсегда решил? Он это о хоккее? Или о любви? Или вообще о будущем? Сжимаю локти и вверх по предплечьям, веду сверху вниз. — Я в ужасе, — шепчу и не могу заставить себя не приближаться, не тыкаться мокрым носом в тыльную сторону его ладоней, — Мне страшно не только потому, что я сомневаюсь, но и потому, что было бы, не будь у меня сомнений. Сколько бы неверных решений я принял, сколько непоправимых действий совершил, — губами чувствую как горит его кожа, — Я часто ощущаю себя так, словно я в ловушке. И раньше мне казалось, что необходимо сделать всё, чтобы мне в ней было приятно и хорошо. А порою я думал, что нужно из неё выбираться, а не устраиваться поудобнее, и вот тогда накрывал страх. Я его боялся, пока однажды не услышал от одного умного человека, что страх – это маяк, который показывает мне, куда надо двигаться. — И ты двигаешься? — я почти не дыша прикасаюсь туда, где его губы шепчут во внутреннюю сторону ладоней. Если бы он убрал их, что бы я стал делать? — Я очень стараюсь. Ты бы тоже хотел так? — отрицательное движение головой, — Не хочешь? — Ты просишь быть смелым человека, которого из-за смелости лишили всего. У меня перехватывает дыхание. Хочу видеть глаза, хочу, чтобы он видел, как и что я ему говорю. Отстраняюсь и тяну ладони вниз, его и мои, переплетённые между собой. — Никто не лишал тебя всего. Потому что всё – это ты. Это то, что ты думаешь, чувствуешь и делаешь. И этого у тебя не отнять, как и тебя не отнять у этого. — А я не верю в то, что человек – это нечто большее, чем нервные импульсы в центральной нервной системе. Я выбрал научиться хоккею, я заточил все свои нейронные связи на это, изменил структуру мозга, теперь не отличить, где хоккей, а где я. Понимаешь, о чём я говорю? Нельзя отнять у меня хоккей и думать, что после от меня что-то останется. — Хоккей – это не всё. Хоккей – это навык. Ты сам говоришь, что выбрал его. И ты всегда можешь выбрать ещё. Неосознанно подаюсь вперёд, снова к нему, потому что выбрать ещё раз можно не только дело или ремесло, но и человека. — Я не могу, — глаза распахнуты так, словно он в ужасе. И я не понимаю, это от того, что я дышу ему в губы или от того, что не может поверить в себя самого. Мы оба дрожим. Он отворачивается, а я прикрываю глаза и делаю пару глубоких вдохов. — Тэ… Тэ, пожалуйста, — сам не знаю, о чём прошу, а он снова смотрит мне в глаза. Присматривается, можно ли мне доверять. — Ты говоришь, что я нечто большее, чем хоккей, потому что всегда знал, что я недостаточно хорош? Или потому что правда так думаешь? Боже, я и не представлял, что бывает такая уязвимость. Сила во мне ширится и просится наружу, просится к Тэхёну. А я не владею, не понимаю, как применять к нему силу, которая направлена только на то, чтобы защищать. — Я правда так думаю. И не вру тебе, помнишь? Я сейчас скажу тебе ещё кое-что, а ты постарайся поверить, ладно? — он сжимает ладони, приободряя меня, пока я пытаюсь спасти его. Вот что с ним таким делать? — Мне всё равно умеешь ли ты играть в хоккей или нет. Всё равно, сильный ты или слабый. Мне неважно, каким делом ты выберешь заниматься по жизни, потому что мне важен только ты. Я принимаю всё в тебе без условий, потому что это и есть настоящее, как дождь, как повреждённая голень, как вкус сигарет. — Тебе-то откуда его знать, мистер-здоровый-образ-жизни? Улыбка у него отчаянная, дрожащая от невозможности справиться, с собой, со мной, с нами. — Ты слишком хорошего мнения обо мне. Он отпускает руку, тыльной стороной прижимает к моему лбу, брови нахмурены. — Жара вроде нет, так почему же ты бредишь? Перехватываю руку и пальцы снова в замок. — Раз уж ты всё равно нехорошего мнения обо мне, может, переместимся на кровать? Очень надо лечь, — и строю самое невинное выражение лица, какое только могу. Тэхён смеётся, по-доброму смеётся и толкает меня назад. Доверчиво иду, пока он направляет. Откуда мне было знать, что я так замёрз? Десятилетия как хожу по земле, но всё забываю, что у меня ни шерсти, ни шкуры, покрытой мехом. Теперь сверху плед. Я Тэхёна отпускаю, чтобы укутаться, и чувствую облегчение от того, что мы на равных, когда лежим. Озноб возвращается, насмехается, как бы говоря, что и летом можно заболеть. Интересно, какое было бы выражение лица у Чимина, увидь он нас сейчас? В неверии распахнул бы глаза и рот или кинулся бы растаскивать нас по углам? А то ведь опасно совместимые психологические модели: обидчик и жертва, например, или критик и творец. Боюсь, что не отличить, кто есть кто. — Если бы Чимин сейчас вошёл в эту комнату, что бы ты сделал? Тэхён ухмыляется. Он у стены ко мне лицом, а расстояние между нами нечем сократить. — Мне больше любопытно, что сделал бы ты, — у него чёлка прилипла ко лбу, влажная от испарины, — А то у меня не так-то много возможностей для манёвра. — То есть если бы мог, ты бы оттолкнул и сбежал? Не помню, чтобы в прошлом мой друг Чимин был толерантным. — Я не трус, Чонгук, и уважаю тех, с кем ложусь в свою постель. — В том числе и тех, кто сам в неё попросился? Румянец зачем-то жжёт скулы. Ну да, я не уверен, что мне можно тут быть, даже если очевидно, что разрешили. Тэхён кивает, а я ревную. Хочу быть единственным. — Да ты не волнуйся, — снова этот шёпот, достигающий во мне тех глубин, где я есть, — Чимин сегодня навещает очередную даму сердца, не вернётся, пока не натрахается до изнеможения. — Не хочу об этом думать. — Сам заговорил про постель. — Уже жалею. — Точно? — прищуренный лукавый взгляд, — А то может завидуешь? — Я бы позавидовал, если бы это был не просто секс. — Фу, господи, не дай мне услышать о том, как заниматься надо любовью и ей же каждое соитие величать. Не выдержу ведь и блевану. — Ого, какой ты язвительный. Я ведь вроде ничем не заслужил. — Бью на упреждение. Вот как. А я тогда на упреждение двигаюсь вперёд и руку на талию закидываю. Давай, съязви, если язык повернётся. Он и в правду замолкает. Облизывает пересохшие губы. — Я бы тебя не оттолкнул, — говорит и всё, я – комок дрожащей нежности. — Я бы тоже тебя не оттолкнул. Наверное, даже бы не смутился. Ну просто потому, что меня больше смущает негласный запрет называть секс любовью. Я вроде как не согласен. — Вроде как? — чувствую, как он дышит, и невольно подстраиваюсь, — Помнишь, я говорил, что бывает брак без любви? Секс тоже. И это нормально. И я знаю, что это нормально. Помню ведь погони, запахи и жгучее желание выплеснуться. Помню и боюсь, что во мне однажды такое проснётся. — Но ты не даешь мне сказать, что это разные вещи. Как если бы существовала любовь к человеку, к его личности и любовь к телу. Иногда совпадает, иногда нет. Первое – заняться любовью, второе – заняться сексом. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты боишься называть вещи своими именами? Хмыкаю и с закрытыми глазами тычусь куда-то Тэхёну в щеку. Проверяю, оттолкнёт ли, и задаюсь вопросом, как он меня вычислил. Я годами не мог понять, что со мной не так. — Ты первый. Хотя не то что бы я об этом сам не знал. — Ну так попробуй уже сказать то, что на самом деле имеешь в виду. — Я хочу жить так, чтобы из одного стать единственным. Шепчу как постыдный секрет. Зажмуриваюсь, чувствую, как со мной переплетают пальцы. Отказался бы я от них, если бы почувствовал на одном из безымянных холод кольца? Вот бы знать, что кольцо – это конец всего, а не бесконечное чужое начало. Под губами мягкая кожа. И пока я её не целую, не происходит ничего страшного. — Думаешь, я наивный? Тэхёну удобнее на спине, а мне у него на плече. Могу шептать ему прямо на ухо, если захочу. — Только если слегка. Потому что к законам нашей реальности не применимо. Можно адаптировать, конечно, но это получится, что единственным ты будешь временно. И наверно, качество «единственности» будет уменьшаться с каждыми новыми отношениями. А в конце останешься один. — Я уже рекомендовал тебе быть оптимистичнее, напомни? — Ни разу такого не слышал. — Тогда, может, с этого момента и начнёшь? — Я в процессе. Но тебе хорошо бы ещё меня как-нибудь поощрить. — Поверил бы ты мне, если бы я сказал, что могу помнить вещи, что происходили до меня? — Типа в прошлом? Реинкарнация с переселением душ? — Скорее с накоплением душ. Они все разные, я никогда ими не был, а помню всё так, словно они пожертвовали свои воспоминания для меня. Это цена за то, чтобы обладать силой, подпитывать её. Не знаю, как это объяснить, но иногда я узнаю чувства и ощущения так, словно помню, как они ощущались раньше. А ещё я помню, что у меня кто-то был. Кто-то, кого я всегда хочу найти, хоть и совсем не представляю, кто этот человек. — Ты правду говоришь или опять смеёшься надо мной? — Когда это я смеялся над тобой? — смещаюсь выше по плечу, утыкаюсь в шею, — И я тебе не вру. — Раньше ты смеялся, если видел меня на льду. Забавное было зрелище – смотреть, как у меня ничего не получается? Кусаюсь. Не как Юми и не как страстный любовник, а только чуть надавливаю. Тэхён охает, но не отстраняется. — Если извинюсь, тебе полегчает? — Нет. — И не веришь мне? — Не знаю. За всю жизнь я лишь дважды или трижды испытывал дежавю, и это были мимолётные ощущения. Я так и не вспомнил, что это было. Ты же говоришь, что помнишь целого человека? — Не помню, только МОГУ вспомнить. При благоприятном стечении обстоятельств. — И ты уверен, что не ошибёшься? Что если тот, кого ты должен вспомнить, это твой враг? Человек, погубивший тебя, а не спасший? — Не знаю, Тэхён. Зачем кому-то десятилетия и века помнить врага? Почему не своего любовника? Почему не того, кто предназначен? — Предназначен кем? — Не знаю. Ими самими? Можно предназначить себя для кого-то? — Может, и можно, но для чего? — Для того, чтобы во Вселенной не было одиноко. — Ты поэтому ищешь единственного? Тэхён часто дышит, я нависаю сверху, заглянуть в глаза. Боль выдаёт себя испариной у висков, сухими губами. Скатываюсь с кровати и иду вглубь квартиры, не боясь ни на кого натолкнуться. Открываю шкаф, беру стакан, наливаю воду из-под крана, иду обратно. Тэхён полусидя с подушкой под спиной. Понимаю, что сейчас прогонит, скажет, что не инвалид, выльет эту воду мне в лицо. — Я ищу единственного человека, потому что не хочу больше молча проходить мимо тех, с кем однажды у меня был секс, — подаю ему стакан и забираюсь обратно в постель, — Потому что это унизительно. Потому что это не по законам Вселенной, а по человеческим законам, где главное пользование и потребление. Тэхён выпивает всё до дна, а я только глядя на него понимаю, как же сам страдаю от жажды. — Ты большой романтик, Чонгук, — он устало прикрывает глаза, но не отталкивает, когда я снова жмусь ближе, — Но подумай, что если для того, чтобы найти кого-то и вспомнить, нужно перетрогать сотни рук и сотни губ перецеловать? Что если это цена узнавания? Этот вынужденный прагматизм причиняет мне боль. — Нет, Тэхён. Вселенная работает по закону сохранения энергии, поэтому тебе не нужно растрачивать её везде и понемногу, она вся для кого-то одного. — Для одного? — он крепко стискивает челюсти, так что желваки играют, и сам меня обнимает. Я жду, что со всей силы сожмёт, даст боли выход. А он только обессиленно прижимается. И мне нестерпимо жарко. Это тепло от сотен гектаров леса, сотен диких животных, сотен задохнувшихся и упавших птиц. Губами прижимаюсь ко лбу. Горит. — Тэхён, тебе плохо? — Нет. — Могу я что-нибудь сделать? — Не отталкивай меня. Ложусь поверх пледа Тэхёну на грудь. Целую сквозь толстовку, он даже не заметит. Чувствую, что нашёл, и вспоминаю, что однажды такое уже было: я находил, а затем терял. Портил всё сам, но чаще просто опаздывал, и кто-то другой становился для него единственным. Если бы я только мог не встречать Лав, не обманываться ей, а хотя бы однажды воспринять слова Чимина всерьёз и просто посмотреть на Тэхёна. Он засыпает у меня на руках. Я думаю о том, сколько всего ему наговорил. Подскажите, из чего готовят зелье забвения? Мне для друга. Он помнит то, что помнить совершенно не должен, да ещё и рассказывает об этом вторым лицам. Накличет беду, вангую, накличет.