волк в овечьей шкуре

      Следующая их встреча состоялась в зале суда. Для всех всё ещё было секретом то, что в те два вечера Феликс работал под прикрытием — он не попал на кучу помпезных фотографий и не засветился в новостях, будучи массовкой во время речи Хынджина, потому что всегда прятался на задворках кадра. По приятным стечениям обстоятельств ни одной видеозаписи из коридоров и лифтов не сохранилось. Все могли ахать и охать без конца и края, винить владельцев отеля в сокрытии улик и тому подобное, но факт оставался неизменным — ни одной записи с камер не дошло до рук суда, так как аппаратура чудесным образом вышла из строя, не записав конкретные два дня операции. И нет, стражи правопорядка не были к этому причастны, как многие думали — с охраной, которая оцепила отель в дни пребывания там Хынджина, никто бы и близко не приблизился к пункту управления.       Видимо, на пленку были записаны некие моменты, которые отцу Хёнджина стоило скрыть от общественности. Это означало то, что защита теряла из виду знакомство Хёнджина с Ёнбоком и сопровождение последнего на этаж, куда без особого разрешения вход был заказан. Значит, адвокаты не могли зацепиться и за их интрижку — Феликс возликовал, потому что помимо обвинений в предательстве отца на плечи его истинного падало бы осуждение за то, что он спит с альфами, а сам полицейский был бы обвинен в превышении должностных полномочий и сослан в мышиный угол, где ещё очень долго просто бы разгребал документы.       На Хёнджина было больно смотреть. Без шуток и преувеличений — когда тот встал перед залом и судьей для ответа, Ликсу подурнело — лоб покрылся испариной, ладони вспотели, живот скрутило и странно помутнело перед глазами. Банчан, сидевший рядом с хмурым выражением лица и до ужаса прямой спиной, пару секунд взволнованно смотрел на подопечного. Феликс на клеточном уровне чувствовал Хёнджина, чувствовал его безграничные боль, стыд и вину, хотя внешне альфа оставался непоколебим — смотрел дерзко, отвечал четко и по делу, не давал себя обвинить ни в чем лишнем, обрубая обвинения одним лишь взглядом. Но Ли знал, что сейчас этот большой и сильный человек хочет заскулить и скрыться от жадных до скандалов репортеров, адвокатов, следящих за каждым его словом, чтобы извратить реальность и перетянуть одеяло на себя, партнеров и родственников отца, ставших в одночасье врагами.       Феликс хотел двух вещей: чтобы они выиграли максимально возможный срок для ублюдка в стеклянной клетке, ожидающего своего приговора с нечитаемым лицом и сцепленными наручниками руками, и приголубить Хёнджина, которого он видел третий раз в жизни, и из-за связи с которым готов был перегрызть глотки всем присутствующим. Джинни — так Ликс называл его у себя в голове и уже даже получил на это разрешение — наверняка тоже чувствовал его присутствие, даже не слыша запаха, с которым успел сродниться в курилке полицейского отдела. Лёгким движением головы Хёнджин без ошибки угадывал направление, где сидел Ёнбок, когда слегка отклонялся на стуле назад и пару секунд вглядывался в лица присутствующих. Ликс его видел, однако альфа его — нет. Полицейский находился за колонной, куда его специально посадили, дабы он лишний раз не светился на камерах журналистов. Феликс благодарил богов за то, что не стал чем-то вроде интернет знаменитости и ему не пришлось удалить все социальные сети и менять место жительства из-за слишком пристального внимания к себе.       Каждый раз, когда настойчивые глаза Хёнджина обращались в его сторону, губы полицейского трогала усмешка. Он знал, что альфа не может дождаться их встречи по двум причинам: об этом ему было ни раз сказано по телефону; Феликс испытывал то же самое. Природа была жестока, потому что тянуло их друг к другу с неимоверной силой, будто у одного вместо сердца разросся большой магнит, а у другого оно и так было железным с рождения. Спасала болтовня по телефону, особенно Хёнджина, который за три месяца похудел на десяток килограмм от стресса и стал походить на ещё более злобную и эгоистичную версию себя. Только вот зачатки адекватности, которые Ликс разглядел в нем ещё в ту ночь, в итоге проросли в нечто большее — Ёнбок достаточно хорошо узнал Хвана, пускай и не видя его вживую и слыша только чуть измененный голос через динамик телефона.       Хёнджин часто превращался в «Джинни». Поражало, что альфа с такими родословной и статусом может пуститься в хныканья. До того поражало, что Феликс не верил, что ему доверились. На восьмой день после встречи в участке Хёнджин набрал его ближе к полуночи — Ликс никогда не звонил первым, потому что Хван общался через одноразовые телефоны во избежание прослушивания и слива личных разговоров. Феликс весь день ходил будто вареный — и нет, это не из-за того, что он работал как валовая лошадь и всё ещё нормально не спал — сегодня ему было как-то тревожно и тягостно, от чего альфа был рассеянный и несколько раз больно получал в плечо от Чанбина.       — Я обещал сегодня позвонить, но давай перенесем, — Феликс уже лежал в постели, ворочаясь от тянущего неприятного чувства в животе и пытаясь не заснуть до того, как ему позвонят.       Может он выглядел, звучал, пах безразлично, но даже пару минут пустого трепа с альфой заряжали его и успокаивали грядущий сон, пускай и непродолжительный. Когда Хёнджин заговорил, неприятное чувство почти переросло в физическую боль — Ликс встрепенулся и сел. Его будто прошило током от догадки.       — Что случилось? — строго, без прелюдий спросил он, но строгость эта была вынужденная — силу можно было победить лишь силой.       Он знал, что сейчас Хёнджин начнет выкобениваться и отмалчиваться.       — Все в порядке, — этот высохший и безжизненный голос как будто и не принадлежал Хёнджину — на том конце провода сидел кто-то другой и воображал из себя его альфу.       — Не пизди, — рыкнул Феликс, потому что знал, что сейчас они начнут бодаться, как бараны, не желая уступать друг другу в силе природы.       — Я сказал, что у меня всё хорошо, — собрав последние силы, Хёнджин начал говорить тем самым голосом, от которого встают волосы дыбом. У Ликса могло много чего встать, но только не волосы, когда Хван разговаривал так.       — Вот только пыжиться не надо, — Ёнбок тоже умел так говорить.       Хёнджин сглотнул, услышав почерневший от напряжения бас.       Забавно, что их беседа выглядела так, словно они встречались уже долгое время и могли позволить себе всякого рода реплики, обидные на слух. Но они даже не встречались — пока просто созванивались и изнывали от невозможности увидеться каждый в своем углу. Молча магнитились.       — Заеб, я кладу трубку, — уже натурально рассвирепел Хёнджин.       Что-то его задело, причем очень сильно.       — Только попробуй, — прозвучало предупреждение. — Слушай сюда, — Феликс упал обратно в ворох подушек и продолжил. — Я весь день чувствую себя так, будто меня пропустили через мясорубку, и я знаю, что это из-за тебя. Я просто хочу понять, что с тобой происходит и почему это отображается на мне.       Может, это было жестоко — заходить с этой стороны и давить на совесть, но Ёнбок посчитал этот шаг не лишним. В ухо струилось тяжелое и надломленное дыхание. Хёнджин тоже лежал в постели — телефон медленно съезжал с подушки, пока он с прикрытыми глазами о чем-то усердно думал.       — Не могу, Ликси, прости.       Ёнбок взорвался.       — Не можешь что, почесать языком, в паре предложений объяснив, в чем дело?       — Хватит!       — Может, ты не уяснил, — они почти кричали друг на друга. — Ты встречаешься с альфой, — на этом моменте Ёнбок позволил себе вольность, решив статус их отношений в одиночку. — Тебе не нужно быть для меня горой, стеной или чем там, блять, матери называют нас, когда описывают омегам будущих мужей, чтобы прятаться за тобой. Я сам и гора, и стена, и твой образ хуястого и крутого мужика может дать передо мной трещину, потому я такой же, как и ты. Не привык жаловаться, потому что твой папаша был обмудком? Учись, иначе сойдёшь с ума. Боишься, что я посчитаю тебя слабаком? Нет, не посчитаю.       Уставший и болезный Ликс потратил на эту реплику оставшийся крошечный запас энергии, но Хёнджин опять молчал. Долго. Очень долго — секунды в кромешной тьме под сопение шли в три раза медленнее. Потом послышался одинокий всхлип, и на том конце провода сидел уже не Хёнджин, а Джинни. Феликс одеревенел и опять резко сел. Брови его тут же нарисовали хмурую, беспокойную галку — внутри будто разверзлась дыра из отчаяния и боли всего лишь за секунду, сопряженную с этим одним-единственным всхлипом. Альфа терялся.       Во-первых, от своей реакции — со временем он успел зачерстветь до той степени, что мог сочувствовать и воодушевленно поддерживать если что-то случалось с невинными жертвами на работе. Сейчас же Ликс готов был надеть треники, первую попавшуюся футболку и идти бить ебальники тем, кто стал причиной того, что этот невыносимо гордый и местами высокомерный человек сейчас, кажется, заплачет. Даже если причиной слез был сам Хёнджин.       Во-вторых, слышать то, что Хёнджин в принципе был способен на что-то подобное, было поразительно. Нет, Ёнбок не думал, что его истинный — робот, не способный на эмоции, помимо похоти и брезгливости, просто его поразило, насколько быстро он сломался и насколько нереалистична была реакция. Это означало лишь то, что Хван Хёнджин умеет переступать через гордость и что его довели настолько, что он сдался Феликсу, перед которым всеми силами пытался выглядеть той самой горой-стеной, стоило тому лишь немного глубже копнуть.       Феликсу до омерзения захотелось затараторить и пуститься в бесконечный поток вопросов, но он дал себе мысленную пощечину.       — Успокойся, — тихо и твердо сказал мужчина. Теперь внутренности сжимались от невозможности оказаться рядом — около его дома всё ещё кружили толпы журналюг, и это правда была единственная причина, по которой Феликс не положил трубку и не поехал к нему. — Давай просто поговорим. Что случилось?       Молчание было всё таким же долгим и тяжелым. В конечном итоге Ликс продолжил.       — Я не отменяю сказанного.       — Меня сегодня чуть не убили, — Хёнджин выпаливает это скороговоркой.       Ёнбок чувствует, как леденеет его тело от этих слов. Конечности выкручиваются, и к горлу подступает тошнота вместе с кучей вопросов.       — Блять, — голос проседает. — Ты как? Что произошло? Сейчас ты в безопасности?       Хёнджин не ревëт взахлёб, не воет, он сидит уже на застеклëнном балконе и курит сигареты, на вдох настолько напоминающие Ликса, что в этот момент он даже перестает скучать. У него просто катятся теплые крупные слезы на мертвецки бледные и холодные щеки. Руки правда трясутся от усталости и стресса. Все эти дни он говорил «все хорошо, Ликси, я в порядке, Ликси». Хотя нихуя он не был в порядке, но считал, что не может сказать обратное — Хёнджин слышал тягучий, сонный голос в трубке и представлял, как альфа из кожи вон лез, чтобы засадить его никчемного отца за решетку. Феликсу тоже было тяжело, но он даже не пискнул об этом — умудрялся шутить и опять выдавать какие-то смешные, грубые словечки. Он просто не мог позволить себе вываливать ушат из накопившихся в душе помоев на Ёнбока.       — Один из моих телохранителей, — Хёнджин выпускает дым и стряхивает пепел в банку, что стоит на подоконнике над головой, при этом безошибочно попадая, — не знаю, я думал, я хорошо проверил всех, но, видимо, нет. В общем, пока выясняется — месть за отца или проплаченный заказ.       — Что было? — терпеливо спрашивает Феликс, уже немного расслабив булки — по крайней мере Джинни жив, раз смог позвонить. На этих мыслях Ёнбок криво, невесело улыбается.       — Напал. С ножом, идиот, — из Хвана вырывается злой смешок. — Если хотел прикончить, брал бы уж пистолет, чтобы наверняка.       Феликса корежит.       — Ёнджу вовремя пришел, прострелил ему чашечку коленную. Увезли в больницу утром, — на последнем слове Хёнджин сдувается, как шарик. Он прикрывает глаза и сразу готовится к тем громогласным ругательствам, которые готовит Феликс.       — Ты не ранен? — у Хёнджина с ресниц срывается тут же ещё несколько горячих бусин, а зубы впиваются в сожранные в мясо губы. Почему-то это добивает. Лучше бы он кричал.       Хотя они так мало знакомы! Они виделись всего два раза в жизни! А он уже готов позволить кричать на себя за промахи.       — Нет.       — Хорошо. В следующий раз звони мне по возможности. Наше отделение точно бы все по красоте сделало. И звони, когда на тебя не нападают с ножом. Просто звони. Всегда.       Хёнджин кивает, но сам не понимает, что Ли не ясновидящий.       — Давай, просто расскажи, что сейчас на душе.       — Не хочу.       — Почему?       — Тебе без меня проблем не хватает?       — Ты теперь моя главная проблема по жизни, Джинни.       Протестов нет, и Феликс решает закрепить это прозвище. Потом он полтора часа лежит с настолько нахмуренным выражением лица, что под конец разговора мускулы начинают спазмировать. Из Хёнджина предложение за предложением вываливается оголённая правда о том, как на самом деле он себя чувствует, будучи запертым в четырех стенах. Но дом, как оказалось, не гарантия безопасности. За окном стоят машины репортеров, сами они караулят и главный, и запасный выезд, как самые исполнительные пограничники. В почтовый ящик за всё это время, накидали кучу записок и писем. Везде угрозы, грязные насмешки. Телефон первые дни просто разрывался от входящих, и в итоге у каждого члена семьи Хёнджин вынул симку.       На него свалился такой необъятный груз ответственности, что он еле держался на плаву. Теперь Хёнджин был главой дома. Ему пришлось защищать и мать, и брата от нападок, самому терпеть кучу мерзких и пропитанных ядом пожеланий, адресованных ему просто потому, что он — сын своего отца, параллельно готовясь к суду и боясь за свою жизнь. Позавчера с балкона на лужайке он увидел вывернутое наизнанку животное, посыпанное рисом. Это был край.       Феликс дергал губами, сгребал руками одеяло, но не возникал — слушал, неслышно дышал и просто злился. Злился на весь мир, кроме той малюсенькой точки, где сейчас был Хёнджин. На него за молчание вызвериться не хотелось, потому что на самом деле Ликс сам страдал синдромом зашитого рта — пока его не припрут к стенке, причем грубо и так, что он не сможет отвертеться, он и виду не подаст, что так смертельно устал, что уже не мог оттолкнуть человека и отмазаться чем-то вроде «да всё у меня нормально, не выдумывай». Но раз он принял Хёнджина, он должен быть уверен, что ему ничего не угрожает, а главное, что он не угрожает сам себе, погибая в пучине таких тяжелых мыслей и под гнетом ноши, что оставил после себя Хынджин.       Под конец отчаянного монолога они оба выдыхаются — молчание в трубках становится пустым. Хёнджин цыкает, закрывая пустой портсигар, и ногтем начинает соскребать соль со скул.       — Ты мог сказать мне всё это и ранее.       — Не мог.       — Почему?       — А ты бы стал?       — Нет.       — Вот и ответ.       — Я не позволю, чтобы ты превратился в такого, как я, Хёнджин. Только не ты.        Опять сопение.       — Это ещё только начало, Хёнджин, — каждый раз произносить его имя было для Феликса в новинку. — Найди в себе силы, чтобы пройти этот путь с достоинством и не сломаться, потому что, знаешь, может тебя всю жизнь и прятали от внешнего мира, но тут очень много тварей. Поголовно все захотят оторвать от тебя по куску. Не позволь им. Я теперь буду рядом. Я даже готов пойти на преступление и одолжить тебе свой шокер, например, — добавляет он шутливо.       — А где ты будешь в это время?       — Сзади, с битой.       — В неё будут вбиты гвозди?       — Да, и на рукоятке наклейки с Хэллоу Китти — всё, как ты любишь.       — Сходи на хуй, — первый смешок после мощного эмоционального спада — уже неплохо.       — Да всё руки никак не доходят.       Напоследок они молчали около минуты, Ликс мелко улыбался, давясь зевками, что шли один за другим. Хёнджин пялился на Луну и хотел высунуться в окно, чтобы вдохнуть полной грудью, но его бы непременно сфотографировали бы. Ему стало легче, намного, хотя Ёнбок не сделал ничего особенного — просто немного поговорил и выслушал его.       — Спокойной ночи, Джинни.       — Приятных, Ликси.       После усталых, вымученных усмешек они кладут трубки. Не проходит и минуты, как Ликс уже спит — он беспокойно ворочается всю ночь, потому что сновидения наполняются мрачными и болезненными картинами.

***

      Когда судья объявляет приговор, каждый как по команде задерживает дыхание. Восемь лет. Всего лишь восемь лет за сотни загубленных душ, которые мало фигурировали в деле. «Недостаточно улик для состава преступления». Удалось доказать только один случай — с тем ребенком, которого Ликс выносил из полузаброшенных бараков. И то, за что предъявили обвинение кому-то из приспешников Хвана, который взял на себя вину. В основном Хынджина судили за мошенничество и неуплату налогов.       Феликс был очень бледным и злым. После оглашения приговора он рухнул на сиденье и посмотрел в зал. Абсолютно каждый взгляд показался ему насмешливым и издевающимся над его проигрышем. Одно чудо удержало его от того, чтобы не броситься в толпу, как обезумевшее животное, и не перебить адвокатов и свидетелей со стороны защиты.       Ёнбоку хотелось выть — он испепелил нервную систему, похудел на 10 килограммов, работал так много, что любой другой уже лежал бы в психушке от нервного перенапряжения и психозов. В конце концов он рисковал жизнью — и всё это, чтобы сейчас услышать «восемь лет общего режима»; чтобы наконец выловить Хёнджина взглядом и скрутиться от физической боли, ставшей материальным воплощением того, что сейчас ощущал Джинни, сидя на стуле с чуть приоткрытым ртом и полностью потухшими глазами. Всё ещё хотелось выть, да так, чтобы навсегда охрипнуть.       Они не разговаривали два дня — Хёнджин не звонил. После дня суда Феликс даже отпросился домой, потому что его странно знобило и передергивало. И ещё, конечно, разочарование, постигшее его в последние минуты заседания, не могло пройти бесследно — все в отделе смотрели на него с такой отвратительной жалостью, что хотелось броситься с кулаками и на них. Парни, его команда, тоже были подавлены, но каждый из них понимал, что для Ёнбока это дело было особенным. Оно плотно вплелось в его жизнь, и он не мог хотя бы капельку абстрагироваться от его результата. Ему, как никому другому, было особенно горестно. Так паршиво Ликс не чувствовал себя даже с воткнутым в пузо ножом.       Два дня он лежал в кровати, иногда вставал до туалета, иногда — до холодильника. Чанбин завез еды на несколько дней вперед и сказал, что денег не возьмет, просто не будет возвращать свой долг — какой долг, Ёнбок и не подозревал. В контейнерах как обычно была крупа и курица — всё, что нужно для хорошего роста мышц. Хёнджин объявился на третий день, когда Ликс бездумно смотрел на документы и думал, насколько хочет сейчас пойти на стрельбище, чтобы выстрелить себе в рот.       — Отвлекаю?       — Да.       — Перезвоню?       — Нет, — Ликс поплелся к курилке и сел на то место, где сидел в прошлый раз, когда Хёнджин распинался перед ним о том, что у них может что-то получиться. — Ты как?       — Я теперь понимаю, о чем ты говорил, — Хёнджин в одних шортах сидит в пустой кухне, где его чуть ли не насильно горничная заставила выпить хотя бы кофе.       — И о чем же?       — Я чувствую, как тебе хуево. У меня болит все тело, ломит суставы, мне хочется блевать, — а ещё глаза болят от отсутствия сна, поэтому Хёнджин трет их кулаком одной руки.       — Может потому что тебе самому плохо?       — Феликс, я благодарен вам, что он вообще сел. У меня не было иллюзий, что ему впаяют больший срок.       Феликс молчал, только затягивался и крутил застомевшей шеей.       — Не пизди, я чувствую.       Опять молчание.       — Когда встретимся?       Ликс поморщился — он понятия не имел. Ему до дрожи хотелось хотя бы пару минут просто поговорить, чтобы разросшаяся дыра одиночества и нехватки его затянулась хоть на мгновение. Он так и ответил.       — А отпуск когда?       — Когда гон начнется, как раз отпустят.       Хёнджин явно смутился — Феликс почувствовал это через расстояние.       — И…как собираешься его провести?       Ёнбок стряхнул пепел с сигареты и вздохнул.       — Я год пью подавители, и у меня целый год не было гона, — он нахмурился в пустую пачку сигарет. — Поэтому я думаю, что мне будет лихо, — он не хотел говорить прямо, что предпочел бы Хёнджина в этот период не видеть.       — Ты сдурел, блять? — от рыка Хёнджина на руках вздыбились волоски. — Зачем ты это делал?       — Это мешало работе, — как ни в чем не бывало ответил Ликс.       — Ты…— Хёнджину непреодолимо захотелось наорать на него. — Ты тупой? Ты не изучал базовую биологию и не знаешь, как это влияет на организм?       Хёнджин вскочил со стула и сейчас потерянно стоял посреди большой кухни, не зная, куда деть клокочущую злобу внутри себя.       — Что ты сейчас от меня ждёшь? Что я скажу: «ой, нет, я не знал, что потом у меня будет куча побочек». Я себя люблю и не стал бы пихать всякую гадость без острой необходимости, — Феликс тоже сорвался на глубокий, предостерегающий рык.       — Я приду? — Хёнджин вдруг выдохнул, и злость резко с него спала — он в моменте осознал, что, сколько бы сейчас он не орал, ситуацию это не изменит. А еще он не хотел очередной раз истерить.       И все равно даже когда Хёнджин просил, от него веяло аристократической гордостью.       — Я подумаю.       — Почему? — голос стал намного ниже.       — У меня хорошая выдержка, но все равно. Меня может рвать или я буду прикован к толчку. И всё это со стояком.       Хёнджин хмыкнул. Ликс не мог понять — обиженный ли это был смешок или сказанное правда его позабавило. На гон он приглашал особо отчаянных, с которыми трахался эти пару дней, а потом больше никогда не видел. Это было чуть ли не единственное условие — никаких обязательств. Можно было бы предположить, что такими темпами Феликс перетрахал бы весь Сеул, а точнее альф, которые были заинтересованы в таких же, как и они, но на удивление люди становились смелее, а кровать Ликса до сих пор не видела повтора.       — Если не хочешь, то скажи прямо. Я не расплачусь, — а нет, всё-таки обиженный.       — Поднеси динамик к уху, — Феликс оглянулся и вздохнул — он уже явственно ощущал разницу в возрасте.       — Что?       — Поднеси динамик к уху, — терпеливо повторил Ли.       Хёнджин поднёс телефон динамиком к уху и уставился вперед с недовольным выражением лица.       — А теперь слушай, — голос вдруг резко потемнел, стал таким тугим и низким, что у Хвана перехватило дыхание. Феликс умел играться с голосом так, чтобы и унизить альфу, и довести его до исступления. — Я сейчас сижу в той самой курилке, где пообещал хорошенько тебя трахнуть. Я думал об этом каждый сраный день с того дня, и после суда это желание растет в геометрической прогрессии. Ты хоть, блять, представляешь, как тяжело мне говорить тебе «нет» ради твоей же безопасности?       — Я не думаю, что ты мне сделаешь что-то, чего я не могу пережить, — смело обронил Хёнджин, всё ещё жмурясь от волны накатившего на него возбуждения.       — Мне не нужно, чтобы ты меня потом боялся или избегал.       — Издеваешься?       Ликс вздохнул — он предупреждал сам себя, что будет сложно.       — Ты хоть раз был снизу, Джинни?       — Один.       — А говоришь так, будто ты ебаный мастер с черным поясом.       — Я потом на толчке три дня подряд кровь видел. Больше никому в руки не давался. А тебе почему-то очень хочется, — он сказал это тише, будто бы через силу.       «Тудум».       Феликс зажал плечом телефон, а сам впился руками в волосы, чтобы дернуть их у корней — хорошо отрезвляет.       — Хорошо. Но надо встретиться будет на выходных до этого, — «иначе клянусь, я сожру тебе рот, когда захочу поцеловать».       — Я буду ждать.       — И я. Мне пора.       — Пока, Ликси.       Феликс, пытаясь пережить все сказанное, сначала и не заметил, как около дверей курилки его поджидал Чанбин.       — Подслушивал?       — Искал тебя, балда. Шеф зовет.       — Пиздишь.       — Ты думаешь, мне охота слушать про то, как ты там строишь планы захвата чей-то задницы?       Ликс хмыкнул и толкнул напарника острым плечом, но бронированный мускулами Чанбин, кажется, даже не почувствовал прикосновения, потому что его лицо осталось неизменным.