тем, кто помнит

Юнги спит укрывшись с головой. Я ложусь рядом и долго не могу устроиться. Это грозит тычком под рёбра или пинком куда придётся, но хочется воссоздать уют, который насильно покинул. Ну то есть ушёл я сам, но вопреки желанию, просто из-за страха. Сначала Юнги матерится и толкается, а потом делится одеялом. Не то что бы я частый гость в его кровати, но было дело. Когда я первый раз напился и потом несколько раз, когда удавалось повторить тот опыт не умеющего пить человека. Невинность не теряется однажды, если имеешь дело с алкоголем. Не получается заснуть. С Тэхёном тоже не мог. Всё время был на грани сна и бодрствования, тревожился и охранял, пока мой человек спал. У него был жар. Я гладил его кожу, убирал волосы с лица, считал пульс губами на шее и пальцами на запястье. Всё время хотелось ещё. Не знаю чего именно. Просто ещё и всё. Я не останавливался, двигался ближе, чувствуя дыхание у себя на лице. Поцеловать оказалось легко и приятно, я тут же отстранился и попробовал снова. Вот так без разрешения и внутренних дилемм, что целую человека, чьё сердце занято не мной. Тэхён облизал губы после поцелуя и открыл глаза. У меня застучало в груди, закодированное сообщение на сердечной частоте, никак не разберу что за три слова. — Прости за это, — шепчу и резко поднимаюсь. Прогоняю себя сам. Тэхён хватает и крепко держит. — Всё хорошо, — тянет меня на себя, — Чонгук, всё хорошо. Всё было бы хорошо, если бы мне не понравилось. Если бы я не хотел поцеловать его снова, но не сухими губами, а влажными от слюны, сначала только от моей. А потом скользнуть языком в рот и повторять движения веками известные всему человечеству. Хотел бы я не хотеть, но я так хочу, что лицевые мышцы дрожат. — Мне пора. У Тэхёна стальные объятия. Я успел забыть, что подо мной самый выносливый человек из всех, кого я знаю. До утра должно быть ещё несколько часов, но я не уверен. — Ещё рано, — говорит Тэхён и принимается меня гладить по голове и плечам, по спине и шее. Я больше не мог сопротивляться, опустился на него без сил и слушал, как он снова засыпает. Каждый раз как я шевелился, Тэхён принимался меня гладить. Как кота, которого я ему намечтал. Мог бы, свернулся бы клубком у него под подбородком, но у меня ветвистые наросты на макушке, не дай бог задену сонную артерию. Оба истечём кровью. Когда я уходил, Тэхён крепко спал. Мои вещи так и остались мокрой кучей у него в ванной. Бросил их, как солдаты технику на поле боя, отступая – отступаем. В комнате Юнги открыто окно, прохладный воздух ласкает кожу. Отбрасываю с трудом завоёванный край одеяла. Гладь меня, ветер, я буду представлять чужие руки. Просыпаюсь с болезненным комом в горле и заложенным носом. Нужно три сигнала с интервалом в пять, четыре и три минуты, чтобы мой сосед дотянулся до телефона и отрубил будильник. Я не расположен к пыткам по утрам, встаю сразу же, хоть и не проснулся толком. Осознаю себя собой, когда во рту во всю орудует зубная щётка. Неважно, в чём ты спишь, любая одежда – пижама, и её необходимо снять, если планируешь выходить из дома. Надеваю рубашку сверху на футболку, прячу дурацкий принт, едва его рассмотрев. Никогда бы себе такую не купил. По дороге сожалею обо всех тех случаях, когда можно было соврать, а я не смог. Что мне стоило сказать, что у меня персональные тренировки каждое утро, обед и вечер? Или светобоязнь: выхожу из квартиры только тогда, когда Солнце заходит. Сработало бы вкупе с щенячьим выражением лица. Но нет. Я сказал, что свободен, а мистер Ким Сокджин не преминул воспользоваться, и вот я вместо того, чтобы отсыпаться после экзамена и набираться сил для подготовки к следующему, еду на семинар, к которому даже не готов. Бартер сегодня не самый убедительный, но я вам своё полное присутствие, а вы мне авторитетное участие. И это если что был комплемент. Вхожу в аудиторию самым последним, в руке стаканчик кофе из кофе-автомата. Пахнет бензином и молоком. Бесстрашно пью, киваю мистеру Ким Сокджину. Мне можно, я тут единственный выпускник, ментальный возраст от двенадцати до тридцати. Зуб даю, мистер Ким Сокджин входит в этот диапазон. Предмет разговора скоро ускользает, затем становится недоступным. Во сколько просыпается Тэхён? Поставил ли он будильник? Нужно ли ему сегодня куда-нибудь? А что он делает по утрам? Завтракает ли прежде чем почистить зубы или наоборот? Идёт ли в душ? Понимает ли, почему я его поцеловал? Понимаю ли это я сам? Что ж, я хочу Тэхёна, потому что он тот, кого я могу вспомнить. Он тот, кого я помню, едущим по краю хоккейного поля. Он тот, кто навязывал кучу узлов, а потом не мог их развязать. Он тот, кто к следующей игре находил свои шнурки полностью развязанными. И он тот, кто не спрашивал, кто ему помог. Кто помогал ему каждый раз. Больше узлов не будет. Только если подвязка на ноге женщины, что он выбрал своей. — Чонгук, я прощу тебя, только если расскажешь свой сон, — мистер Ким Сокджин сжимает моё плечо. Где я был, пока аудитория пустела? — Зачем? Чтобы вы его прогнали через мифологический язык символов и выдали какой-нибудь вердикт о моём бессознательном? — зеваю во весь рот, — Простите, но вы не хотите этого обо мне знать. На мистере Ким Сокджине идеально выглаженная рубашка, рукава ровно закатаны, как по линеечке. Брюки со стрелками, на руках ни намёка на меловую пыль. Это он тут читается как открытая книга, а вовсе не я. — Кое-что о тебе мне уже известно, — мистер Ким Сокджин отходит к столу, небрежным жестом открывает тетрадь, первую в стопке, бегло просматривает текст. Я терпеливо жду. — Ты, несмотря на то, что твои знания не систематизированы, мыслишь как учёный. Который изобретает велосипед, конечно, но это неважно, потому что легко исправимо, дисциплина и год‐другой занятий и ты превратишься в профессионала. — Не пойму, оскорбили вы меня или польстили. — Не то и не другое. Я всего лишь озвучиваю для тебя факты. У тебя дар видеть и замечать причинно-следственные связи. — Это норма, а не дар. — И повышенный уровень эмпатии. При желании ты бы мог стать ловцом заблудших душ. — Переигрываете, мистер Ким Сокджин. Он пожимает плечами, бросает тетрадку на стол и скрещивает руки на груди. — Можешь считать это моей идеей фикс, но я вижу твой потенциал и я не могу не попытаться помочь в его воплощении. И скорее всего в какой-то момент я перегну палку, но так ведь время на исходе. Ты потеряешь год, если не напишешь эссе и не подашь заявку на следующие вступительные. А в худшем случае год превратится в отказ от возможности попробовать. — Говорите так, словно это очень просто. А у меня между прочим есть ещё хоккей. Я спортсмен, и если говорить о даре, то не его ли следует развивать? Почему вы хотите, чтобы я отказался от этого? Слышу, как повышаю голос, слышу, как скрипит стул от того, что я наклонился всем весом вперёд. — Я этого не хочу, Чонгук. Я хочу, чтобы ты в себе разобрался. Ты же за этим ко мне пришёл. — Что-то не понимаю ваш замысел. Как я разберусь в себе, если… — Так ты уже начал. Тебе страшно, но ты приходишь и задаёшь вопросы, я уверен, что они не от праздного интереса, а вымученные и болезненные. Вот и сейчас задай себе вопрос: спортсмен ли ты? — Я занимаюсь спортом, следовательно, я спортсмен, — чувствую, как что-то во мне откровенно сопротивляется. Это я сам или мой страх? — Я бегаю по утрам, следовательно я тоже спортсмен. — Вы не спортсмен, вы тот, кто бегает по утрам. — Бег – это вид спорта, и если я занимаюсь им регулярно, я спортсмен. Господи-боже, не спортсмен, а зануда. Я молчу, чтобы не так откровенно капитулировать. Мистер Ким Сокджин тоже замолкает, непонятно, чего ждёт. Уж точно не того, что я продумываю какой-нибудь аргумент. Не владею искусством ведения споров, куда мне. Мой преподаватель присаживается на краешек стола. На моей памяти это первый неформальный жест от него исходящий. Я выстукиваю незатейливый ритм по поверхности стола. Мог бы встать и уйти. Но не могу, я так упрям, что готов противоречить абсолютно во всём, но и наивен, если считаю, что это против меня не используют. — Я думаю, — прокашливаюсь, чтобы привлечь внимание, — Что у меня кризис, потому что очень часто представляю, что было бы не будь у меня возможности играть. Представляю, что больше не могу. Это ведь как потерять способность говорить или слышать. Что бы я стал делать, если бы нечто подобное со мной произошло? Мистер Ким Сокджин опускает руки, трёт глаз и становится моим ровесником. — Ты бы продолжил жить дальше. — Но что если я считаю, что хоккей – это и есть я? Кто я без него? — Ты сравнил свою способность играть с утратой речи или слуха. Обычно люди говорят, что для них потерять что-то ценное – это как перестать дышать. Я не умаляю твоих переживаний, просто указываю на то, что ты и сам уже знаешь, только не понял ещё. Часто дышу, облизываю пересохшие губы и судорожно пытаюсь вспомнить, как именно Тэхён сформулировал мысль о том, что без хоккея он себя не представляет. Ну почему не слушал внимательнее? Или оно бы ничего мне не дало, ведь это я сомневаюсь уже много дней. Начал много ранее того, как Тэхён получил травму. — Это невозможно, — выдыхаю на грани слышимости. Ошеломлён и подавлен, — Я не смогу. Откуда мне взять силы, чтобы начать с нуля? — Ты найдёшь их в себе. Как и всегда, Чонгук, — мистер Ким Сокджин встаёт и обходит стол, садится на стул, пододвигает к себе откинутую ранее тетрадь, не смотрит на меня, когда говорит, — Когда я думаю, что что-то для меня невозможно, я вспоминаю одну буддийскую притчу. Однажды философ увидел человека, который долбил подножие огромной горы ломом и перетаскивал камни на другую сторону долины. Он удивился такой работе того человека и спросил, ради чего тот всё это делает. Человек ответил философу, что гора загораживает солнце окнам его дома и он хочет перенести её на другое место. Ох. Зажмуриваюсь до бликов под закрытыми веками и чувствую нестерпимую жажду. В стаканчике остывший осадок от кофе, глотаю, запрокинув голову. Вот вроде бы говорил Тэхёну, что сомневаюсь, что без него не могу играть, и не в утешение говорил, а серьёзно. Но эмоции накрывают только теперь. Где так долго прятались? Чего выжидали? Или это я прятался? Боюсь представить, что ещё я от себя скрываю. — Я слишком многие вещи считаю для себя невозможными. Надорвусь, если стану перетаскивать. Мистер Ким Сокджин не сразу отвечает, перелистывает страницу тетради и поднимает вопросительный взгляд. — Ну например, я хочу то, что уже принадлежит кому-то другому. — Желания не обязательно должны быть рациональными и не обязательно должны сбываться. Для твоего же блага. — Вы не понимаете. Для меня это важнее, чем способность играть в хоккей. Важнее, чем всё. Меня сканируют неприлично внимательным взглядом. — Речь о женщине? Смутиться должен бы я, а щёки вспыхивают у мистера Ким Сокджина. — Речь о том, в кого я влюблён, — говорю твёрдо и уверенно. И ни шока, ни ужаса от того, что в мужчину, от того, что в бывшего врага. — Как думаете, переступить через свои моральные ценности – это саморазрушение? Отвлекаю мистера Ким Сокджина, пока он дважды два складывает и кое-что новое обо мне узнаёт. — Не всегда, — он отодвигает от себя тетрадь и карандаш, что в руке вертел, тоже убирает подальше. Столько внимания и всё моё. — Тут важно понимать, что на другой чаше весов, что ты противопоставляешь своим ценностям. После того, как определишься, поймёшь, рисковать или нет. — Я боюсь, что проиграю вне зависимости от того, что поставлю на кон. — Из-за общественного осуждения? Похоже, это первый намёк на ориентацию в моей жизни. — Из-за того что опоздал. — Опоздал куда? — Правильнее будет: опоздал к кому? Мистер Ким Сокджин качает головой. Вот такое я странное создание, то ли в красную книгу занести, то ли в справочник классификации болезней. — Чонгук, я знаю, что это нечестно, и это также противоречит моим моральным ценностям, — я видимо переборщил с доверием и сейчас услышу какой-нибудь гомофобный стереотип, — Но я сам напишу эссе, оценю его на превосходно и порекомендую тебя к зачислению, если ты так и будешь тянуть с этим. Шок парализует всего на мгновение, а затем я подрываюсь с места и в спешке собираю вещи. Ничего лучше, чем сбежать, придумать не могу. Меня не останавливают. Я сам торможу у двери. — Вы серьёзно? — А ты сомневаешься? Ты был на всех дополнительных занятиях по психологии с первого курса по сегодняшний день. Я проверил. Ты записывался даже тогда, когда средний бал у тебя был в порядке и тебе не требовалось его увеличивать. Ты посещаешь все мои лекции и семинары, даже сейчас во время сессии. Ты приходишь ко мне между занятиями, и я твоё лицо вижу чаще, чем лицо своей девушки... Так, ты почему сейчас расстроился? Вид у него взволнованный. А я едва не трясусь от еле сдерживаемого смеха. Первый раз в жизни меня заподозрили в интересе к лицу собственного пола. — Я не… Вы не в моём вкусе. То, как мы смеёмся, должно быть слышно во всём университете. Роняю рюкзак с плеча, пока поднимаю, роняю пластиковый стакан из-под кофе. Наклоняюсь туда-сюда, а усталости в теле совсем не чувствую. Животворящая беседа у нас была, не иначе. — На счёт вашей угрозы, — пячусь к двери, пока мистер Ким Сокджин поправляет идеально подвёрнутые рукава, — Я подумаю. Иду по коридору, и с каждым шагом лёгкость покидает меня. Ожидаемо, но всё равно неприятно. Хочу к Тэхёну. Во вчера, пока можно было прикоснуться. А в будущее не хочу даже с Тэхёном. Одно мучение ведь ходить по планете, а домой возвращаться не к нему. Я жутко голоден. Тороплюсь в столовую и радуюсь, что ради еды больше не нужно никого убивать. На входе сталкиваюсь с Намджуном, приветствуем друг друга с очевидной неловкостью, словно десять лет с последней встречи прошло и то, что нас связывало, больше не существенно. Он благодарит за поздравление, но не рассказывает, как поступит дальше, свяжет ли жизнь с хоккеем. И я не спрашиваю, только запоминаю силуэт фигуры, чтобы вспомнить, если однажды снова увижу. Уходя, Намджун сказал, что тренер меня ищет. И он не знает, что ему нужно. Ну а я не хотел бы участливого совета от человека, чья спортивная карьера сложена из удач и побед других людей. Поэтому быстро ем, то и дело оглядываюсь, словно кто-то может выпрыгнуть из-за спины и чем-нибудь меня огорошить. Был бы слух волчьим, никогда бы такого со мной не случилось. В библиотеке ловить нечего. Но я туда иду, чтобы если не учиться, то хотя бы провести время среди тех, кто учится. Кто знает, может, вдохновлюсь? Вру самому себе я всё так же плохо. За одним из столов обнаруживается Юми. Лицо без грамма макияжа, очки вместо линз, мятая рубашка. Весь вид говорит о том, что лучше до неё не доёбываться. Ну или хотя бы сделать вид, что не заметил. Я не успеваю отвести взгляда, она поднимает голову и натыкается на меня. Только рукой махнула и снова уткнулась в книги. Тоже так хочу. Шансов на то, что продуктивно проведу время очень мало, но я всё равно стараюсь. Будет за что похвалить себя сегодня вечером, а то ведь перед сном буду вспоминать прошедшую ночь и стыдиться того, что сделал. С этого момента решаю не соваться больше в инстаграм Лав. Тэхён мне сам всё скажет, когда будет делиться радостью. Или когда будет меня отвергать, если я осмелюсь заговорить с ним о том, о чём так смело говорил с мистером Ким Сокджином. Кит может задержать дыхание на девяносто минут, ровно столько и я сижу в библиотеке, томлюсь по свежему воздуху. Стараюсь не пугаться тому, что параллельно тексту в учебнике обдумываю варианты темы для эссе. Что если я попробую? И что если сделав выбор, я больше никогда не встану на коньки? А что если встану? Что если это не взаимоисключающие вещи? Можно быть преподавателем психологии и бегать по утрам. Можно и психологом быть, а по выходным играть в хоккей. Где будут сплошь любители и самоучки, и я ни часа не выдержу, разорусь и с позором уйду. А ещё больше пугает то, что я в отличие от Тэхёна могу играть в хоккей. Но я, кажется, не хочу. Отыграл уже всё заложенное в меня время. И перегорел тоже. На улице пасмурно и влажно. Трусцой бегу до машины, рюкзак шлёпает по пояснице, а мне лень убирать. Издалека вижу Юнги. Он, если раньше меня приходит, забирается на багажник и звонит кому-нибудь из своей многочисленной родни. Треплется, пока я не приду и не открою тачку, иногда и по дороге что-нибудь обсуждает, игнорируя мои осуждающие взгляды. Человек по ту сторону связи и не подозревает, что о его проблемах с желудком слушает посторонний человек. В этот раз Юнги без трубки у уха. Собираюсь крикнуть, обозначить, что близко, как он отклоняется назад, и я вижу профиль ещё одного человека. Очень-очень важного человека, которого я оставил высыпаться и набираться сил перед сегодняшним днём. На нём фиолетовая толстовка и чёрные спортивные штаны. Он мнёт в руках пачку сигарет, а я очень хочу, чтобы выбросил. Словно закончив одну, он не возьмётся за следующую. Подхожу и неловко топчусь перед ними обоими. — Чего так долго? У Юнги дерзкая ухмылка на половину лица. Многозначительно смотрит, но не с посылом «я знаю твой секрет», а скорее с догадкой, о которой он лучше промолчит, хотя есть что сказать. Мне с ним минимум сорок минут в замкнутом, передвигающемся пространстве быть. Очень не хочется. Тэхён молчит, а я стараюсь на него не смотреть. Паузу прерывает Юнги, так и не дождался каких-нибудь слов, а терпение-то не железное. По его просьбе открываю машину. Он бросает рюкзак на заднее сидение, раскладывает по карманам ключи и бумажник и захлопывает дверь. — Пойду погуляю. Хлопает меня по плечу, чтобы отмер, чтобы перестал изображать ледяную глыбу. И отойдя не больше чем на два шага, уже кому-то звонит. — А я тебя ждал. Хотел попросить отвезти в одно место. Юнги сказал, у тебя нет планов. Тэхён говорит уверенно, опирается на трость, а я не могу найти на нём ни одного следа или намёка на то, что была лихорадка, и я нырнул в неё следом за ним. Жестом пропускаю его вперёд. Ехать придётся далеко, я не спрашиваю зачем, даже когда вижу, что точка назначения какой-то спортивный комплекс. Лицо горит, потому что Тэхён смотрит. А я вдруг думаю о том, что у меня никогда не было секса в машине. Мне не хочется получить минет, пока я веду, или разложить любовника на заднем сидении. Хотел бы только, чтобы окна запотели, пока я целую того, кого люблю. — Ты в порядке? — теперь Тэхён звучит мягко, даже уязвимо. — Это я у тебя хотел бы спросить. Мне ведь не показалось, вчера тебя лихорадило. Это из-за того, что мы промокли? Или из-за травмы? Он отводит взгляд. — Сейчас у меня всё в норме. Не парься на этот счёт. — Точно? — Я не калека! — Я и не имел в виду… — Вот и не надо начинать. Лучше будь со мной таким, как вчера был. Тэхён накидывает капюшон и отворачивается, а я крепко цепляюсь за руль. Мысли путаются, и я теряю свои среди вороха очень старых и древних. Тысячелетия отзываются во мне желанием схватить и своим обозначить, и неважно как – камнем, слюной или кровью. — А каким я вчера был? — я в общем-то и не верю в то, что он ответит. — «Перед смертью не надышишься» – слышал такое выражение? А я вчера почувствовал, что могу. И то неизбежное, что меня ждёт, не наступит, пока я не буду готов. Это как задуть спичечное пламя, единственный источник света в тёмной пещере. Чтобы то, что должно случиться, тебя не нашло. Ты понимаешь? — Нет. Я не ожидал, что он будет таким откровенным. Честно ли это вообще, говорить человеку, что он тот, кем ты собираешься воспользоваться, пока ещё свободен? В простонародье это называется «нагуляться перед свадьбой». В редких случаях, перед серьёзными отношениями. — Не знаю, как объяснить по-другому. Просто можешь и дальше быть со мной таким… честным. — Я уже обещал, что не буду врать. — Да я не об этом. Тэхён смотрит прямо перед собой, словно и не со мной говорит, руки спрятал в карманах толстовки. Досада от того, что я не понимаю? Или от того, что не знает, какими ещё словами донести до меня свои мысли? — Я о том… Можно мы не будем продолжать этот разговор? У меня такое чувство, что ты понимаешь, и даже если я ошибаюсь и это не так, то это лучшее непонимание в моей жизни. Тэхён подкинул мне очередную тему для размышлений. Мы молча едем до конца маршрута. Я раньше думал, что смогу справиться с тем, что мои чувства останутся без ответа. Не учитывал только, что буду получать ответы, противоречащие всему, во что я верю. Детский спортивный комплекс «Звёздный лёд» построен перпендикулярно шоссе, и при ближайшем рассмотрении кажется, что ещё немного и он доползёт до дороги. Серого цвета здание не внушает оптимизма. Скорее поддерживает реалистичные взгляды на труд, который необходим для того, чтобы вырастить выдающегося спортсмена. Тэхён уверенно выбирает дорогу, и нас беспрепятственно пропускают на ресепшене. Пахнет резиной, потом и азартом. По запаху догадываюсь, в какую именно секцию мы идём. Не понимаю только, зачем это Тэхёну. По здравом размышлении выходит селфхарм какой-то. Мы садимся на самые дальние трибуны. На льду человек двенадцать, один меньше другого. Тренируются не падать. Когда я был ребёнком, мне это не давалось дольше всех. Молча наблюдаем за тренировкой. Тэхён время от времени поглядывает на меня, словно ждёт какой-то определённой реакции. Я наверно и сам жду. Может вспыхнет желание встать на лёд или подстегнёт жажда по адреналину. По чувству краткого всемогущества. Или наоборот затопит сожаление, что я не могу стереть себе память и начать всё заново. Или боль от того, что моё тело больше не позволит мне играть. Поломалось. А другого у меня нет. — Для чего мы здесь? — не выдерживаю первым, — Что ты хочешь увидеть? — Не знаю. Наверное, хотел вспомнить в чём смысл всего. — И как? Вспомнил? — Нет. Я увидел заново. А ты разве не видишь? Малышами нас ставят на коньки, дают клюшки и учат. И мы, превозмогая боль, страх и усталость, остаёмся на льду. Научаемся жить на нём. Я умею. И ты тоже умеешь. — Не начинай снова о том, чего не можешь ты и что могу я. Потому что мы оба больше, чем хоккей. — И да, и нет, Чонгук. Помимо того, чтобы играть, мы оба хотели выигрывать. Несмотря ни на что. Победа – это миг славы, способ дать миру понять, что ты чего-то стоишь, что ты вообще существуешь. — Ты этого боишься? Перестать существовать? — Все этого боятся. — Ты будешь существовать, даже когда тебя не станет. — Ага, дети, внуки, правнуки. Не утешает. — Тэхён, бессмертие – это не твои спортивные достижения, даже если ты невероятно хорош, и не твои потомки. Бессмертие – это воссоединение человеческой души с божественной, небесной субстанцией Вселенной. И оно произойдёт вне зависимости от того, играем ли мы с тобой в хоккей или нет. У него в глазах стоят слёзы. Я поздно замечаю, а то лучше бы мне заткнуться, пока для меня не позвали санитаров. Крепко сцепляю пальцы в замок. Меня всегда учили уважать чужую боль, а я только и делаю, что копаюсь в ране. С чего мистер Ким Сокджин взял, что я могу чем-нибудь помочь? — Вот об этом я говорил, когда просил быть со мной честным, — Тэхён с трудом сглатывает. Я душу желание его обнять. — Нравится, когда причиняют боль? — стараюсь без злости в голосе. — Ты не причиняешь мне боль. Скорее наоборот обезболиваешь раны, а я даже не знаю, когда их себе нанёс. — Я слышал, что если покрывать поцелуями, будет ещё меньше болеть. Я сам себе враг, конечно, раз сказал это вслух. Заинтересованно смотрю на хоккейное поле. Дети шлёпаются и поднимаются, и снова падают. Пингвинята перед первым прыжком в океан. — Ну едва ли найдётся человек, готовый расцеловать меня с головы до ног. В неверии поднимаю на него взгляд. Не шутит. Оглядываю его всего, задержавшись на запястьях и бёдрах. Тэхён несомненно понимает, что я делаю. Нельзя наброситься на него, когда мы окружены дюжиной детей. Дышу ртом и без конца смачиваю сухие губы. Тэхён сжимает руки в кулаки и медленно разжимает. Встаёт с места, оперевшись на моё плечо. Я иду за ним как змея за факиром, заворожённо и очарованно. Сердце учащённо бьётся, но я чувствую себя наедине с самим собой. То большое во мне: сила, воспоминания или хаос, молчит и не подсказывает как быть. Я сам выбираю. Ремень не пристёгивается с первого раза. Напряжение деформируется и принимает различные формы: объятия со спины, объятия меж разведённых ног, коленно-локтевая. Я боюсь. Вижу, как Тэхён тянется ко мне и спешу уменьшить расстояние, чтобы ему было комфортно меня целовать. У него дрожат губы. Я прижимаюсь плотнее, двигаюсь откровеннее, и поцелуй набирает жадный темп. Пальцы зарываются в волосах, жаром обдаёт лицо, шею и живот. Свожу колени и наклоняюсь вперёд до упора, вжимая Тэхёна в спинку кресла. — Чёрт, зачем ты так хорошо целуешься? — голос у него прерывающийся. Я улыбаюсь в поцелуй, нежными движениями глажу его по щеке, пробегаю пальцами по шее. Он дрожит, а я не могу, просто не могу оторваться. Шею покрываю мелкими поцелуями. Капюшон завязан на шнурки, я тяну за них по очереди, но не могу развязать. Тэхён смеётся, и я утыкаюсь лицом ему в шею. Жутко неудобно, но он обнимает меня за плечи и я не смею дёрнуться. Он сам отпускает, поцеловав в лоб, нос и скулу. Разрываюсь от противоречивых эмоций в виде смущения и желания, чтобы он не только рассмотрел всё, о чём сейчас говорит моё тело, но и хотел того же. — Я думал, мне это приснилось, — Тэхён отводит взгляд. Я беру его за руку, и он удовлетворённо вздыхает. — Прости за это. — Да нет, я не возражаю. И вчера бы не стал. — Почему? — Не знаю. Чувствовал, что ты хочешь, и хотел в ответ. Элементарно ведь? — Это каждый раз так будет или ты отозвался только из-за того, чтобы проверить не сон ли? Делаю голос нейтральным и намеренно на него не смотрю. Выстою, если ответ ударит. Тэхён целует меня очень мягко, вкладывая эмоции, и это привязывает меня к нему намертво. Никогда не возбуждался по щелку пальцев, но сейчас я готов захныкать в поцелуй, таким нуждающимся себя ощущаю. Тэхён шепчет что-то прямо мне в губы, не разбираю ни черта. У меня затекла спина, а джинсы врезались в кожу, но я не могу остановиться. Тэхён собирает в кулак ткань рубашки на груди, тянет за неё на себя, и я проклинаю ограниченное пространство салона. Он кусает за губу и отталкивает, чем приводит в чувства, иначе бы я попробовал забраться к нему на колени. Прямо на парковке среди бела дня, где помимо взрослых могут быть и дети. Бесстыжий – это оказывается про меня. Приоткрываю окно. Тэхён сложил руки на коленях и медленно дышит. Копирую его позу и стараюсь дышать в такт. — Это было слишком? — говорю со смешком. Тэхён открывает глаза. — Нет, что ты. Я просто удивляюсь тому, как всё вышло. Я вроде как привёз тебя сюда, чтобы ты заново увидел хоккей, а ты… заново увидел меня. Внутренности стягивает тугим узлом. Понимает ли он, как близок к тому, что произошло на самом деле? Опасаться мне или доверять? И никто внутри не подскажет, как быть. — Это плохо? — Нет, если ты разделяешь меня и хоккей. — Ну, конечно. Я ведь сразу тебе об этом сказал. — Спасибо. Обратная дорога проходит в полной тишине. Тэхён через силу засыпает, а мне приходится отпустить его руку, чтобы вести безопасно. У него румяные щёки с длинными тенями ресниц. Спит поверхностно и беспокойно. Катастрофа у него внутри не желает оставлять последствия. Гремит и вспыхивает то тут, то там. А вот во мне плачет добродетель, я ей затыкаю рот. Потому что мне надо, хотя бы на мгновение надо принадлежать Тэхёну. Выдержит ли он двоих? Готов ли я делиться? Сможет ли единственный пойти на компромисс? Стараюсь не думать об этом, потому что пальцы сводит судорогой. Чем дальше мы от спортивного комплекса, тем больше недомолвок я вспоминаю. Тэхён встал на коньки подростком, а играть начал во время нашего знакомства. Поэтому то, что мы сегодня видели как кто-то делает первые шаги, это не могло вызвать у него ностальгии. Он словно хотел разделить со мной воспоминания, которых у него нет. Я сейчас с трудом соображаю, сдерживая в себе порыв отдавать. Но даже в таком состоянии я понимаю, что Тэхён тоже чего-то боится, чего-то в отношении меня. Иначе не пришёл бы за мной в такой поспешности, словно если не успеет, случится что-то плохое. С другой стороны я могу понять, почему он торопится. Считанные дни до выпуска, и хоть я и не знаю, что он планировал делать, но могу догадаться. К тому же людям свойственно компенсировать то, чего лишаются. Вот Тэхён и цепляется за отношения. И ведь я не могу упрекнуть его в неискренности, потому что чувствую НЕложь в том, как прикасается, целует и смотрит. — О чём ты думаешь? — голос Тэхёна разбивает мои и без того нестройные мысли. — Вспоминаю. — Что-то из того, что было до тебя? Подсознательно жду насмешки, но Тэхён, конечно, не такой. Он от чего-то грустный, кажется, присмотрись я внимательнее, и всё о нём прочту. — Скорее что-то из того, что было у меня до тебя. — А вот это любопытно. — И я не в том смысле, о котором ты подумал. — Очень жаль. — У меня был некий метафизический страх, что однажды я превращусь в образ, который ношу. Ну знаешь, звёздный спортсмен, популярный студент, отец-одиночка. Не то что бы этот страх исчез, но я уже свернул в другую сторону. — Почему ты думаешь, что был бы одиноким? — Ты цепляешься не за то. — Ты сказал мне, что кто-то всегда кому-то предназначен. Сказал, что так работает Вселенная. Не может быть, чтобы ты не нашёл. — Я всегда нахожу, а потом теряю. — Так было до меня? Господи, я и не подозревал, что он настолько бесстрашный. На льду, конечно, сто раз видел, но чтобы вот так от человека к человеку. — Хотел бы я, чтобы ты меня сейчас поцеловал. — Останови машину, и я с удовольствием. К скверу за домом Тэхёна доезжаем в нетерпении. Это несерьёзно: прятаться по углам и украдкой целоваться, особенно когда осознаёшь какой непомерной будет цена. Сначала меня превратят в оленя, а затем свора собак растерзает меня заживо. Их за это поместят на небесный свод в виде созвездий – большого и малого пса. Такова справедливость. И мне ли не знать, что она неминуема. У Тэхёна холодный нос и солёная кожа. Он подстраивается под мою манеру целовать, так хорошо следует за мной, так безоглядно. У меня мгновенное привыкание. — Мне гипс снимут на следующей неделе, — шепчет мне в губы, — Хочешь потом погулять со мной? Киваю, впиваясь в него очередным поцелуем. Чувствую его руки на плечах, локтях, бёдрах и коленях. Он оставляет влажный поцелуй у меня на ладони, а затем сдувает его и улыбается. И клянусь, что помню, как он будет делать это снова и снова.