Возвращение на Пандору.

Праздник и не думал затихать — напротив, с каждой минутой он будто набирал силу. Воздух над деревней был тёплым, густым от дыма костров, сладковатого запаха кавы и соли, принесённой с моря. Смех перекрывал музыку, музыка — плеск волн, а плеск волн вплетался в общий ритм ночи. Казалось, сама Пандора дышала вместе с ними, мерно и спокойно. У центрального костра На’ви уже плясали без всякой сдержанности: кто-то кружился, кто-то отбивал ритм хвостом по земле, кто-то пел, сбиваясь, но оттого лишь громче смеялся. Многие были уже изрядно опоены кавой, движения становились шире, смех — громче, а объятия — крепче и дольше обычного. Семья Салли устроилась чуть в стороне, на древесных настилах, где было тише, но всё ещё слышно общее веселье. Джейк и Нейтири сидели рядом, почти вплотную. Они не говорили много — им это было и не нужно. Иногда Джейк наклонялся ближе, что-то тихо говорил, и Нейтири отвечала ему мягкой улыбкой или лёгким прикосновением руки к его запястью. В этих взглядах было столько пережитого вместе, что любое слово показалось бы лишним. Это была та самая близость, что рождается не из страсти, а из доверия и прожитых бок о бок лет. Неподалёку Туктирей и Кири устроились рядом с Нормом. Тук, как всегда, была полна энергии: перебивала, смеялась, задавала вопросы быстрее, чем Норм успевал отвечать. Сам Норм, казалось, был искренне рад такому вниманию — он оживлённо рассказывал о жизни в родной деревне, о новых исследованиях, о растениях, которые они изучали в последнее время, размахивая руками и то и дело сбиваясь на научные термины. Кири слушала… но лишь наполовину. Её взгляд то и дело ускользал куда-то в сторону, за спины танцующих, в тени деревьев, туда, где ей всё время мерещился Паук. Воспоминание о их прощальном поцелуе всплывало внезапно, будто кто-то касался изнутри — мягко, но настойчиво. Каждый раз внутри что-то сжималось, тёплым, болезненным комом, и дыхание на мгновение становилось неровным. Она опускала глаза, сосредотачивалась на голосе Норма, на его рассказах о редких образцах, о почве, о странных изменениях в корневых системах деревьев… но мысли всё равно ускользали. Кири сидела здесь, среди близких, в шуме праздника, а чувствовала себя так, будто стояла где-то отдельно — на границе между радостью и тихой, щемящей тоской. — …и тогда мы поняли, что этот вид реагирует на изменение солёности гораздо быстрее, чем ожидали, — с воодушевлением закончил Норм, а затем нахмурился и чуть наклонился вперёд. — Ты вообще меня слышишь, Кири? Он усмехнулся и помахал ладонью у неё перед лицом. — Кири? — А… что? — она вздрогнула и подняла взгляд, встретившись с его внимательными глазами. — Прости… ты говорил о чём-то? Туктирей прыснула со смеху, бросив на сестру хитрый взгляд. — Она опять где-то летает, — с притворной важностью заявила Тук. — Я же говорила. Кири смущённо улыбнулась, отводя взгляд в сторону, но в глубине души понимала: Тук права. Она действительно была не здесь — её мысли всё ещё кружили там, где праздник не мог их достать. Норм посмотрел на неё чуть дольше обычного — не с научным интересом, не с привычной шутливой иронией, а внимательно, по-человечески. Он сразу всё понял. Не потому что Кири что-то сказала, а потому что такие вещи не нуждаются в словах: достаточно увидеть, как взгляд ускользает, как плечи едва заметно напряжены, как улыбка появляется с запозданием. Он знал. Знал, что Паук остался. Знал — почему. Джейк рассказал ему об этом между делом, почти мимоходом, пока они вместе таскали украшения и укрепляли настилы перед праздником. Сказал тихо, коротко, будто боялся, что слова могут сделать выбор Паука тяжелее, чем он уже был. Норм тогда только кивнул. Он не стал задавать лишних вопросов — иногда взрослые решения принимаются детьми быстрее и больнее, чем хотелось бы. Поэтому сейчас он просто улыбнулся — тепло, открыто — и протянул Кири свою пятипалую ладонь. Жест был простым, но в нём не было ни жалости, ни неловкости. Лишь приглашение. — Позволишь потанцевать с тобой? — спросил он галантно, чуть склонив голову, словно они были не на шумном празднике На’ви, а на старом земном балу. Кири удивлённо моргнула. Она посмотрела на его руку, потом на лицо, будто не сразу поверила, что это обращено именно к ней. Внутри всё ещё жило это тянущее чувство — тоска, тревога, невысказанные слова, — но в голосе Норма было что-то успокаивающее. Он не требовал. Не настаивал. Просто предлагал быть здесь и сейчас. Туктирей, до этого ёрзавшая рядом, не выдержала. — Ну пожалуйста! — выпалила она и тут же захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте. — Я тоже хочу веселиться! Она подскочила ближе к Кири, заглянула ей в лицо снизу вверх, как умела только она — открыто, искренне, без тени сомнений. — Если ты грустишь, я тоже грущу, — заявила Тук с детской прямотой. — А если ты пойдёшь танцевать, то и мне будет хорошо! Кири почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Она посмотрела на сестру — такую живую, светлую, настоящую. Потом снова на Норма, всё ещё терпеливо державшего руку протянутой, будто он был готов ждать столько, сколько нужно. Музыка у костра стала громче, кто-то засмеялся совсем рядом, хвосты мелькали в отблесках огня, и праздник продолжал жить своей радостной, шумной жизнью. Кири медленно выдохнула. Пусть ненадолго. Пусть не навсегда. Но, может быть, сейчас — можно. Она осторожно вложила свою ладонь в руку Норма. Трепет действительно прошёлся по его ладони — лёгкий, почти невесомый, но такой явственный, что Норм на миг потерял ощущение времени. Он и правда затаил дыхание, сам того не заметив. Взгляд Кири был направлен прямо на него — глубокий, серьёзный, слишком взрослый для её возраста и в то же время удивительно чистый. В этих глазах было что-то такое, что нельзя было объяснить ни наукой, ни словами: тишина леса, шёпот Эйвы, принятие и боль, сплетённые воедино. Эйва тому свидетель, в груди у Норма разлилось тепло — не резкое, не обжигающее, а спокойное, устойчивое, как огонь в очаге. Он не чувствовал неловкости или смущения, лишь странное, почти забытое ощущение правильности происходящего. Будто именно так и должно было быть: его рука — в её руке, шум праздника — где-то фоном, а между ними — тихое, хрупкое понимание. — Всё хорошо, — негромко сказал он, скорее не словами, а интонацией. — Мы просто потанцуем. Ничего больше. Кири кивнула. Слегка. Почти незаметно. Но этого было достаточно. Норм осторожно повёл её к костру, стараясь подстроиться под её шаг, под её ритм. Он чувствовал, как она напряжена — не телом, а изнутри. Как будто каждая мысль у неё была натянутой струной. Он не тянул, не ускорялся, позволил ей самой выбрать темп. Их движения сначала были неловкими, чуть разрозненными, но вскоре музыка — ритмичная, живая, наполненная голосами На’ви и гулом барабанов — сделала своё дело. Туктирей тут же закружилась рядом, смеясь и размахивая руками, иногда врезаясь в них плечом, иногда хватая Кири за хвост, чтобы потянуть в очередной поворот. Норм лишь усмехнулся — так, по-доброму — и позволил этому хаосу быть частью танца. Кири постепенно расслаблялась. Он видел это по тому, как её плечи опускались, как дыхание становилось ровнее, как взгляд переставал искать что-то вдали и всё чаще возвращался сюда — к огню, к людям, к настоящему моменту. Иногда она ловила его взгляд, и тогда между ними возникала короткая, тихая пауза, словно они слышали одно и то же — далёкий зов леса, пульс Пандоры. Норм поймал себя на мысли, что давно не чувствовал ничего подобного. Не восторга, не адреналина — а именно этого: мягкой, почти священной близости, в которой нет требований и ожиданий. Он не пытался понять Кири, не искал слов утешения. Он просто был рядом. И, возможно, именно этого ей сейчас и не хватало больше всего. — Спасибо, — неожиданно тихо сказала она, почти теряясь в музыке. Он не переспросил. Не стал уточнять — за что. Просто чуть крепче сжал её ладонь и кивнул, будто отвечая: «Я здесь. И этого достаточно». Затем, будто решив, что на сегодня танцев достаточно, Кири мягко, но уверенно потянула Норма в сторону столов с закусками. Её движение было неожиданно решительным — не суетливым, не робким, а спокойным, будто она наконец приняла внутри себя маленькое решение и просто следовала ему. Норм не сопротивлялся, лишь позволил увлечь себя сквозь пёструю, шумную толпу. Возле столов было чуть тише. Здесь костёр уже не слепил глаза, а огонь отражался в глиняных чашах и отполированных раковинах, в соках фруктов и каплях воды на листьях. Ароматы смешивались: сладость переспелых плодов, терпкость кавы, дым древесной коры. Всё это создавало ощущение уюта, почти домашнего тепла. Кири отпустила его руку лишь на мгновение — чтобы взять плоскую деревянную тарелку и положить на неё несколько ломтиков ярко-оранжевого фрукта. Она сделала это внимательно, почти вдумчиво, словно сам выбор закуски имел значение. Потом взяла вторую тарелку и, не спрашивая, протянула её Норму. — Ты всё время забываешь есть на праздниках, — сказала она тихо, но с лёгкой усмешкой, будто давно это заметила. Норм моргнул, удивлённо посмотрел на тарелку, потом на неё — и рассмеялся, уже без напряжения. — Поймала, — признался он. — Обычно я увлекаюсь разговорами… или наблюдениями. Кири фыркнула и села на край настила, подогнув под себя ноги. Её хвост лениво скользнул по дереву, а уши слегка повернулись в сторону музыки, доносившейся от костра. Она взяла кусочек фрукта, но не спешила есть — просто держала его в пальцах, разглядывая, будто собиралась с мыслями. Норм сел рядом, оставив между ними уважительное расстояние. Он чувствовал: сейчас важно не нарушить этот хрупкий покой. Где-то позади раздался громкий смех — кажется, Ло’ак снова что-то устроил, — но здесь, у стола, мир будто стал тише. — Ты сегодня совсем не здесь, — осторожно сказал Норм, не глядя прямо на неё. — И это… нормально. Иногда праздники только подчёркивают то, о чём не хочется думать. Кири медленно кивнула. Она наконец откусила фрукт, задумчиво пережёвывая, потом посмотрела на огонь. — Все радуются, — сказала она спустя паузу. — И я рада. Правда. Просто… есть вещи, которые не уходят, даже когда вокруг музыка. Норм понял, о чём она. Не нужно было называть имя. Он лишь чуть наклонил голову. — Ты не обязана быть как все, — ответил он спокойно. — Ты никогда и не была. Она посмотрела на него — внимательно, долго. В её взгляде снова появилась та самая глубина, от которой у Норма каждый раз перехватывало дыхание. — Спасибо, что не пытаешься меня чинить, — сказала Кири почти шёпотом. Он улыбнулся — мягко, искренне. — Некоторые вещи не нужно чинить. Их нужно просто… разделить. Кири чуть улыбнулась в ответ — едва заметно, но это была настоящая улыбка. Она придвинулась ближе, их плечи почти соприкоснулись. Музыка, огонь, праздник — всё это продолжалось где-то рядом, но для неё сейчас было важнее другое: ощущение, что рядом есть кто-то, кто не требует слов, не ждёт объяснений и не уходит, когда становится тихо. И в этой тишине, среди огней и ночного леса, Кири впервые за вечер почувствовала, что дышать стало чуть легче. Пока Кири и Норм сидели рядом, негромко переговариваясь и время от времени тянулись к закускам, они и вправду не замечали взглядов со стороны. Для них мир сузился до этого небольшого участка настила, до огня, отражающегося в глазах, до редких слов и спокойного присутствия друг друга. Но материнский взгляд Нейтири, даже слегка затуманенный кавой, был слишком острым, чтобы упустить подобную картину. Она стояла чуть поодаль, опираясь на резной столб, и её янтарные глаза внимательно следили за каждым движением. Как Кири чуть наклонилась к Норму, как тот подал ей фрукт, как между ними возникла та особая, тихая близость, которую невозможно подделать. Не танец, не смех — а именно спокойствие рядом. — Ма Джейк… — негромко, с едва уловимой тревогой произнесла Нейтири, осторожно дёрнув мужа за руку. Джейк не сразу ответил. Он уже видел то, на что она указывала, просто не спешил вмешиваться. Его взгляд был внимательным, но лишённым резкости — взгляд вождя и отца, привыкшего оценивать не только поступки, но и намерения. — Шшш, — тихо отозвался он, мягко накрыв её ладонь своей. — Всё нормально. Он чуть подался вперёд, словно желая лучше рассмотреть сцену, и в уголках его глаз мелькнуло что-то тёплое, почти усталое. — Нашей девочке сейчас нужна поддержка, — продолжил он уже тише. — Особенно сейчас. Нейтири нахмурилась. Её хвост едва заметно дёрнулся — знак внутреннего беспокойства. — Но… — она замялась, подбирая слова. — Норм ведь человек. Он взрослый. А Кири… — Я знаю, — перебил Джейк спокойно, не давая ей договорить. Он кивнул, будто уже много раз прокручивал этот разговор в голове. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Он снова посмотрел на них — на то, как Кири слушает, как Норм говорит негромко, не вторгаясь, не навязываясь. — Он не причинит ей вреда, — твёрдо сказал Джейк. — Никогда. Он понимает её лучше, чем мы. Лучше, чем кто-либо другой. Нейтири медленно перевела взгляд на мужа. В её глазах всё ещё была тревога, но уже без прежней остроты. — Он учёный, — продолжил Джейк. — Он всю жизнь ищет ответы, но не лезет туда, где их нельзя взять силой. А Кири… — …дитя Эйвы, — тихо закончила Нейтири, словно это было не просто определение, а признание истины. Она снова посмотрела на дочь. Кири в этот момент улыбнулась — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но для матери этого было достаточно. Это была не маска, не вежливость. Это была редкая, живая улыбка. Нейтири выдохнула. Напряжение в плечах ослабло. — Эйва ведёт её своим путём, — сказала она наконец. — Даже если этот путь не всегда понятен нам. Джейк кивнул и крепче сжал её руку. — Наша задача — не мешать, — тихо ответил он. — И быть рядом, если она оступится. Они замолчали, просто стоя рядом и наблюдая. Праздник продолжался: смех, танцы, музыка, огонь. А где-то между всем этим, на краю настила, их дочь впервые за долгое время выглядела не потерянной — а услышанной. Радость праздника оборвалась резко, будто кто-то одним движением сорвал натянутую струну. Со стороны пролеска раздался сначала один удивлённый возглас, затем второй — встревоженный, надломленный. Кто-то ахнул. Кто-то вскочил на ноги. Барабаны, ещё секунду назад гулко отбивавшие ритм танца, стихли, и наступила тягучая, звенящая тишина. Из тени деревьев медленно вышла Цирея. Она шла осторожно, будто каждый шаг давался с усилием, одной рукой крепко придерживая Лоака за плечо. Тот едва волочил ноги по песку, спотыкаясь, дыхание его было неровным, хриплым. По синей коже виска тянулась свежая тёмная струйка крови, скользя по щеке и капая на грудь. Его взгляд был расфокусирован, губы дрожали. — Отец… — позвала Цирея, остановившись у костра. Её голос был надломленным, и в нём слышалась не только тревога, но и страх — не за себя, за него. Толпа расступилась сама собой. Огонь костра трещал, отбрасывая рваные тени на лица На’ви, и в этом свете стало ясно: веселью пришёл конец. Тоновари сдвинулся с места резко, словно грозовая туча, сорвавшаяся с небес. Его высокая фигура заслонила огонь, а лицо стало каменным. — Цирея?! — его голос прокатился над пляжем. — Что произошло?! Он уже был рядом, осматривая дочь и тут же переводя взгляд на Лоака, кровь, дрожащие руки, неустойчивую походку. С другой стороны почти одновременно подбежали Джейк и Нейтири. Джейк, не говоря ни слова, аккуратно, но решительно перехватил младшего сына, поднимая его над землёй. Лоак всхлипнул, вцепился в отца, словно тот был единственным, что удерживало его в реальности. — Пап… — сорвалось с его губ. Нейтири тут же оказалась рядом, ладони легли на его плечи, взгляд бегло, но цепко осматривал рану. В её глазах вспыхнуло то самое хищное, материнское — смесь ярости и страха. Цирея смотрела на Лоака с болью и сочувствием, губы её подрагивали. — Цирея?! — Ронал уже была рядом, опускаясь перед дочерью. Она инстинктивно притянула её к себе, почти укутывая, словно могла защитить от всего разом, даже от случившегося. — Что с ним? Цирея сглотнула, собираясь с силами. — Мы… гуляли, — начала она, голос дрожал. — Мы решили пойти посмотреть на звёзды. Там, у воды… Она сделала паузу, будто заново переживая этот момент. — И вдруг Ротхо выскочил на нас. По толпе прошёл глухой ропот. Имя прозвучало, как искра в сухой траве. — Он кричал… — Цирея зажмурилась на миг. — Он кричал, что дети Салли какие-то «чёрные», что они приносят беды, что они травят наш клан… Её взгляд невольно метнулся в сторону, где стояли Кири и Норм, только что подошедшие ближе. Кири побледнела, её пальцы судорожно сжались на ткани. — Но… — глухо проговорил Тоновари, нахмурив надбровные дуги. Его голос стал тяжёлым, как камень. — Я не понимаю. Вы ведь ладили. Ротхо… он был рядом с Нунгом, с Нетейамом. Он смеялся с вами. Разве нет? Цирея покачала головой, слёзы блеснули в глазах. — Я не знаю, отец… — её голос охрип. — Он был другим. Злым. Он кричал ужасные вещи. Лоак вступился. Он сказал, чтобы тот замолчал, чтобы не смел говорить так о семье… Она не договорила. — И тогда… — выдохнула она. — Тогда Ротхо нашёл камень. Большой. И… Её слова оборвал стон Лоака. Его тело дёрнулось в руках отца, взгляд окончательно потускнел. — Быстро! — резко приказала Ронал, уже разворачиваясь. — В хижину исцеления! Сейчас же! Она указала Джейку, и тот тут же двинулся следом, не задавая вопросов. Нейтири пошла рядом, не отрывая взгляда от сына. Кири и Норм тоже поспешили за ними до самого занавеса из лиан, переговариваясь вполголоса, лица обоих были напряжены. Пляж опустел, словно воздух вышел из него. Цирея осталась стоять перед отцом. Её плечи дрожали. На площади воцарилась тяжёлая, давящая тишина — та самая, от которой звенит в ушах. Пламя костра всё ещё трещало, но казалось чуждым и неуместным, словно праздник принадлежал уже другой жизни — той, что была всего минуту назад. Тоновари остановился прямо перед дочерью. Его массивная фигура заслонила свет огня, и тень легла на песок, будто предупреждение. Лицо вождя было каменным, но глаза — тёмными, бурлящими, как океан перед штормом. — Где, — повторил он медленно, с расстановкой, — Ротхо? Цирея сглотнула. Пальцы её дрожали, но она выпрямилась, стараясь держаться достойно — как учили с детства. — Он… убежал, — тихо ответила она. — Когда увидел кровь. Он испугался. — Испугался? — глухо переспросил Тоновари. Ронал, уже сделав шаг в сторону хижины исцеления, резко обернулась. В её взгляде вспыхнула ярость, холодная и точная, как лезвие. — Он поднял камень на сына Джейка Салли, — отчеканила она. — На ребёнка. И после этого испугался? Несколько воинов вокруг переглянулись. Шёпот прокатился по толпе, как рябь по воде. Имена Салли всегда вызывали много чувств — уважение, настороженность, благодарность, зависть. Но сейчас всё это смешалось в одно — напряжение. Кири стояла неподалёку, побледневшая. Её руки бессознательно сжались в кулаки, а глаза неотрывно следили за тем, как уносят Лоака. В ней словно что-то оборвалось — тонкая, хрупкая нить, что и так держалась на честном слове. Норм заметил это и чуть придвинулся, не касаясь, но становясь ближе — как якорь. — С ним ведь всё будет в порядке? — прошептала Кири, не отрывая взгляда. — Да, — уверенно ответил Норм. — Ронал знает, что делает. Но… это серьёзно. Тем временем Тоновари медленно выпрямился. Его голос прозвучал громче, чем барабаны, что недавно стихли. — Этот праздник был посвящён единству, — произнёс он. — Связи кланов. Доверию. И сегодня один из наших детей решил, что может поднять руку и камень — из ненависти. Он обвёл взглядом собравшихся. — Это не будет забыто. ишину разорвал тонкий, надломленный всхлип. Сначала почти неслышный — будто кто-то судорожно втянул воздух. А потом — громче, резче, уже невозможно было не заметить. Туктирей. Она стояла чуть поодаль, до этого сжавшись, как маленький зверёк, который не до конца понимает, что происходит, но всем телом чувствует — случилось что-то страшное. И в тот момент, когда Лоака унесли за занавес хижины исцеления, когда взрослые заговорили жёстко и низко, когда слово «ответит» повисло в воздухе, — Тук не выдержала. — Лоа-а-аак… — сорвалось у неё, и голос тут же сломался. Она бросилась к Кири резко, почти спотыкаясь, вцепилась в неё обеими руками и уткнулась лицом в грудь старшей сестры. Слёзы хлынули сразу — горячие, отчаянные, детские, те, которые невозможно сдержать. — Он же… он же просто хотел посмотреть звёзды… — захлёбываясь, всхлипывала она. — Он ничего плохого не сделал… Кири, почему они такие злые?.. Кири вздрогнула, будто её ударили. На секунду она просто застыла — а потом обняла Тук так крепко, как только могла, прижимая её голову к себе, закрывая ладонью уши, словно могла спрятать её от всего этого мира. — Тшш… тшш, маленькая… — голос Кири дрожал, но она держалась. — Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо, слышишь? Лоак сильный. Он справится. Тук всхлипнула ещё раз, сильнее, её плечи мелко затряслись. Хвост беспомощно бил по песку. — Я боюсь… — прошептала она уже тише, будто признание. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь ещё пострадал… Кири закрыла глаза. В груди жгло — остро, до боли. Она чувствовала, как внутри поднимается знакомое, тёмное чувство: смесь гнева, бессилия и той самой боли, которую не объяснить словами. Она провела рукой по волосам Тук, медленно, ритмично, как когда-то делала Нейтири. — Я тоже боюсь, — честно сказала она, наклонившись. — Но мы вместе. И папа, и мама… они не позволят этому повториться. Никто больше не посмеет. Норм стоял рядом, молча, с сжатой челюстью. Он видел Кири разной — отстранённой, загадочной, сильной. Но сейчас она была просто старшей сестрой, которая держит на руках плачущего ребёнка, и в этом было что-то болезненно настоящее. Нейтири, оглянувшись на мгновение перед тем как скрыться в хижине исцеления, увидела эту сцену. Её сердце сжалось. Она на секунду замедлила шаг, глядя на дочерей, сцепившихся друг с другом, как за единственную опору. — Эйва, храни их… — прошептала она, прежде чем исчезнуть за пологом. Тоновари крепче прижал Цирею к себе, когда почувствовал, как она вздрагивает всем телом. Девушка судорожно прикусила губу, так сильно, что та побелела, — она отчаянно пыталась не расплакаться при всех, сохранить достоинство наследницы клана. Её пальцы вцепились в отцовское предплечье, будто только оно и удерживало её от падения. Он гладил её по волосам медленно, почти машинально, ощущая под ладонью знакомую мягкость кудрей. Сердце в груди било тяжело, с глухими ударами — слишком многое за один вечер. И только сейчас, скользнув взглядом по собравшимся, Тоновари осознал ещё одну деталь, от которой внутри неприятно кольнуло. Аонунга не было. Как и Нетейама. Мысль промелькнула тревожной тенью, но он не дал ей вырваться наружу — не сейчас. Цирея склонила голову ему на плечо, и её голос прозвучал глухо, словно из-под воды: — Это несправедливо, отец… — прошептала она. — Почему Лоак всегда страдает?.. Он ведь просто… он всегда защищает. Всех. Тоновари открыл было рот, чтобы ответить, но слова так и не сорвались с языка. — Рассказала им уже всё?! — резко, почти с наслаждением, разорвал тишину голос из пролеска. Все обернулись. Ротхо вышел из тени уверенным шагом, плечи расправлены, подбородок вздёрнут. В его глазах плескалось не раскаяние — презрение и ядовитая злость. Он словно наслаждался моментом, тем, что внимание снова приковано к нему. — Конечно, — продолжил он, усмехаясь. — Теперь я, значит, зачинщик? Я — чудовище? А они все такие чистые, да?! Цирея всхлипнула, резко втянув воздух. Слёзы всё-таки выступили на глазах, и она поспешно сморгнула их, но голос дрогнул: — Что… что он тебе сделал?.. — спросила она надрывно и, вырвавшись из рук отца, шагнула вперёд. — За что ты так с ним?.. — За что?! — Ротхо рассмеялся резко, зло. — Да потому что он околдовал тебя! — он ткнул пальцем в её сторону. — А этот ваш Нетейам — весь такой правильный, весь такой герой — околдовал Аонунга! Вы все отравлены! Вам затуманили разум! — Пооригинальнее ничего придумать не мог? — спокойно, но холодно вмешалась Кири, выходя вперёд. В её голосе не было ни капли страха — только усталое презрение. — Или фантазия закончилась? Ротхо резко повернул голову, губы исказились: — О, смотрите, кто пожаловал, — протянул он. — Самая странная из этой проклятой семейки. Воздух вокруг будто сгустился. — Ротхо! — голос Тоновари прогремел, как удар грома над рифами. В нём не было ни капли снисхождения. — Довольно! Он сделал шаг вперёд, заслоняя собой дочь и остальных, его фигура нависла над юношей, словно скала. Вокруг стояла напряжённая тишина. Праздничные огни всё ещё горели, но теперь они освещали не радость, а трещину, прошедшую через весь клан. Ротхо хотел что-то сказать, но слова застряли в горле под этим взглядом. — Тоновари! — закричал он, почти не дожидаясь ответа. — У меня есть важная информация о твоем сыне Аонунге! Тоновари остановился, подбородок поднят, взгляд сжат в тонкую линию. Его пальцы сжали ткань плаща, но глаза оставались холодными, как сталь. — Он… околдован… — Ротхо едва мог продолжить, слова срывались, — Нетейамом! Они связаны душой и сознанием! — Что ты говоришь? — прорычал Тоновари, пальцы сжались в кулаки. — Объясняй ясно, без этих твоих фантазий! — Я видел их! — крикнул Ротхо, шагнув ближе, лицо его исказилось от злобы. — Они летали в лес, к древу душ! Вместе! Они сделали нашим кланом Цахейлу между двух мужчин! Это то, что с самого рождения Аонунга было запрещено! Слова повисли в воздухе, как яд. Сначала повисла тишина, потом раздался тяжёлый вдох Тоновари, его плечи задрожали, но голос был ровный, резкий: — Ты говоришь это… как истину? — глаза вождя сверкнули, и всем, кто был рядом, стало ясно: сейчас буря разразится. — Да! Я видел своими глазами! — Ротхо закинул руки, словно бросая вызов. — Он нарушил закон, разрушил порядок, играл с силами, которых не понимает! Цирея всхлипнула, сжалась у отца, Тук рыдала, прижимаясь к старшей сестре, пальцы сжали ткань её одежды. — Это… невозможно… — прошептала Рея, вплотную подходя к Тоновари, глаза её сверкали гневом и страхом одновременно. — Как он мог так…? Тоновари резко развернулся к Ротхо, глаза его вспыхнули. — Ты осмелился говорить такие вещи о моем сыне?! — рыкнул он. — Сейчас, тут, при всех! Ротхо шагнул назад, но в глазах была ярость, готовая к столкновению. — Это правда! — крикнул он, голос дрожал от собственных эмоций. — Он и Нетейам связаны! Он делает с ними то, что нельзя! В этот момент весь риф, вся площадь перед костром замерла. Пламя костров трепетало на ветру, как отражение накаляющейся сцены. Нави не смели дышать, слыша как два мощных духа сталкиваются. — Достаточно! — прорычал Тоновари, делая шаг вперёд. — Я сам разберусь с этим. Ты, Ротхо, будешь отвечать за свои слова! Ротхо задрожал от гнева и страха одновременно. Но уже было ясно: эта ночь станет переломной, а буря, разразившаяся в душе вождя, затронет каждого в клане.