волк в овечьей шкуре

      Прошло чуть больше месяца — Феликс из последних сил тащил свой окрепший от тренировок зад на работу, потому что накопленная усталость и потихоньку проявляющие себя симптомы отказа от подавителей — тошнота, усталость, бессонница — давили со страшной силой. Банчан просил его уйти пораньше, но Ёнбок не мог бросить свои дела, потому что считал, что его отчеты и документы никто лучше него не напишет, не отсортирует и так далее. Правда, в метро он сидит в полной боевой готовности, — с пакетом в руках — чтобы не начать блевать от окружающих его запахов кому-то на одежду. Всегда было интересно — почему все люди не могут скрывать свои запахи? Людные места обычно кишели самыми разными феромонами, от чего нередко Ликсу дурнело. Он вспомнил про Хёнджина, который чувствовал запахи в несколько раз сильнее, и готов был поклясться, что окажись он тут — упал бы в обморок.       Сегодня была суббота, за ней шло воскресение, а в совокупности они представляли его последние выходные перед отпуском, за которыми шла уже более расслабленная рабочая неделя. Завтра утром Хёнджин улетал в Китай на встречу с представителями завода по обработке необходимого ему сырья. Ликс был им недоволен — его семья всё ещё выплачивала штрафы, долги, жертвовала деньги пострадавшим, надо было что-то делать со все ещё приносящим доходы бизнесом отца — в общем, дел было по горло, и это ещё мягко сказано, а Хёнджин, помимо того, что не решил дела с университетом, уже взялся за новый проект. Самое поразительное то, что он всё успевал. И именно поэтому Феликс был недоволен — за таким успехом скрывались постоянные нервные срывы и вселенская усталость, которой как будто он его заразил.       И вот единственный день, в который они смогли увидеться, настал, а Феликсу хотелось сдохнуть. Не умереть, не покинуть этот мир, а по-тихому и быстро сдохнуть. Он еле продрал глаза утром — точнее уже ближе к обеду — и сразу понесся к толчку, хотя его так и не вырвало. Он просто долгое время просидел в ванной комнате, прикрыв глаза и стараясь переключиться на что-то более приятное. Как назло, за стенкой ругались соседи, потому что жена соседа, видите ли, не приготовила к сегодняшнему дню что-то новое и попросила своего безрукого мужа поесть вчерашнее, так что Феликс опять сконцентрировался на своем самочувствии. Потихоньку становилось лучше, однако, когда Ёнбок попытался встать, тело свело судорогой, потому что почти все конечности ныли тупой болью.       Никакого Хёнджина видеть не хотелось — потому что действительно было плохо. Хотелось, наверно, только завернуться в одеяло и впасть в спячку, пока тело перестанет сходить с ума. В таком трансе Феликс прожил до позднего вечера — Хёнджин предупредил, что будет поздно. Он убрался, — раскидал вещи по шкафам и убрал все коробки из-под еды — написал Хвану, что ему взять на ужин, и увалился смотреть новую часть Человека-паука, которой, правда, было уже полгода, но до этого у него не было времени даже включить не рабочий ноутбук. Возможно, по этой причине он почти на полчаса завис в темно-синий экран с подписью «обновление».       Стрелка подходила к восьми, когда Ликс вышел из душа, чистый и благоухающий, но всё ещё смурной и злой на весь мир. И нет, в душ он пошел потому что не успел вчера после зала, а не потому что Хёнджину могло что-то сегодня перепасть. Когда Феликс обмолвился об этом, он произнес лишь: «Какое мне дело до всего этого, если мне просто хочется хотя бы увидеть тебя».       Ликс встал с дивана, откладывая расческу на тумбочку. Его обдало волной прохлады, однако внутри неожиданно разгорелось тепло. Не то, что давала легкая лихорадка. Он нахмурился и неосознанно повел головой в сторону двери. Почти сразу же зазвонил его глухой, плюющийся звонок. Ёнбок вздохнул и поволок ноги к двери без намерения посмотреть в глазок и убедиться, что за ней именно тот, кого он ждет. Ну или не очень ждёт. Один поворот замка и Ли дергает за хлипкую ручку, сразу поднимая взгляд выше — на уровень хёнджиновых глаз.       Один вдох и он немеет. Буквально. Руки не могут пошевелиться, ноздри раздуваются как бешеные, когда он продолжает тянуть воздух, а мозг так вообще отключается. Ликса как будто приковывает к земле, он хочет поприветствовать альфу, но с приоткрытых губ так и не срывается ни слова.       Хёнджину, кажется, ещё хуже — на шее вздуваются вены, а сам он ни разу не моргает за это время. Но когда моргает Феликс, он делает большой шаг назад, видя, как у Хёнджина начинает закладываться морщинка на лбу от непонимания. В следующее мгновение Ликс резко хватается за воротник пальто и сильным рывком втаскивает Хёнджина внутрь. Когда они ловят баланс, больше не боясь упасть, Ёнбок почти болезненно хватает его за загривок и склоняет голову вниз. Хёнджин, в отличие от него, всё ещё парализован, но теперь вдыхает в три раза чаще, чем обычно, и старается не завыть вслух.       Ликс перебирает в кулаке на удивление мягкие обесцвеченные волосы, а сам прислоняется к шее, точнее к месту за ухом, придерживая второй рукой Хвана за плечо. Он прикрывает глаза и делает резкий, глубокий вдох, в то время как хватка и на плече, и на волосах усиливается, становясь болезненной. Но Хёнджин как будто не чувствует ничего, кроме как возвышающейся над всеми этими чувствами удовлетворенности. Он вздрагивает, когда нос Ликса не сильно проходится по чувствительному месту.       — Здравствуй, — ухмыляется Феликс, наконец оторвавшись от длинной, манящей шеи.       Зрачки бесстыдно плывут по радужке, от чего альфа выглядит слегка пьяным и очень, очень влюбленным.       За последнее слово Хёнджину неловко.       Ёнбок облизывает губы, собирая на языке терпкий вкус застоявшегося в бочках винограда. Он не чувствует себя полным сил и энергии, но настроение заметно улучшается, когда он видит у Хёнджина фирменный пакетик его любимой забегаловки. Почему-то становится стыдно за себя и за свое нежелание видеть его.       — Как дела с социальной неловкостью, м?       Ликс перехватывает пластиковый черный пакет из рук Хёнджина, чтобы тот не портил образ этого богатого, одетого с иголочки парня. Джинни стал выглядеть намного лучше — поднабрал веса, правда вернул не весь, закрасил отросшие корни, цвет лица стал свежее, но это не отменяло того факта, что чудовищные тени под глазами отдавали черным оттенком и сильно напрягали. Он был одет в светлые джинсы, такого же цвета пуловер из вискозы, и темное пальто, как обычно расстегнутое. Ну и взгляд. Каким бы Хёнджин не был затраханным и уставшим от постоянного стресса, глаза излучали легкий флер надменности и превосходства, которые он гасил, находясь рядом с Ёнбоком.       — Я зашел, сказал, что у меня скидка 20 процентов, назвав твое имя.       — То есть вместо того, чтобы сначала сделать заказ, и потом при оплате это сказать, ты с порога заявил, что у тебя скидка?       — Да, — раздраженно цыкнул Хёнджин, стягивая руками свои странные, но наверняка модные и дорогие мокасины.       Феликс нахмурился — то есть люди из высшего света даже обувь за пятки не снимают?       — И что дальше?       — Они узнали твое имя и спросили «как обычно?». Я кивнул, сказал, чтобы сделали два «как обычно».       — Ну ты и чудила, Хёнджин, — разулыбался Ёнбок, прекрасно понимая, насколько неловко Джинни было проходить через всё это.       Так случилось, что Ёнбоку посчастливилось жить над самой вкусной забегаловкой во всем Сеуле. Без преувеличений — Феликс успел попробовать рамён по крайней мере в 50 кафешках, но он каждый раз с тоской думал о том, что мог поесть у дома, всего лишь надев тапочки и прихватив пару тысяч вон с собой. И вот он написал Хёнджину список того, чем он планировал их сегодня кормить. В меню были жаренный рамён и пиво.       — Иди на хуй, я теперь провонял жиром и специями, — он принюхался к рукаву пальто.       — Переживешь, — хмыкнул Ликс, подпирая стену.       Он привалился одним плечом к стене, одна нога была согнута и упиралась пяткой в колено другой, из-за чего Феликс был похож на домашнюю всколоченную цаплю. Ну или на ниндзя.       — Ещё и мужик какой-то достал меня! «Как вы получили такую скидку? Я тут уже год почти каждый день ем, а у меня всего пять! Ну как получили, скажите?» — кривлялся Хван, вешая пальто на хлипкий крючок.       — Я им вора, который обчистил кассу, поймал, — хмыкнул Ликс, но губы ещё сильнее растянулись, когда он заметил удивленный взгляд Хёнджина на себе.       — Во-первых, кому понадобилось обчистить этот клоповник? Во-вторых, ты почему такой огромный стал? На первый вопрос можешь позже ответить.       До этого малочисленные встречи не могли в точности передать то, как изменился Ликс. Домашний облегающий лонгслив отлично подчеркивал его накаченные руки и раздавшиеся плечи. И хорошо, что он остался в темном цвете — по мнению Хенджина, никакой блонд не мог подчеркнуть этих выразительных темных глаз и точеного лица, усыпанного веснушками.       — Это я сделал, чтобы ты запрыгивал на меня, обвивал талию ногами, и я нес тебя в спальню, а не падал с дикими воплями, — Ликс не переставал ухмыляться, как старый лис.       У него все ещё ломило тело — особенно плечи и шею — наверняка была температура, но это нивелировалось приподнятым приходом истинного настроением.       — Проходи, — увидев, как замялся Хёнджин, кивнул Ликс в сторону гостиной.       Они вошли в скудно освещённое помещение, и альфа сразу понес пакеты на кухню, которая была совмещена с гостиной. Когда он убрал пиво в морозилку, то развернулся, чтобы задать вопрос, который тут же выветрился из головы. Хёнджин со странным выражением лица осматривает его квартиру, и, как кажется Ликсу — это выражение передавало отвращение.       — У тебя так…       — Бедно? — хмыкает Феликс, отталкиваясь руками от столешницы.       Хёнджин закатывает глаза и прицокивает.       — Хватит меня демонизировать. Ты думаешь, я не могу принять, что большинство людей живет не как я?       — Так и как «у меня»? — пропуская мимо ушей сказанное, перебивает Ёнбок.       — Пусто? Не обжито? — Хёнджин обернулся вокруг себя. — У нас дома так же. Ну, то есть, знаешь, у нас двадцать комнат, и почти все они выглядят, будто с макета планировки. Ни фотографий, ни вещей на столах.       — А, — Феликс тоже оглядел комнату, будто только впервые её увидел. — Да я переехал недавно, большинство вещей в коробках стоит до сих пор.       Прикинув в уме, сколько Ликс работал над делом его отца, он выгнул бровь и с насмешкой спросил:       — Недавно в твоем понимании это когда?       — Два года назад, — пожал плечами Ликс.       У альфы вытянулось лицо от неподдельного изумления.       — Серьезно? Два года назад?       — Это помещение я использую, чтобы помыться, отоспаться и поесть на крайняк. Мне не до декора.       — Поэтому это больше похоже на пещеру, а не на квартиру, — Хёнджин всё ещё пытался делать непринужденный вид, оглядывая комнату, но руки он сцепил за спиной, и плечи были странно напряжены, от чего наблюдательный хозяин сделал вывод, что гостю неловко, и он не знает, куда себя деть.       — Голоден? — Ликс кивнул ему на диван с мягкими спиной и подлокотниками, застеленный пушистым, недавно постиранным — и как сил только хватило? — пледом.       Диван ещё давно проседал — арендодатели вообще хотели его выбросить, но Феликс сказал, чтобы оставили, потому что покупать новый диван в съёмную квартиру у него не было ни желания, ни времени. Но рукастый Чанбин вставил пару досок в каркас, и поэтому задница Хёнджина не утонула, а лишь немного примяла обивку.       — Я сегодня только позавтракал, — парень неосознанно приложил руку к животу, смотря куда-то в сторону. У Феликса при виде этой большой, широкой ладони и узких пальцев внутри всё заклокотало. Захотелось её взять и просто подержать.       — Почему? — спутано спросил Ёнбок спустя одно долгое мгновение.       — В офисе был с восьми, — Хёнджин впервые за вечер как-то по-особенному на него посмотрел, сопровождая потеплевший взгляд не яркой, мимолетной улыбкой. — Так что там с ужином?       — Ты вообще хоть раз ел рамён? — очередная издевка слетела с губ Ликса, когда он отвернулся, чтобы подзагрузиться.       — Не-а, — без тени иронии ответил Хёнджин.       Вооружившись домашними палочками, салфетками и двумя картонными коробками с рыжими подтеками от масла, Феликс направился обратно к дивану.       — Я понимаю, что ты омаров заедал черной икрой на ланч, но…серьезно? — он плюхнулся рядом, удивляясь, что запах лапши в нем пробудил аппетит.       Во рту скопилась слюна, и это точно было не от последков феромонов Хёнджина, хотя к нему магнитило так, что казалось, что сейчас Ликс медленно двигается в его сторону, притягиваемый необъяснимой силой, и так и останется слипшимся с альфой до ухода. Хёнджин смотрел на него прямо, ноздри раздувал не показательно, но и не то, чтобы он скрывал свои действия. И думал он точно не о рамёне.       — Да отец учился заграницей, — Хёнджин перенял в руки теплую коробочку и сразу недовольно покривил губами — испачкался в масле, — поэтому привык к зарубежной кухне и поваров всегда нанимал не здешних.       — Итак, зато теперь тебе представилась возможность отведать лучший рамён в Сеуле.       Феликс откидывается на подлокотник дивана, заваленный маленькими декоративными подушками приятным на ощупь — не как в доме Хван, где подушки были расшиты то японским бисером, то золотыми нитями, и их неприятно было даже брать в руки. Альфа сгибает одну ногу в колене, из-за чего ветхая ткань треников натягивается и становится полупрозрачной, а другую ногу протягивает вдоль спинки дивана, из-за чего ступня прижимается к пояснице Хёнджина. Тот странно дергается и переводит взгляд на оголившуюся лодыжку, что вызывает в Феликсе недоумение.       «Ему неприятно?» — быстрой строкой проносится в голове.       Хёнджин, удерживая коробку на весу, тыльной стороной пальцев прикладывается к непокрытой коже и холод, исходящий от его ладони и колец, заставляет Ликса вздрогнуть.       — Думал, что показалось, — строго говорит он. — Ты не говорил, что у тебя жар.       — А ещё у меня понос, рвота и конечности ломит, как при ревматизме, — хмыкнул Ликс, неожиданно понимая, что теперь его хотя бы не знобит.       Он не знал Хёнджина настолько хорошо, чтобы с точностью предугадывать его реплики и действия. Ёнбоку проще было увидеть, что тот брезгует его обычным ужином, квартиркой, что ему испортило аппетит перечисление симптомов и так далее, чем поверить, что это не так. Хёнджин продолжает:       — Подумай над тем, чтобы не ходить эту неделю на работу. Я думаю, ваш начальник не тиран и даст тебе отгул.       — Если будет становится хуже, меня и не пустят туда, — фыркнул альфа, неотрывно следя за эмоциями Хёнджина.       Он прямо-таки пялился, что заставляло Хёнджина чувствовать себя, будто под микроскопом.       — Во-первых, хватит так на меня пялиться. Я, конечно, люблю, когда на меня засматриваются, но не так, будто сейчас начнется допрос, — хмыкает он. — Во-вторых, если будет нужна помощь, я пришлю людей, — уже тверже и тише добавил он.       — Облезу, — махнул палочками Ликс, раскрывая свою коробку и утыкаясь взглядом в содержимое.       Альфа следует его примеру. Он поставил свою коробку на прикроватный столик, раскрыл её, наблюдая ярко-оранжевую, пахнущую специями и креветками лапшу. Он глянул на Ликса, тот одновременно подмигнул ему и мягко подтолкнул в поясницу. Его палочки уже захватили ароматную хрустящую лапшу и он, нарушая весь этикет, приступил к трапезе. Когда кончик лапши исчез между тут же окрасившихся в рыжий цвет губ, Ёнбок закатил глаза и начал жевать. Тут он вспомнил, что множество часов уже не ел.       Хёнджин поднес коробку ближе, уже не ощущая от нее былого тепла. В нос тут же забились ароматы нескольких видов перца и добротного соевого соуса. Лапша была напичкана небольшими креветками и упругими, сочными овощами. Все это вызвало обильное слюноотделение от организма, заглотившего только кофе с круассаном на завтрак.       Вообще Хван с сомнением относился к идее Ёнбока о том, чтобы в такую долгожданную встречу они бы ужинали чем-то настолько простым и дешевым. Он хотел сделать все в лучшем виде — отвезти в особняк, даже если это привлекло бы ненужное внимание, дать поручение поварам сделать лучшие блюда, а прислуге — подать лучшие вина. Но вместе с этим Хёнджин не хотел обижать Феликса своими широкими жестами, сделанными будто нарочито показательно, и сильно дергать его после работы. Поэтому сейчас Хёнджин пялился на вполне аппетитную лапшу и думал о том, как бы не испачкать светлый пуловер.       — Ты говорил, что у тебя какие-то особенности с обонянием? — Феликс не стеснялся говорить с набитыми ртом, при этом все ещё выглядя, как самый красивый и притягательный для Хёнджина человек на планете.       Он слегка водил ногой, как будто вырисовывая незамысловатые рисунки на пояснице, наверняка сам не владея своими действиями.       — «Особенности», — хмыкнул Хёнджин, прикрывая глаза и пытаясь не начать выгибаться на прикосновения, — скорее дефект. Врожденная аномалия — я в несколько раз сильнее чувствую запахи. Если, например, с едой, — он кивает на лапшу, — капли, которые я принимаю, справляются, с феромонами — почти нет.       — Ты поэтому учуял подделку?       — Я хочу стать парфюмером, чтобы создать идеальные феромоны, которые бы даже я не смог отличить от настоящих.       — Интересно, как ты можешь находиться хотя бы пару минут в общественном месте, — вспоминая себя в метро недавно, поинтересовался Феликс.       — Я стараюсь там не оказываться, — деликатно ответил Хван.       Феликс внезапно вспомнил то, какую дистанцию Хёнджин держал с гостями на приеме, как часто уходил на балкон покурить, и, видимо, подышать свежим воздухом.       — Ешь давай.       Хёнджин ещё раз взглянул на лапшу, прежде чем приступить к трапезе. Его пухлые губы слегка причмокивали, палочки подтягивали рамён, и все выглядело так, будто он не имеет права на то, чтобы испачкать одежду или лицо — так аккуратно и медленно он пробовал. Челка слегка спала на глаза, поэтому первых эмоции разглядеть было нельзя. Феликс на его фоне был если не свиньей, то полным невежей. Хотя этот факт его не особо волновал — он не собирался учить правила этикета и стесняться себя из-за Хёнджина, потому что давным-давно пообещал не изменять себе, пускай даже ради истинного альфы.       Ёнбок подался вперед, быстрым движением напряженных пальцев убирая отросшую челку за ухо, в котором уже было 7, если не больше, проколов. Этому он удивится потом, сейчас же его взгляд приковало к себе выражение лица Хёнджина — поднятые аккуратные брови обрамляли удивленные глаза, а щеки перестали ходить, потому что он перестал жевать.       — Ты такой удивленный, потому что я тебя коснулся или потому что это для тебя ужасно на вкус? — ухмыльнулся Ликс и почему-то сразу убрал эту чертову руку с непонятно почему напряженными пальцами.       Хёнджин зашевелил челюстями, кадык мягко дернулся, и он отвернулся к плечу, смущенный вопросом.       — Кхм, — он прокашлялся, — это на самом деле очень вкусно. Было бы вкуснее, если бы ты не стоял над душой и не думал, что если еда не стоит 400 долларов, я даже не посмотрю в ее сторону, — резко став серьезным, Хёнджин подался вперед, ожидая, что Феликс отпрянет, но он остался на месте и лишь ухмыльнулся ему в лицо.       — Тогда ешь на здоровье.       Они ели в тишине, которая теперь не казалась столь смущающей и нервирующей. Хёнджин пытался понять, что делает это блюдо столь вкусным: обилие соуса, вкусные овощи или домашняя лапша, которую сами тянут в этой рамённой? Наверняка сама простота блюда и ингредиентов входящих в него делали этот рамён за пару тысяч вон вкуснее, чем половина деликатесов, что он пробовал в разных уголках света. Удивительное — просто.       Феликса все же начало подташнивать, поэтому он отложил коробку и палочки на прикроватный столик и стал наблюдать за Хёнджином, который с видом философа что-то обдумывал, пережевывая несчастную маленькую креветку по несколько раз. Хван замечает на себе взгляд и оборачивается.       — Не лезет больше, — Ёнбок кладет руку на живот и непринужденно откидывается назад.       — Плохо, да?       Ликс машет ладонью — 50/50.       — Пиво не стоит сегодня пить.       — Без сопливых разберусь, — хмыкает Феликс. Он видит, как у Хёнджина собираются складочки на носу от раздражения.       — Вредный дед, — все же отвечает он.       — А я говорил, что со мной будет непросто, — согнутая в коленке нога уже подустала, и Ликс ждал, пока Хёнджин доест, чтобы протянуть конечности ему на колени.       Под старость лет совсем желания обмельчали — раньше хотелось машину, квартиру, повышение в должности. Сейчас хотелось, чтобы спала температура и поваляться в обнимку с этим громилой, чтобы пуловер его этот идеальный выглядел так, будто его только что достали из сушилки.       — Ты открыл мне новое блюдо, — Хёнджин промокнул рот салфеткой и стал прибираться.       — Хватит себя так чинно вести. И оставь, я потом уберу.       — Чтобы ты тут потом с температурой носился и все убирал? — Хван помотал головой, и прежде чем встать, огладил голую лодыжку рукой в успокаивающем жесте. Точнее жестом «не наводи кипиш, я все решу».       Он, конечно, сильно приукрашивал — не то чтобы Феликс был не в состоянии убрать со стола коробки и засунуть их в тот же пакет, в котором они были принесены, да и слова о том, что он собирался что-либо убирать — тоже были далеки от правды. Дня через три. Может, четыре.       — Я не сахарный.       — Ты старая зануда, дай мне просто поухаживать за тобой и перестать нудеть, — Хёнджин наклонился так резко и глубоко вниз, что их носы почти соприкоснулись.       — Тогда не забудь потом вымести из-под меня песок.       Феликс наконец растянулся на диване, с довольным выражением лица смотря на то, как Хёнджин тыкается по углам старенькой, серой кухни и наводит порядок. Если бы нужно было подобрать описание, Ликс бы назвал эту картину «слиток золота положили на крышку деревенского туалета».       — Чай заварить? — Хёнджин обернулся через плечо.       — Извини, с Цейлона позвонили и сказали, что свежей поставки сегодня не будет.       Альфа оперся о столешницу руками и вздохнул.       — Хватит, — стараясь сдержать улыбку, попросил он.       — У меня даже чая в пакетиках нет, — отмахнулся Ликс.       — Кофе пьёшь?       — Конечно, с моей работой некогда чаи гонять, заправился — и полетел.       — Мне нельзя его, — парень сполоснул руки и теперь оглядывался по сторонам в поисках салфеток.       — Желудок слабый?       Хёнджин закатил глаза, снимая с крючка свежее полотенце.       — Дерганным становлюсь, меня потом трясти начинает.       — Ну теперь мы знаем чуточку больше друг о друге, — хмыкнул Ликс, поджимая колени под себя, чтобы Хёнджин смог сесть.       При этом он сел не туда же, куда и раньше, он сел посередине дивана, протянул ноги под столик и поднял руки над бедрами. Глаза его скакнули от чужих ног к своим. Феликса дважды просить не надо, он закинул ляжки ему на коленки, удивляясь тому, что даже расклешенные джинсы не могли скрыть того, в какие тростинки превратились ноги Джинни. Хёнджин машинально опустил руки на ляжки, не сжимая, но тактильно оценивая то, насколько крепкими и большими они стали. Феликс был тяжелым. Но Хёнджину нравилась эта тяжесть, она его манила, тяготила, привязывала. Он хотел просидеть с его ногами на своих так долго, пока свои бы не отсохли.       — Когда ты успеваешь ходить в зал? — не удержавшись, он провел от середины бедра до коленки по вмиг напрягшимся мышцам. — Этими ногами можно колоть арбузы. Или головы.       — Из-за тебя начал, а остановиться не могу, — Ёнбоку стало неуютно от того, какой контраст теперь у них был. И нет, дело ни в эстетике, ни в том, что ему нравились огромные качки на анаболиках — напротив — просто он понимал, как много жизни и нервов утекло вместе с их мышцами.       — В каком плане?       — Ситуация: ты идешь на секретное задание, спишь с тем, кого тебе надо раскрутить на информацию, а он оказывается твоим истинным. При этом ему 23, он студент, сын главного бандита Кореи и никогда не ел рамён.       — И ты решил податься в спорт?       — Я решил с головой уйти в работу, но мне нужно было прямо блевать от усталости, чтобы ни одной мысли, кроме как о деле, не появилось.       Голос Феликса был спокойный, но Хёнджина вдруг прострелило морозом по коже.       — Мне жаль, что суд превратили в клоунаду, и все обернулось так. Вы проделали колоссальную работу, — в который раз повторил Хёнджин.       — У меня это уже переболело, — отмахнулся Ёнбок, но по промелькнувшему микровыражению разочарования, смешанного с каплей боли, Хёнджин понял — ни черта не переболело.       — Хотя бы мне можешь не лгать.       Феликс прикрыл глаза, и губы его исказила болезненная, сдавленная усмешка, будто он готов был зареветь, но приходилось улыбаться.       — От меня ничего не зависело толком, но ощущение, как будто я проиграл этот сет в одиночку.       — Ты сделал больше всего для того, чтобы его хотя бы на 8 лет посадили.       — В хорошую, одноместную камеру, куда ему, скорее всего, будут доставлять еду по пять раз в день. Ещё и по УДО выпустят через пару лет, — альфа прижал тыльную сторону ладони ко лбу и вздохнул — он знал эту систему лучше многих.       Хёнджин все ещё вынашивал план мести, в котором его отец не то чтобы увидел бы белый свет, а вообще ничего не увидел бы кроме крышки гроба. Он все ещё боялся выходить из дома и постоянно чувствовал на себе слежку, которая была наверняка надуманна, но постоянное чувство страха не отступало.       — Это наша третья встреча за все время, и давай не будем проводить ее в разговорах о моем отце, — Хёнджин уже бездумно поглаживал ляжки, смотря куда-то в сторону кухни.       — А о чем будем?       — Тебя устраивает то, что мы переспали, прошли вместе суд, держали связь больше полугода и все ещё практически ничего не знаем друг о друге?       Хёнджина внезапно поразила эта мысль. Он вообще не знал Феликса, от слова совсем. Ёнбок был полицейским, ходил в качалку и курил ужасно крепкие сигареты — это всё, что ему удосужилось узнать за это время.       — Ну, я о тебе знаю намного больше, чем ты обо мне, — Феликс перехватывает его руку у себя на бедре, но не потому, что хочет, чтобы она остановилась, просто в мозг одномоментно бьёт желание схватить Джинни за руку.       У него очень холодные ладони — Ликс оплетает узловатые пальцы своими, смотря на масштаб их различия.       — У тебя очень горячие руки. Когда последний раз мерил температуру?       — Утром, — у него даже не было дома градусника.       — Врешь.       — Ага.       — Ладно, сам разберешься.       Ликс благодарно вздохнул — нравоучений ему в жизни хватало.       — Я хочу узнать больше, — возвращаясь к разговору, Хёнджин чуть сильнее сжимает чужую ладонь.       — Что именно?       — Всё.       Вдруг Феликс вскидывает к потолку палец, а его лицо озаряется какой-то гениальной идеей.       — Чтобы не выдавать сейчас базу по типу статей в википедии, давай проиграем в «правду или правду».       Хёнджин хмурится такому странному названию.       — В чем суть?       — Ты задаешь вопрос, я — отвечаю только правду, — как маленькому разжевывает Феликс.       — Ты сам эту игру придумал? — с толикой надменности хмыкает Хёнджин.       — Ну, в эту игру мы играем обычно в компании, и там все сразу идет по жести.       — Например?       — Смотрел ли ты порно с животными? Твоя самая стремная фантазия насчет секса?       — Не продолжай, — Хёнджин выставляет руку перед лицом ухмыляющегося Феликса. — А смысл игры, если можно просто соврать?       — Я всегда играю с командой, которая следует правилам, иначе так неинтересно.       — Так ты будешь на все сто честен со мной?       Ёнбок как-то подозрительно зыркает — как он посмел в нем усомниться? — и медленно кивает.       — Давай, ты первый. Не устал? — Ликс поиграл бровями, указывая на свои ноги.       Хёнджин отмахнулся, уже обдумывая свой вопрос.       — Как случилось так, что ты переехал в Корею?       Феликс уткнулся взглядом в потолок и пару секунд пожевал щеки, соображая, что сказать.       — Ну, родился я в Австралии, там жил до 16 лет. Потом у родителей прогорает бизнес, попутно умирает бабушка здесь, в Корее. Они просто собрали вещи и уехали, — пожимает он плечами, будто это — раз плюнуть.       — Подожди, — хмурится Хёнджин, — ты, получается, знал уже два языка?       Ёнбок расплывается чуть ли не в кровожадной ухмылке.       — Я знал одно слово по-корейски — «привет».       Альфа выгибает бровь и даже слегка разворачивает корпус к парню. На лице Хвана читается непонимание в купе с удивлением.       — И как ты…?       Феликс хрустит костяшками пальцев, выгибая руки в замке вперед, а затем закидывает их назад под голову.       — Причем я сразу поступаю в старшую школу и начинаю учиться, ничего не зная и не понимая.       Сейчас говорить об этом легко, даже есть повод для гордости — выучить язык за пару лет в таких условиях дано не всем. Но с содроганием Феликс может вспомнить именно то, как ощущал себя тогда — изгоем. Его не замечали дома, в школе — подавно. Вот о чем можно было поговорить с парнем, который даже элементарно о себе рассказать не мог? Ликс помнит эти бесконечные ночи за учебниками и тетрадями, чтобы в школе со слов учителя дай бог понять пару предложений. Он скучал по солнечной, дружелюбной Австралии, где он всегда был в центре внимания.       — Ничего не говори, — перебивает Ёнбок, хотя Хван ещё не начинает говорить. — Что было, то было.       Джинни кивает, вгрызаясь в губы, чтобы все же не смолоть какую-нибудь слезливую фразочку.       — Хорошо, — Феликс привлекает внимание щелчком пальцев. — У тебя есть друзья?       Задумчивый до этого взгляд Хёнджина меркнет.       — Нет, — ощетинившись и вновь покрывшись своей никому ненужной надменностью, ответил он.       Вообще вопрос был риторическим — Хёнджин бы ответил «да», и после этого Ликс бы разузнал получше о его окружении.       — Ни одного? — стараясь не гаркнуть от удивления и не выглядеть сраным невежей, уточнил Ёнбок.       Хван покачал головой, но пелена в его глазах не растворялась.       — А знакомые? В университете, например?       — Меня там либо ненавидят, либо хотят, так что тоже нет.       Пару секунд подумав, Хёнджин добавил: — Хотя есть один парень, он пытался со мной пообщаться, но мне не верилось, что ему нужен был я, а не деньги отца, так что он в пролете.       Феликс опять нахмурился — он еле пережил старшую школу, где если сразу не получилось завести друзей, то ты был обречен на одиночество, а тут всю жизнь без единого друга — почему-то Ликс был уверен, что и десятилетний Хёнджин обилием друзей похвастаться не мог.       — Тебе не одиноко?       — Это уже следующий вопрос.       — А, — хмыкнул Ликс, — ну хорошо, — как-то скомкано ответил Ёнбок.       Повисла тишина.       — В детстве было. Сейчас уже привык, — сдался Хёнджин.       — К одиночеству сложно привыкнуть.       Игнорируя сказанное, Хёнджин задает новый вопрос.       — Расскажи о своей семье.       Феликс опять хмыкает и почему-то закатывает глаза.       — Ощущение, что я пришел к психотерапевту, и он сейчас ковыряется в моих детских травмах.       — Можешь не отвечать, — пожимает Хван плечами.       Ликс отмахивается. Снова.       — С родителями не общаюсь семь лет. Точнее с матерью, отец уже умер, — он хмурит брови, пытаясь понять, что же ещё он должен сказать о них, — остальных из семьи я не знаю. Меня никогда не брали на семейные праздники и так далее.       — Почему не общаешься с матерью?       Ёнбок прикусывает губу и отводит взгляд в сторону. Брови напряженно изгибаются, а все тело застывает. Хёнджин чувствует, что уколол чересчур сильно этим вопросом, но попятную не дает — ему надо расковырять эту рану, чтобы знать, куда в следующий раз не стоит наступать.       — Я не знаю. — лицо Феликса будто молодеет на десяток лет — морщинки разглаживаются, глаза не обременены никакими яркими эмоциями. — Не знаю, зачем родился, — он пожимает плечами.       К горлу подступает тошнота от такой откровенности. Для него тема родителей — табу, и он зарубает на корню все разговоры о них, но сейчас ему кажется, что правдивый, идущий от сердца ответ поможет им сблизиться ещё сильнее. Тем более, что Хёнджина он отпускать никуда не собирался, а о своем прошлом молчать вечно было невозможно.       — Мои бабка с дедом очень давили на родителей, хотя те никогда не хотели ребенка. Ну, вот я родился. Меня воспитывали няни в основном, — Феликс слабо и почти прозрачно улыбается на то, как Хван начинает крепче сжимать его руку. Прикосновение почти болезненное. — У нас не было вообще никаких отношений с ними. Они меня просто игнорировали, не разговаривали, не спрашивали про друзей, оценки и так далее. Но и не ругали. Им просто было глубоко плевать, — Ликс и качает головой в жесте «такие дела».       — Ты съехал от них, и больше вы не общаетесь? — что-то подсказывало Хёнджину, что он чертовски прав.       — Я поступил в полицейскую академию, жил в общаге, они мне только высылали деньги. Потом я поступил на службу и сам начал хату снимать. Так и ни разу мы больше не виделись.       После последнего слова Ёнбок сдувается, будто он — мячик для собак, который безжалостно был разорван в попытках развлечься.       — Как же хорошо, что ты всё-таки родился и достался мне, — пытается свести все к шутке Хенджин, но не особо успешно — Феликс выдает лишь тень улыбки.       Они сами по себе являются лишь напоминаниями о прежних хозяевах этих тел. Феликс никогда не расклеивался от одного лишь вопроса, Хёнджин же не позволял никому увидеть боль на дне его глаз и предпочитал оставаться до страшного надменным. Сейчас Феликс переживает большой, по его мнению, провал в карьере, ужаснейшее выгорание, последствие которого он будет ощущать ещё очень долго, и долбанную непрошенную лихорадку. Хёнджин — что-то на уровне, однако больше похожее на гонку с самим собой. Это ли все подтолкнуло их к тому, чтобы хотя бы ненадолго убрать шипы? Или этого бы не случилось, будь на диване кто-то другой вместо любого из них?       — Это так больно, — тихо говорит Феликс. — Я завидую людям, которые могут просто взять и позвонить родителям: пожаловаться, посплетничать.       Хёнджин, как бы хорошо не чесал языком, сейчас не может подобрать таких слов, чтобы не обидеть Феликса — он знает, что альфе не нужны ни жалость, ни сочувствие.       — Ты нравишься моей маме, — ему совершенно неудобно это делать, — но он запускает руку в мягкие, полностью обновленные волосы Ёнбока.       Он комично выгибает бровь и строит гримасу.       — Почему твоя мама вообще обо мне знает?       — Она поняла, что я встретил истинного, а в участке уже выяснила, кто это был.       Феликс тупо пялится на альфу и пытается переварить сказанное.       — Ну, хорошо, как это объясняет ее ко мне симпатию? Или ты это просто так спизданул?       — Она сказала, что ты очень красивый, — Хёнджин начал загибать пальцы на левой руке, чтобы не тревожить ту, которая была во власти рук альфы, — что у тебя необычный голос и тебе стоило бы заняться вокалом, — на этом пальце они оба прыскают от смеха, — ну и она сказала, что человек, который так отчаянно боролся за это дело, априори не может быть плохим.       Ликс сузил глаза и стал похож на ехидную лису.       — Ты сплетничал с ней обо мне, да?       — Да, и что?       Ёнбок отмахивается. Он заметно веселеет.       — Мой вопрос.       — Валяй.       — Что был за случай, когда тебя так травмировали во время секса?       Хёнджин закатывает глаза и подпинывает Ликса под колени.       — То есть я тут тебя про семью спрашиваю, а ты решил в порнуху уйти.       Феликс удивительно легко поднимается, ни на что не опираясь руками — не зря качал пресс — свешивает с ничего не понимающего Хвана ноги и резко тянет его за плечо на себя, заваливая их обоих на диван. Они сталкиваются лицами, и каждый может ощутить на своем мягкое, слегка учащенное дыхание. Удивленные глаза Хёнджина бегают по красивому лицу Феликса, заглатывая сначала его насмешливый, с перчинкой взгляд, веснушчатые щеки и, наконец, потрескавшиеся бледные губы, изгибающиеся во всезнающей улыбке.       Его вот так просто опрокинули на себя. Хёнджин не слышит ответа своего тела — инстинкты не взрываются бешеным галопом, он не хочет ответить, чтобы показать, что с ним так делать нельзя. Ему не хочется давить на альфу под ним, доказывая, что он лучше, больше, сильнее. Ему нравится. Ему непривычно, чудно, но ему определенно нравится. Возможно, это то, что он искал, сам того не подозревая.       Губы приоткрываются, но не тянутся за поцелуем, белые зубы раздвигаются, и томный, тяжелый голос опускает Хёнджина куда-то глубоко вниз.       — Я все ещё хочу исполнить обещание, и мне нужно знать, как с тобой обращаться, Джинни, — у Хвана встают дыбом волосы, но он лишь одним усилием воли заставляет себя скатиться в щель между спинкой дивана и альфой, который тут же начинает тихо посмеиваться, светя влажными белыми резцами.       — Сам говорил, сегодня без траха, — Хёнджин ворчит, удивляясь тому, как у него не встало от этих манипуляций.       — Без шуток, это важно, — Феликс проворачивается к нему лицом и быстро заглатывает представшую перед глазами картину.       Хван Хёнджин, в уже знатно помятом пуловере, но все ещё в хорошенько отглаженных джинсах, в кольцах, ожерелье, с причудливыми запонками, валяется в горе уродливых ярких подушек на мягком, похожем на ворс фиолетовом пледе и улыбается, потому что ему предстает возможность в ответ хорошо разглядеть альфу, подложившего руку под щеку и как по сигналу обвившего его ноги своими.       Феликс чувствует, будто они с Хёнджином ровесники. Спустя пару минут Хёнджин подает голос:       — Один раз. Мне было тогда восемнадцать.       — Ты говорил, что все прошло не особо гладко, — Феликс поправляет волосы на лбу Хёнджина, позволяя себе ненадолго задержать пальцы на заалевшем ухе. У него наверняка такие же.       Это ужасно романтично — Феликс ощущает себя подростком, ведь только тогда он мог позволить себе столько нежностей. Он не помнит, когда в последний раз проворачивал что-то подобное, и чувство, которое сейчас распускалось в его груди, тащило за собой бездну из невысказанных нежных слов, тысячи мягких прикосновений и минут в тишине, когда вы лежите друг напротив друга. Десять лет Феликс никому вот так не поправлял волосы, и если этот пацан действительно, наигравшись с ним, оставит его, это будет фатально.       — Да, это было ужасно, — Хёнджин на секунду прикрывает глаза, и линия его рта плывет в гримасе отвращения.       — Дай угадаю, он был старше.       — Намного. Как ты узнал? — тело Хёнджина переполняется жаром, который исходит от температурящего Ликса — тот почти пылает, от чего Хвану хочется отпрянуть, убрать свои ноги из-под его, но он отбрасывает эту идею как невозможную.       — Они все такие. Любят помоложе, особенно «нетронутых», — это слово он почти выплевывает. — А обращаются как со шлюхами с многолетним стажем.       Во взгляде Хвана пробегает нотка стыда.       — Он был очень грубым. Я потом на толчке кровь дня три видел, — невесело повторяет Хёнджин.       Ноздри Ликса опасно раздуваются, и он кажется очень злым.       — Это необязательно, — фраза, казалось бы, ни к чему конкретному не относилась, но Хенджин улавливает ее суть.       — Твой альфа первый, кто подчинил моего, — без доли смущения отвечает Хёнджин. — Это пиздец возбуждает, и я даже не подумал о том, чтобы отказать тебе.       Феликс придвигается ещё ближе и волна жара накрывает Хёнджина, как купол. Между их губами — жалкие миллиметры.       — Так ты, такой большой и сильный альфа, хочешь, чтобы тобой немного покомандовали? — все органы чувств выкручиваются на максимум, и Хёнджин слышит звук своих разлепляющихся губ.       Он кивает.       — Тогда поцелуй меня.       Он должен благодарить бога за то, что они сейчас не слышат запахи друг друга, иначе он бы сожрал Феликсу лицо, а рука, лежащая на его шее, сдавила ее так сильно, что могла бы придушить. Хёнджин волной льнет к альфе, и Феликс кладет ему руки на грудь, цепляясь острыми зубами за нижнюю губу. Они не позволяют себе слишком много, потому что знают, что потом не смогут остановиться. Это не похоже на поцелуй, больше на то, как две большие кошки решают вылизать друг друга. Слюны много, и она блестит на губах, когда они нехотя расползаются в разные стороны.       — Я?       — Ага.       Хёнджин все же выпархивает из узла их ног и ложится на спину, закидывая руку на слегка влажный лоб.       — Сколько длились твои самые долгие отношения?       Феликс напрягает мозг, чтобы вспомнить.       — Думаю около трех месяцев.       — И сколько тебе было?       Феликс перед тем как ответить внезапно громко хмыкает.       — Шестнадцать.       Лицо Хёнджина рисует удивление — он даже разворачивает голову в сторону Ликса. Тот выглядит развеселенным.       — Почему так?       Феликс знал, что Хёнджин не до конца врубился в суть игры. Он вздыхает.       — Ты, возможно, думаешь, что это из-за отца ты не мог построить отношения, но все намного глубже.       — Только не рассказывай мне сейчас о том, что никто не хочет палить свою ориентацию и именно поэтому сложно с кем-то встречаться.       Феликс качает головой, хотя лежа на боку это делать неудобно.       — Я никогда никого не пускал в свою жизнь больше чем на одну ночь, — хрипло начал он. — Альфы по большей части никогда себе не признаются в том, что они хотят подобного им. Они придут к тебе, попробуют, и уйдут к омеге, доживать свою жалкую, несчастную жизнь лжеца и притворщика. Они поголовно не хотят долговременных отношений, скрываются, или же это те самые женатики, которые сбегают к тебе, лишь бы ты хорошо размял их член.       — Но есть же и другие, — возражает Хёнджин.       — Есть, — Ликс кивает головой, — где-то они наверняка есть, но меня слишком много раз бросали из-за мнения общества и собственных страхов, поэтому я больше не верю в это.       — Ты поэтому тогда сказал мне слова о привязанности?       — Если ты окажешься «очередным», мне будет непросто.       Хёнджин взбрыкивается и даже садится вертикально, его грудь надувается от огромной тирады, которую он готов зачитать, словно речитатив, но видя взгляд Феликса, который явно говорит: «мне не нужны слова о вечной любви, просто меньше чеши языком и больше делай», он сдержанно произносит:       — Не окажусь.       Уголок губ Феликса нервно дергается. Он хлопает по нагретому месту, и Хёнджин ложится обратно, ужасно смущенный своей выходкой, чего он не показывает, опять нагоняя безразличности на лицо.       — Какая у тебя мечта?       Хёнджин просит время подумать.       — У меня нет какой-то одной четкой и большой мечты, я вижу только будущее мечты, — пожимает он плечами. У него теперь расстегнуто пару пуговиц и миру открывается чудесный вид на ключицы, которые Феликсу хочется вылизать, как голодному псу.       — И какое оно? — тем не менее, уточняет Ликс.       — У меня есть муж, ребенок, строго один, я успешный парфюмер, у меня свой бренд. Отца нет в живых, как и его фирмы. Возможно, всё это на фоне другой страны.       Ёнбок ожидал, что альфа грезил о чем-то, что было бы связано с его личным делом, но чтобы в его мечтах так четко вырисовывалась семья, Феликса поразило. Хенджин, ещё и в таком возрасте, мог думать о многом, но остановил выбор на том, что хочет стать семейным человеком и родителем. Это слегка обескураживало.       — Я тебя напугал? — заметив перемену в настроении Феликса, альфа спутал задумчивость с разочарованием или страхом.       — Нет, просто это было неожиданно, — улыбка Ликса не давала усомниться в его честности.       — Конечно, не через год и не через два, но я бы хотел создать нормальную семью, которой был лишен.       Феликс опять переплетает их пальцы и уже намного сильнее.       — А у тебя есть мечта?       Ёнбок потирает глаза и носом начинает чертить по пледу — сигнал для Хёнджина, что пора расходиться.       — Я бы хотел свое охранное агентство.       — Вместо работы?       — Можно было бы после пенсии, но это так, только мечта.       — Давай откроем агентство, и я буду твоим первым клиентом.       Феликс хмыкает и зевает куда-то в плечо.       — Тебе своих не хватает?       — Хватает, но я был бы не против, уйди ты с этой неблагодарной работы.       Ёнбок пропускает сказанное мимо ушей.       — У подъезда караулят?       — Один в машине, один у подъезда, третий на этаж пониже твоего.       — Ужасно, пугаете бедных бабок, — Ёнбок ловит себя на мысли, что действительно бы хотел его охранять. Такого большого, грозного, но в то же время нескладного и беззащитного.       Хёнджин, как бы невзначай, смотрит на часы и чуть ли не ахает — первый час ночи. Он давно уже должен быть в дороге. Последнее, что ему хотелось — покидать этот ворох подушек, перегретого и больного Феликса, который выглядит так мирно и так славно в этот раз по сравнению с предыдущими их встречами, эту убогую, но ставшую почему-то уютной квартирку. Но Хёнджин должен многого себя лишить, чтобы уже сейчас приблизить себя на шаг к будущему мечты.       — Ликси, — почему-то шепчет он.       — М?       — Мне пора.       Ёнбок молча притягивает его к себе, обнимая так ловко, как только может, учитывая, что они все ещё лежат. Хёнджин почти начинает скулить, когда носа касается запах табака и смолы. Он вжимается в бледную шею носом, грозясь ненароком укусить. Ёнбок вдруг чувствует себя пьяным — в слюне растворяется вино и вишня, в этот раз не кислая, она не вяжет рот. Она сладкая, будто вымоченная в сиропе. Он неосознанно трется об альфу, чтобы напоследок оставить на его одежде свой запах. Всё заканчивается так же внезапно, как началось. Разум понемногу проясняется, но послевкусие феромонов оседает на каждом второй кожей.       Ликс смотрит в выразительные и разбитые печалью глаза Хёнджина, и не может не улыбнуться.       — Всего неделя.       — Так ты позволишь встретить с тобой гон?       Феликс качает головой.       — Это ты позволишь мне встретить с тобой гон?       В глазах Хёнджина искрится интерес и радость. Он кивает.       — Тогда прощай.       Феликс склоняет его опять к поцелую, но уже более целомудренному и легкому, чем когда Хван пересек порог. Ему ещё спать, а дрочить сил нет, Хёнджину же — ехать в аэропорт. Альфа целует Ёнбока под скулу и произносит опять почему-то шепотом:       — Спокойной ночи.       — А тебе хорошей дороги, Джинни, — он запускает руку в укладку и шишит волосы в поощряющем жесте. Хёнджин выдерживает это стойко, и даже не жалуется.