волк в овечьей шкуре

      Феликс чувствует себя так же, как и рыба, выкинутая на берег — крайне дискомфортно, на грани смерти. Салон пахнет новейшей кожей и ничем больше — никакого тебе дурацкого дешевенького ароматизатора с цитрусами, как в их рабочих машинах. Сиденья скрипят при малейшем движении — Ликса до белых кругов перед глазами бесит этот неприятный звук. Если честно, его сейчас бесит все — эта ситуация, настойчивость Хёнджина, его, Феликса, неожиданная уступчивость альфе, его состояние, граничащее с лихорадкой. Не бесит лишь водитель — бета средних лет, с идеальным пробором и как минимум одним хорошим качеством — нежеланием заводить пустые разговоры. Спустя пятьдесят минут монотонной дороги машина мягко тормозит у небольшого загородного домика, который, однако, выбивается из пейзажей других загородных домов — чистый европейский стиль, чересчур ухоженная лужайка и много подстриженных нарочито неаккуратно деревьев. Феликс ворчит, что справится сам, что не нужно ему помогать переносить вещи, но бета отвечает «если не помогу, мне сделают выговор». Вызверится Феликс не на простого рабочего, а явно на Хёнджина, который скорее принимает его за предмет интерьера, а не за дееспособного альфу.       Дом внутри милый, ничего не скажешь. Уютно-деревенский, весь из цельного дерева, от которого исходил богатый и густой аромат леса. Ликс обрушивает свое тело в кресло у низкого столика и пытается расслабить доведенные до предела мышцы. Он начинает чувствовать подкатывающую агрессию и бесовство, вырывающиеся у многих альф в гон, который по каким-то причинам был очень долго сдерживаем.       Ликс знал себя как облупленного — как только он переехал в Корею, на него свалился такой дичайший стресс, что у него не было ни аппетита, ни сна, ни, соответственно, гона. Когда он более-менее вошел в строй, через год, на него обрушился кошмар, который он едва ли смог пережить. Воспоминания о тех днях почти выветрились из памяти, потому что были настолько болезненными и пугающими, что его сознанию было проще их подчистить, чем Феликсу переступить через себя и проработать их.       Единственное, что Ёнбок помнил, так это то, что было невероятно больно — как будто тело охватил огонь, и вместе с тем ломались все кости разом. Помутнение рассудка на почве возросшего либидо было последним, о чем Феликс мог думать — он ни разу не запустил руки в штаны, потому что больно было шевелиться, даже пальцы согнуть он мог с трудом. А ещё Ликс был один. Совершенно. Родители заходили с подносами еды и тут же уходили, ни приголубив и ни сказав ни единого слова. Потом началась агрессия. Слабый и мелкий в тот момент Феликс вырвался из комнаты спустя пару дней и впервые с кем-то подрался. Под руку подвернулся отец. Понятное дело, что гормоны тогда ударили в голову, но вышла ещё и обида, копившаяся, кажется, с самого рождения.       Больше всего у Феликса болела душа за то, что он был сиротой при живых родителях. Вихрь чувств захлестнул его, и лицо отца превратилось в отбивную. Мать его тогда оттаскивала за ноги, сама получила несколько раз в лицо ставшими вдруг стальными ногами. Они сбежали из квартиры, и их не было ещё неделю. Первые два дня Ликс не ел вообще — сил встать с кровати не было, потому что на смену жестокой ярости пришло жуткое бессилие. На седьмой день он был уже измучен голодом, а единственное, что осталось дома из еды — это сахар и чай, потому он заливал в себя литры горячего сиропа — по-другому это назвать было нельзя — и давился слезами от стыда и несправедливости.       Они пришли в тот день вечером. Ликс вскочил, хотел было что-то сказать, но так и застыл, провожая их разбитые лица взглядом. Родители прошли мимо кухни в гостиную и сразу же включили телевизор, делая вид, будто в квартире помимо них никого не было. Разговора так и не состоялось, и, наверное, тогда к Ёнбоку пришло осознание, что никакие душевные беседы не помогут. Ничего не изменит того, что для них он — пустое место, иногда доставляющее неприятности.       Тогда такая форма его сущности впервые настигла юношу, и он правда не знал, что мог предпринять в такой ситуации. Сейчас он готовился заранее — в аптечке было много обезбола в ампулах, какие-то сложно выговариваемые препараты, которые ему прописал знакомый врач. Некоторые из них должны были хоть слегка подавить агрессию, но Ликс знал, что теперь он — ебанная гора, которую хрен кто сдвинет, как бы не пытался. И именно поэтому он знал и правда верил в то, что таких разрушительных вспышек эмоций больше не произойдет. Он будет держать себя в руках. Тем более, если он навредит своему истинному, то лучше вскроется, чем посмотрит ему в глаза. Да, он знал, что Хёнджин тоже терпеть не мог, когда про его сущность вдруг забывали и нянькались с ним, как с цветочком, но Феликс просто на просто был сильнее физически, поэтому поводы для опасения были.       За ворохом мыслей он не заметил, как начало темнеть. Стоило принять душ, хотя ноги были слабыми и еле не заплетались в косичку. Он разложил привезенные вещи — читать: разбросал так, чтобы коробки не мозолили глаза — и пошел к шкафу. Хёнджин предупредил, чтобы он брал самое нужное, потому что в домике все необходимые вещи, в том числе одежда, уже были. Поэтому, Феликс привез только кучу таблеток, будто был не альфой, который вот-вот вступит в гон, а волонтером с гуманитарной помощью для детей Нигерии; кучу презервативов и смазки, хотя он был уверен, что тут имелось и это, и ещё по мелочи. Затем он дополз до шкафа. Когда Ликс открыл дверцы, на него налетела необъяснимая тоска — почему то ему стал мерещиться запах Хёнджина, причем такой сильный, что Ёнбок придержал себя рукой за одну из полок. Он медленно втянул запах и решил, что ему явно не мерещится, но развить себе эту мысль не дал, чтобы окончательно не расклеиться.       На пяти полочках все было разложено по фэншую: белье отдельно, верх и низ — тоже. Все новое, но уже без лыйбаков. Конечно же, Хёнджин потом состроит милые глазки и впихнет эту кучу дорогой одежды ему, мотивируя тем, что добро не должно пропасть. Ещё одна полка, самая нижняя, внезапно привлекла внимание. Феликс, кряхтя от боли в пояснице и ногах, присел, подбирая маленькую записочку. Прежде чем глаза пробежали по ровному почерку, он обо всем догадался.       «Не скучай» — гласила бумажонка.       Ликс достал первую попавшуюся вещь, которая оказалась безразмерной хлопковой футболкой белого цвета. Пальцы начало покалывать. Он с пару секунд потупил и тут же отбросил все мысли в стиле «ты изврат похуже тех, кто сидят на гейских сайтах для знакомств с собственными членами на аватарках». Легкие забились вином, и ослабленный Феликс осел на пол, потому что ноги резко забились и перестали держать. Он правда очень устал. Он правда был на грани то ли срыва, то ли панички, потому что настолько себя загнал, что ему хотелось зарыдать в голос. А ещё он скучал. Впервые за долгие, долгие годы. Это была та тоска, которую можно было ощутить только по тому, кто уже пустил корни в сердце. Ёнбока все ещё каждый день одолевали мысли о том, что они не пара — слишком разные, чтобы все было вот так просто. Но он так изголодался по любви за всю жизнь, что каким бы сильным он не был, ему было сейчас больно от невозможности увидеть глаза Хёнджина и укутать его в объятия. Феликс не дошел до душа. Он залез в футболку, покрывающую его колени, и забрался в мягкий ворох одеял. Ему хотелось совершить какую-то глупость, но он просто позвонил Хёнджину, тот почти сразу ответил:       — Привет! Ты уже в доме?       — Угу, часа три назад приехал, — пробубнил Феликс.       — А чего не позвонил сразу?       — По башке потому что хотел тебе настучать.       — Ну вот скоро приеду, и бей сколько хочешь, я уже готов её сам открутить.       — Устал?       — Да, китайцы на приколе, с ними очень тяжело разговаривать. Не суть, потом расскажу. Ты как там?       — Все также, но чувствую, что начинаю потихоньку становится агрессивным, — Феликс пожевал губы. Всё же то, что он рассказал Хёнджину про тот день — умолчав всю часть про родителей после драки — было правильным, потому что он должен был знать все возможные последствия.       — В любом случае держись, я скоро приеду.       — Флаг в руки и барабанные палочки в жопу. Не знаю, как ты сунешься сюда.       —Ты преувеличиваешь.       — Хёнджин, — строго сказал Ликс.       — Да знаю, знаю. Я просто уже не понимаю, что тебе сказать, чтобы ты успокоился, знаешь? Типа, ну ладно, я все узнал, все услышал, принял решение и не собираюсь от него отказываться.       — Хорошо.       В словах Феликса слышалось какая-то недосказанность, будто по его дыханию из динамика можно было понять, что он хотел сказать что-то ещё.       — Хочешь мне что-то сказать?       Феликс прикрыл глаза.       — Да. Возвращайся скорее, я скучаю.       Хёнджина почти скрутило в бараний рог. Он был готов заплатить все деньги мира для того, чтобы через пять минут какой-то умный мужик и тетка создали телепорт, и он оказался у своего мужчины под боком. Ликс был скуп на нежности, и на самом деле Хёнджин потенциально угадывал причины этого. Поэтому эти слова были почти благословением.       — Я тоже Ликси, я тоже, из аэропорта сразу к тебе.       — Доброй ночи.       — Спи крепко.

***

      Итак, день Х, или же один из худших дней, что Феликс помнил. Его уже не рвало, но он проснулся посреди ночи от зубодробительной боли, из-за которой начало выкручивать конечности. Сначала казалось, что нижняя часть тела просто онемела, но когда сон сошел на нет, он почти подлетел на кровати. Проснулся первородный страх. Даже ножевое не было таким болезненным. Альфа внутри него, обычно сильный и твердо стоящий на лапах, сбился в беспорядочный клубок шерсти и скулил. Ликсу было страшно. И очень, очень больно. Живот будто на живую разделывали, член вместе с пахом хотелось вырвать с корнем. Он разбил одну ампулу в судорожной попытке набрать шприц. Если раньше укол был для него действием на пару секунд, после чего ни синяка, ни болезненных ощущений не оставалось, сейчас он возился дрожащими руками со шприцом и вогнал его в ногу как попало, почти вертикально. Что там его друг говорил про болезненный препарат? Ни то, как вонзилась игла, ни то, как обезбол начал входить под кожу — на бедре надулся пузырь из-за слишком быстрого ввода — он не почувствовал. Ни что не могло сравниться с тем, как его ебашили его же гормоны.       Отпустило не сразу. Ликс валялся в разорванных простынях, мечась от одного края кровати к другому. Он был в полном забвении, не помнил ни себя, ни того, где сейчас находился. Единственная информация, которая поступала в мозг, кроме сигналов от нервных окончаний, так это о каком-то высоком большом парне с упрямыми и грустными глазами.       Ликс просыпается рано утром, проспав жалкие четыре часа. Тело болит, но он хотя бы может двигаться. В комнате стоит невыносимый штынк из запаха его феромонов и пота. Он несется в ванну, всё еще слабо ориентируясь в пространстве. Вообще люди редко ощущали свои же феромоны — на уровне подсознания они, например, успокаивались, выпуская их, но не ощущали, как окружающие. Ликс же полощет язык сначала от рвоты, потом от запаха своего мерзкого крепкого табака. Член упирается в ванну, болезненно отдавая аж до ступней. Ничего не помогает, и первый раз он спускает под ледяным душем, который обычно сбивает всю спесь, но сейчас организм выдвигает все свои потребности вперед комфорта.       Ёнбок вяло тащится назад и, когда он опять окунается в застоявшуюся вонь в комнате и полный беспорядок в районе кровати, он закрывает глаза и пытается не начать орать. Не получается. В нем просыпается какое-то безумное чувство ярости, и он просто выходит на улицу, чтобы не добить оставшиеся предметы мебели. Тело опять напряжено, дыхание сбивается, и он с видом мученика опускает голову вниз на топорщащиеся спортивки. Блять. Он просто ненавидит быть сейчас наследником этой животной черты, которую эволюция так, почему-то, и не искоренила. В дом возвращается, когда замерзает. Но там приходится настежь открыть все окна и начать сгребать мусор после укола и рваное белье в один мешок. Он бесится от одной лишь мысли о том, что придется застилать опять матрас. Новая вспышка гнева не проходит бесследно, и вот он уже сидит на кровати с окровавленными костяшками и вмятиной на изголовье.       Феликс вздрагивает. Этот момент в памяти отсутствует начисто — он совсем не помнит, как это случилось. Получается, что он не только агрессивный, но ещё и впадает в беспамятство. Ликс падает камнем на постель, новая наволочка пачкается кровью и сукровицей с костяшек. Это было ошибкой — от падения все тело простреливает ужасным спазмом и отдает во все конечности. Стоит уже долго, но Феликсу правда немного не до этого, и правда немного мерзко от себя.       Он находит в себе силы зайти в первый попавшийся мессенджер и записать голосовое сообщение — он как слепой котенок тыкает во все кнопки подряд кроме нужной.       Голос слабый и почти неслышный. Речь бессвязная и едва различимая. Ёнбок говорит о том, что ему очень плохо, очень больно, а ещё очень страшно, что всё-таки в руках себя держать он не сможет. Ответ приходит незамедлительно. Jinny Все лекарства выпил? Колол обезбол? Хватит хуйню городить, теперь я доберусь для тебя, даже если забаррикадируешь двери. Держись. Пиши, если что.       Феликс смотрит в потолок, вздыхает и начинает карабкаться к аптечке — боль нарастает с каждой минутой, и лучше ему её хоть как-то купировать. Потом он опять проваливается в непродолжительный сон, который длится ничтожно мало с положенным восьмичасовым — Ликс просыпается от холода, обнаруживая себя голого в кровавых простынях и с жуткими судорогами. Он вяло соображает, почти не понимает, что делает, совершая все на рефлексах. Все, что не выходит с первого раза — поднять упавший бинт, посмотреть время и тому подобное — вызывает приступы бешенства, из-за которых Феликсу хочется закрыться в ванной и взяться за лезвие.       Сутки проходят как в тумане, из которого Феликс все никак не может выбраться.

***

      В Хёнджине почти просыпается его уродливая детская привычка — грызть от волнения ногти. Он едет в коттедж, ловя кучу штрафов и нарушая все возможные правила. Педаль газа выжата до предела, нервы накручены на кулак — Ёнбок не отвечает с того самого сообщения. Хёнджин по жизни не паникёр, отнюдь нет, он спокойно относится к тому, что Ликс может сутками игнорировать его существование. Но сейчас он знает, что альфа в критическом положении, что он нестабилен и может выкинуть что угодно. С тяжелым сердцем Хёнджин гонит дальше, сокращая время в дороге в два раза.       Около дома валяются какие-то вещи, жалюзи наглухо закрыты, внутри не горит свет. Атмосфера зловещая. Не выходя из машины, Хёнджин начинает чувствовать его. Запах просачивается через отверстия в машину, а Хёнджина начинает колотить. Он смотрится в зеркало заднего вида, но себя не узнает — сидит абсолютно въебанный и растерянный. Выходить опасно — один вдох, и он превратится в животное похуже того, кто засел в доме, потому что Хёнджин всё ещё был зелёным, он все ещё плохо держал себя в руках, когда видел его.       В машине он проводит около пяти минут — просто сидит и дышит, пытаясь привыкнуть к взбесившимся ощущениям.       «Пора» — командует себе Хван, но открытую дверь обратно закрыть не может — опять превращается в статую. Лужайка, обычно благоухающая акациями и медовым газоном, полностью пропиталась феромонами Феликса, будто сзади его дома высадили несколько гектаров табака. Глаза слезятся, язык присыхает к небу, а шум вокруг выкручивается на минимум — Хёнджин слышит лишь ток крови, отдающий в уши. Ноги не гнутся, но альфа идет к дому. Медленно, боясь непонятно чего: то ли своей последующей реакции, то ли реакции в ответ, он поднимается по ступеням, не обращая внимания на кучу бычков.       Он толкает дверь и, толком ничего не увидев, захлопывает её обратно. Глаза слезятся, руки падают вдоль тела по швам, а лоб он прислоняет к двери, да так и остается. Ощущение, что ещё секунда, и он начнет превращаться в волка, настолько сильно сущность просится наружу. Честно, Хёнджин бы так и остался там сидеть, если бы неизвестность в отношении Ликса не продолжила глодать его.       Дверь распахивается и бьётся об стену. Хёнджина как будто бьют под дых второй раз — ещё сильнее. Вдохнуть невозможно. Он сразу начинает шариться по комнате, в возросшем внутреннем беспокойстве и напряжении собирая все углы и сбивая вещи с мебели. В конце концов он непослушными руками открывает все окна настежь, запуская прохладный и чистый воздух внутрь. Альфа присасывается к щели в окне, чтобы позволить себе сделать вдох. В доме кромешная темнота, но по направлению вздохов, тихих стонов и штынка из феромонов Хёнджин может определить, где Ёнбок. Альфа тянется к выключателю, и помимо того, что он лишен почти всех органов чувств, он ненадолго слепнет от вспышки света.       Потом, кажется, и сердце перестает качать кровь — она ухается в ноги, Хёнджин отмирает. Он почти сразу трезвеет, вся возросшая похоть и возведенный в куб интерес сразу гаснут. К горлу подкатывает ком.       Ликс в полулежачем положении находился у изголовья кровати. На самом деле неаккуратность Хёнджина картины не испортила — вокруг творился ад из разорванной одежды, испачканного белья, ошметок упаковок от таблеток. В центре сбившихся простыней Ликс застыл в странной позе, голова свисала вниз, одна рука почему то была задрана вверх и как будто бы висела. Хёнджин напряг зрение. Она правда висела. В наручниках. Этот конченный зацепил одно кольцо за высокое изголовье, а во второе вдел запястье. Это выглядело пугающе и жутко, будто сцена из ужастика или ночного кошмара.       Может Хёнджин большую часть из своего состояния просто надумал, потому что он трезвеет по крайней мере наполовину, когда все это безобразие видит. Ноги слушаются — он в несколько шагов достигает кровати. Тело все в синяках, на ногах много следов от инъекций, на костяшках шелушащаяся кровь. Хёнджин моментально прикладывает два пальца к сонной артерии. Пульс есть, нормальный. Рядом пачка сильного успокоительного — его следовало принимать лишь в крайнем, уже наступившем случае. Хёнджин выдыхает, у него начинают подрагивать руки. Он пытается сообразить, что сделать, но часть энергии расходуется на то, чтобы не рухнуть рядом с альфой.       Парень смотрит на закрепленную наручниками руку и видит красные, почти бордовые следы, которые натерло холодное железо. Сначала — найти ключ. Хёнджин прикидывает, куда примерно этот ушлепок мог сунуть ключи. Явно вне зоны своей досягаемости. Хёнджин обшаривает тумбочки, натыкаясь не на заветный ключ, а на горы мусора. Уже потеряв всякую надежду, Хван на них наступает. Они валяются в высоком ворсе ковра.       Хёнджин подходит к нему, такому крепкому, сильному, но в то же время беззащитному и уязвимому. Феликс пахнет так, что воздух вокруг его тела ощущается будто то бы плотнее. Хван наклоняется к макушке, пальцами придерживая голову за подбородок, и делает глубокий, болезненный для пазух и горла вдох.       Он падает рядом на кровать, не в силах стоять. Эйфория размягчает его тело и разум, даря волну первородного наслаждения. Он не думал, что что-то сможет переплюнуть приход от наркоты. Как там говорят? За раз сорок оргазмов от этой дряни? Хёнджину хватает феромонов Феликса, чтобы улететь в стратосферу и отключиться на одно продолжительное мгновение. К синтетической дряни, к которой он один раз притронулся по подростковой тупости, он дал себе обещание никогда не возвращаться. Теперь это вовсе не имеет смысла, когда рядом есть он.       Хван растёгивает наручники и укладывает холодную, почти мертвецкого цвета руку Ликсу на живот, обводя затертую кожу кончиками пальцев. Ёнбок дергается во сне, с ним подскакивает и Хёнджин. Последний держится лишь на остатках воли — хочется лечь рядом, впиться в шею, залезть руками под и так малочисленную одежду и…       — Хватит, — Хёнджин остервенело машет башкой, выбивая все мысли прочь.       Сейчас он нужен Феликсу как никогда, и если он сдастся этому напору, то как он может говорить о себе как о хорошем, надежном партнере, на которого Феликс может рассчитывать.       Феликс огромный. По сравнению с тем, кто подкатывал к нему на праздничном вечере — особенно. Хёнджин выпутывается из бомбера, завязывает волосы и прикидывает, как лучше за Ёнбока взяться.       — Это ты должен был меня до кровати на себе нести, а не я, — ворчит альфа.       Он решает переместить беспокойно спящего мужчину в соседнюю комнату, но позже вернуть обратно — если он уж решил громить эту комнату, пусть так и будет. Только Хёнджин перестелет белье и хоть немного приберется здесь.       Феликс в одних спортивках. Видны почти всё татуировки, на которые Хван пускал слюни. И у него стоит. И стояло все это время. Хёнджин давится желанием подрочить ему с оттягом, потому что не знает ещё границы дозволенного. Но как только альфа склоняется над Ликсом, упираясь лицом в пресс, чтобы поднять, запах почти дырявит мозги. Собрав все силы с истощенного полетом и командировкой тела, Хёнджин аккуратно просовывают руки под коленки и лопатки, несильным рывком поднимая Ёнбока в воздух. Это ошибка — он слишком тяжелый, и Хвану приходится выставить колено, чтобы перебрать руки удобнее. До комнаты он идет, стиснув зубы и молясь, чтобы позвоночник продержался ещё хоть немного. Ликс в его руках ловит крупную судорогу и сильно дёргается. Хёнджин шепчет какой-то успокаивающий несусветный бред, умирая от желания погладить его по голове в этот момент. Альфа сворачивает голову в его сторону и слегка трется носом о хваново предплечье, продолжая вздрагивать и корчить лицо от болезненных спазмов по всему телу.       Хёнджин удовлетворяет свое желание — гладит Феликса по грязной башке. Накрывает одеялом и уходит пидорить комнату.       К 12 часам ночи он закачивает. Злой, голодный, все ещё находящийся на грани возбуждения, Хёнджин принимает быстрый душ, предварительно проверив Феликса — он ходил к нему каждые пятнадцать минут — укрывает, опять удивляется, как за такие короткие промежутки времени кровать успевает превратиться в свалку.       Успокоившийся после холодного душа и быстрого бутерброда, Хёнджин входит в комнату к Феликсу, и все возвращается на круги своя. Он опять звереет, опять выходит за дверь, долго дышит, долго оттягивает ширинку. Учтя все особенности гона Феликса, Хёнджин купил двадцать комплектов белья и четыре из них уже отправились в мусорку.       Феликс становится ещё тяжелее для выдохшегося альфы, но он героически справляется с последней миссией. Ликс по-прежнему ворочается, и Хёнджину правда больно видеть его в таком ужасном состоянии — пальцы загибаются и белеют в хватке за простыню или одеяло, ноги и руки простреливает судорогами — он постоянно дергается, будто лежит не на ортопедическом матрасе, а на горе иголок.       Альфа перечитывает инструкцию от Ликса о том, что делать, если он будет в невменозе и не сможет банально сделать себе укол. Хёнджин набирает шприц заранее, выключает весь свет кроме ночника и встает перед сложным выбором — лечь вместе с альфой, или уйти в соседнюю комнату. Аргумент «против»: Хёнджин, опять же, не знает мнения Феликса на этот счет. Аргументы «за»: если ему будет плохо, альфа сможет помочь; Ёнбоку явно спокойнее рядом с ним; Хвану хочется слипнуться с ним и проспать так до утра.       Аргументов «за» набирается явно больше, поэтому Хёнджин переодевается в домашнее и заползает к Ликсу под одеяло. Он бы его на самом деле одел — его явно лихорадило, еще и спал он настолько беспокойно, что постоянно скидывал одеяло с себя. Но Хёнджин боялся тревожить его лишний раз — вдруг спугнет сон и альфе придется сражаться с этим кошмаром наяву. Парень приносит ещё одно, более теплое одеяло и подтыкает его под матрас, тем самым не давая Ликсу возможности выкрутиться из теплых пут.       Хёнджин лежит на боку, последние мгновения перед сном проводя за любованием Ликсом. Каким бы дурным, грязным, вонючим, бешеным он не был, Хвану он нравился. Хёнджин его потихоньку, мелкими шагами любил. Он придвигается ближе, касаясь горяченного лба Ёнбока своим, и позволяет своим феромонам заполнить постель, дом и легкие Ликса. Он во сне поворачивается так, будто они теперь смотрят друг на друга. Дыхание у Ёнбока становится ровнее. Джинни крадет легкий поцелуй с его потрескавшихся губ и наконец позволяет себе провалиться в сон.       Сон длится около трех часов — Хёнджин, находящийся в глубоком, интересном сне, вскакивает от того, что ему прилетает локтем в грудь. Мгновенно продрав глаза от испуга, — события сна накладываются на физический контакт — он поворачивает голову в сторону Ликса. Тот в этот момент широко распахивает глаза, и его начинает выгибать дугой. У Хёнджина лезут глаза на лоб, потому что даже в лучшие времена он так не мог выгнуть спину на танцах. Слышится хруст костей, Феликс вскрикивает и сильно-сильно жмурится. Альфа подтягивается к нему, нависая сверху и хватая чужую ладонь своей.       — Феликс, — он тормошит мечущееся тело.       Ёнбок широко распахивает глаза, сначала смотрит сквозь Хвана, куда-то в потолок, а затем глаза фокусируются на очертаниях лица альфы. Опять дрыжок.       — Это я, Ликси, это Хёнджин, — спокойным, твердым голосом говорит альфа, несмотря на то, как крепко и больно Ликс хватает его за предплечье.       Ёнбок хмурится, и в следующее мгновение его глаза будто наполняются пониманием.       — Джинни, — от охрипшего, просевшего голоса Хёнджин почти пускает строгую слезинку.       Потом голова Феликса вместе с рукой с ссадинами одновременно дергаются друг другу на встречу. Хван видит в глазах Ликса животный ужас.       — Пристегни! — рычит он, то ли от приступа злости, то ли от того, что тело хочет выкинуть его душонку наружу.       — Ты не животное, чтобы сидеть на цепи, — Хёнджин только сейчас сообразил, что надо вообще-то сделать уколы, чтобы облегчить страдания альфы.       — Хёнджин! — имя еле было различимо за непонятными звуками, вырывавшимися из пересохшей глотки.       В Феликсе злоба и ненависть плескались за края сосуда, но он банально не мог встать от боли, сковавшей тело. Почему-то несколько раз его гнев сменялся на милость.       — Джинни, мне так больно, — прошептал он, а Хёнджин, видя его дрожащий подбородок и сомкнутые на простыне пальцы, отвернулся, открывая спиртовую салфетку и давая волю мелким, давно просившемся слезам.       Навалилось все: стресс, долгая разлука, невозможность хоть как-то помочь и облегчить страдание Феликса, ну и свои страдания тоже. Ёнбок был несдвигаемой координатой на его карте жизни, и сейчас эта точка стала блекнуть, а Хёнджин все упорно подрисовывал её перманентным маркером.       — Делаю укол, — сообщил он, пытаясь уложить в своей глупой голове, что даже если он сделает укол неправильно или болезненно, это все равно не перекроет того, как плохо было сейчас Феликсу.       Тот послушно ждал — он заломил руки надо головой, чтобы меньше дергаться. Хёнджин в который раз восхитился его стойкостью и мужеством — он не знал, что бы делал сам при таком раскладе. Если бы это было так невыносимо больно, то мог и пулю в голову пустить.       Оба укола прошли неплохо, Хёнджин напоследок протер место инъекций спиртом и почему-то шёпотом сказал:       — Всё.       Феликс просто закивал. Хёнджин вспомнил об его ненормально сиплом голосе, и тут же помчался за стаканом воды.       — Тебе надо попить, а для этого надо будет сесть.       Феликс плохо соображал, поэтому просто уставился на альфу мутными глазами и никак не отреагировал. Хёнджин, отставив стакан, начал его поднимать. До ушей доносилась смесь скулежа и рыка, Феликс брыкался от боли и хотел рухнуть обратно. Едва удерживая его тяжелый торс одной рукой, альфа поднес стакан воды к потрескавшимся и лопнувшим местами губам. Он был прав — дикая жажда одолевала парня, из-за чего он вылакал огромный стакан воды, почти захлебываясь на каждом глотке.       Больше Хёнджин не знал, что ему сделать, чтобы облегчить страдания альфы, поэтому рухнул рядом, через высохшие, засахарившиеся на ресницах слёзы смотря на Феликса. Тот впал в какую-то кататонию и более ни на что не реагировал. Хёнджин прикрыл пульсирующие глаза на миг, но тут услышал тихое: «Джинни». Хван подскакивает, вглядывается в лицо Ёнбока, но он остается безучастным. Но вот его губы опять приоткрываются, в то время как глаза закрыты.       — Джинни.       Хёнджин подползает ближе, вкладывает свою ладонь в ладонь Ликса, но не сгибает — боится стать причиной новой волны боли. Он дает столько феромонов, сколько может, отвечая громко, чтобы даже сквозь этот купол до Ликса дошло.       — Я рядом, Феликс.       Его руку сильно сжимают — слышится хруст пальцев. Но это именно то, что ему надо.       Хёнджин спит ещё пару часов и поднимается, когда за окнами только-только зачинается закат. К его спине прижимается спина Феликса, который улегся набок и на удивление спокойно спал. Хван выдыхает и улыбается, еле ощутимо поглаживая спутавшиеся волосы. Альфу все ещё рубит, но заснуть он не может, так и встает зомбаком. Живот урчит так громко, что этот звук должен разбудить оставшегося обитателя дома. Нужно сделать завтрак, и желательно не сэндвичи.       Хёнджин открывает холодильник и просто ужасается. Все полки забиты до отказа. Ничего не тронуто и не вскрыто! Он идет к мусорке и видит, что, оказывается, нет, в мусорке валяется обертка от одного онигири. Берет злость. Феликс не ел трое суток, и Хвану даже не пришло в голову предложить ему хотя бы бульон.       Альфа мог максимум сконструировать приемлемый бутерброд и запустить кофемашину. Именно поэтому он начал гуглить, как и сколько варить яйца. По той же причине почти все в холодильнике было либо полуфабрикатами, — но премиального качества — либо заготовками для более сложных блюд. Хёнджин достает наваристый говяжий бульон, крошит зелень, чистит яйца, режет их напополам, кладет рядом пару бутербродов. Потом он решает добавить ещё два, потому что представляет, какой свирепый голод будет одолевать Ликса, когда он встанет. Выглядит не прямо-таки аппетитно, но сойдет. Парень накрывает это все крышкой и залезает обратно в кровать.

***

      Феликс просыпается от удушающего жара, тело опять ломит, но не так жутко, как в прошлые разы. Он весь сырой, и этот факт мгновенно посылает в мозг разряд, из-за чего раздражение и злость, взявшиеся из ниоткуда, заставляют вскочить. Феликс свирепо оглядывается по сторонам и натыкается взглядом на источник проблемы — Хёнджин лежит рядом, вжавшись носом в подушку. На осознание того, кто это и что он делает в его постели тратится больше времени, чем подразумевается.       Ёнбок крутит головой, промаргивается. Феромонов Хёнджина не слышно, но почему-то постель полностью пахнет им. Феликс ничего не делает с возбуждением, тревожащим его уже которые сутки, но сейчас оно дает о себе знать с новой силой. Ликс очухивается на моменте, когда тянет руки к шее и рту Хёнджина. Пот крупными каплями срывается со спины, Феликс белеет и отлетает с кровати, но ноги от слабости не держат. Это заводит в нем злость по второму кругу, и теперь он упирается в край кровати, пытаясь в себе ее побороть. Живот скручивает спазмом, кажется, он не ел вечность, а на кухне даже витает призрачных запах говядины. Еле перебирая граблями, он доходит до обеденного стола. Видя накрытый завтрак, который больше походил на обед, Феликс начинает натурально ненавидеть себя за свое существование и то, как только что мог поступить с единственным человеком, который согласился терпеть его. Хёнджин наверняка ждал хороший трах, а не работу сиделки по уходу за недееспособным агрессивным взрослым.       Феликс сметает самый вкусный в его жизни бульон, закусывая сразу четырьмя бутербродами. Когда он видит капли пролившегося бульона на столе, он почти разбивает тарелку о противоположную стену. Его останавливает лишь то, что он краем глаза замечает ворочающегося Хёнджина. Феликс бросает все, берет таблетки, ампулы и шприцы и запирается на втором этаже. Уж лучше он будет сидеть на привязи, чем кто-то, тем более его любимый, пострадает.       Сейчас Феликс не в состоянии думы сложные думать, мозг плывет и то и дело подводит — просто отказывает. Но до всего этого Ёнбок уже понял, что вляпался в Хёнджина по уши. Ликс всегда легко влюблялся — ему хватало мелкой, необычной и родной ему детальки в человеке, чтобы проникнуться к нему самыми тёплыми чувствами. Но в то же время у Феликса была прекрасная сила воли и мозги, из-за чего влюбленности быстро забывались или же никак на жизни не сказывались. И только мысль о том, что Хёнджин может проникнуться к нему страхом, разочарованием или отвращением, заставила усадить себя в спальне около батареи и палиться на дверь. Хорошо, что вернулись боли — Феликс никогда не думал, что подумает о таком — правда, они были уже не такие явные, но все равно неприятные. Друг сказал при уменьшении симптомов переставать колоть обезболивающие и терпеть, однако Ликс положился на свое здоровье и сделал ещё одну инъекцию. Когда напряжение в мышцах спало, Феликс взял наволочку, которую стащил из их кровати. Она так восхитительно пахла Хёнджином, что в ту же секунду Ликс забылся, спускаясь рукой под белье.

***

      Хёнджин встал, когда часы показывали три — у него почти выкатились глаза из орбит. Феликса в постели и в обозримом пространстве не наблюдалось. Почуяв неладное, Хван стал исследовать дом, но быстро наткнулся на дорожку из феромонов, ведущую в спальню на втором. За дверью не было слышно никаких признаков жизни, поэтому Хёнджин уж хотел было войти, но дверь оказалась закрытой.       — Да что за клоунские приколы, — он прислонился к двери, сквозь которую хотелось просочиться и пойти на запах.       Хёнджин уже представил, как жалко выглядел со стороны — будто псина, которую не пускает домой хозяин. И это его! Доминантного альфу из аристократичного рода!       — Феликс, — Хёнджин настойчиво постучал, так, чтобы его точно было слышно.       Он стоял там около пяти минут и долбился в дверь не хуже коллектора, пока из комнаты не рявкнули:       — Уходи!       — Феликс! Что за приколы? Сначала наручники, потом это. Выходи.       — Я сказал проваливай, Хёнджин, — такого холодного и злого тона по отношению к себе альфа не слышал от него даже тогда, когда Ликс прижал его к кровати в отеле и стал выпытывать информацию об отце.       Это было обидно. Правда, Хёнджин не сделал ничего, за что его можно было вот так посылать. Но Хёнджин обещал Феликсу, что будет достойной парой и избавится от детских замашек. Поэтому обиду Хван заталкивает глубоко внутрь, твердя, что там — не Феликс, там сущность в его теле, которой на данный момент руководит только ненависть и злость.       — Я не уйду, пока ты не скажешь, почему я должен это сделать, — Хёнджин привалился спиной к стене, даже не подозревая о том, что Феликс отзеркалил его позу.       Только Ёнбок склонил голову между ног и вцепился в волосы мертвой хваткой, чтобы оставаться здесь как можно дольше.       — Хёнджин, — он хрипел и не был уверен, что его слышали.       — Да? — тут же перебил голос.       — У меня никогда в жизни не было ничего, кроме работы. Сейчас появился ты, и я не хочу своими руками рушить твоё присутствие в моей жизни. Пожалуйста, уйди, я схожу с ума, а от твоих феромонов мне хочется делать ужасные вещи. Я прошу тебя.       Хёнджин плотно сжал губы. Всё, что ему сейчас хотелось — это просто обнять альфу.       — Хорошо. Но я буду тебе хотя бы еду приносить, ладно? — с этими словами Хёнджин просунул забытый Ликсом мобильник под дверь. — Звони, если что.       — У меня уже рука к ручке тянется, уходи, — опять рык, но наигранный.       Хёнджин и правда чувствует себя няней — он убирается, готовит и следит, чтобы подопечный не убился к чертям собачьим. Параллельно успевает работать. Со второго этажа периодически доносятся крики, грохот и звук чего-то бьющегося, хотя в комнате кроме кровати и тумбочки ничего не было. Нет, ну, возможно, в Феликсе настолько взыграли гормоны, что он превратился в минихалка и швырялся уже кроватями.       А ещё они не разговаривают — сколь бы Хёнджин не взывал к Ёнбоку, из комнаты не доносилось ни звука. Знал бы он, как сильно усложняет Ликсу жизнь, не стал бы пытаться хоть что-то вызнать.       На пятые сутки пребывания в доме Хёнджин освоился — почти не нервничал, привык к феромонам, пытался что-то даже готовить и много, очень много работал. В пятницу утром наверху происходил какой-то движ: Феликс ходил из комнаты в комнату и занимался чем-то очень деятельным. Альфа решил к нему не подниматься: он принял душ, выпил кофе и открыл ноутбук, чтобы начать работать.       Обоняние опережает его — Хёнджин вскидывает голову вместе с сузившимися глазами на лестницу, откуда бесшумно спускается Феликс. У него полный бардак на голове — волосы высохли как попало, и теперь он походил на лохматого льва, да и сам он выглядел диковато — спускался предельно медленно, по сторонам оглядывался настороженно, за перила придерживался.       Хёнджин сразу захлопывает крышку ноута, весь подбирается и фиксирует взгляд на тихо и аккуратно вздымающейся груди Ёнбока. Тот входит в комнату, разлепляет губы, но сначала быстро облизывает их и только потом говорит.       — Привет.       Хёнджин поднимает руку вверх в приветственном жесте, все ещё завороженный натуральной красотой альфы.       — Я, — Феликс откашливается, уводя странно поблескивающий взгляд в сторону, — надеюсь, не чудил, потому что почти ничего не помню, — он улыбается, но улыбка тоже выходит натруженной.       — Что с тобой? — хмуро интересуется Хван.       — Я вроде в порядке, — Ликс идет к застеленной кровати и забирается к изголовью, — не опасный, ничего не болит…       И все же это все пиздец, как странно. Феликс кажется обкуренным или пьяным — повадки очень схожи.       — Но?       — Но мне всё ещё пиздец от тебя башню рвет, — своим голосом говорит он, и крыша едет уже у Хёнджина.       Ёнбок откидывает назад челку, устраивается поудобнее к изголовью и разводит ноги в сторону. Безмолвно хлопает по бедру, кидая предупреждающий, горячий взгляд прямо Хёнджину. — Иди сюда.       Хёнджин хмыкает, но не торопится — сначала снимает с запястья резинку и начинает мостить прическу, чтобы ничего им сегодня уже не помешало. А Ликса, в котором сдержанный и аккуратный Ёнбок ещё не проснулся, это жутко драконит — он перебирает губы удлинившимися клыками и оттягивает низ домашних шорт внешней стороной ладони. Хван деликатно пускает феромоны, боясь их взрыва, когда окажется в его горячих руках. Феликс ведёт носом и тут же закрывает глаза, а пальцы на ногах у него поджимаются и белеют. Хёнджин правда ещё никогда не чувствовал себя настолько желанным.       — Хёнджин, — тихо и хрипло зовёт альфа.       — М? — Хван начинает медленно наступать.       — Если я буду борщить — говори, если не услышу, то можешь мне въебать, — по мере приближения голос затихал, а зрачки расширялись.       — Хорошо, — усмехается Хёнджин и со всей своей невообразимой грацией и легкостью забирается на кровать.       Запах усиливается, и он видит, как пальцы Феликса глубже зарываются в простыню, за которую он старается себя удержать. Он уже каменный — на серых шортах проступает влажное пятно, что значит, что после душа он не надел новые Кельвин Кляйн — и нет, у Феликса не были ужасные семейники или вроде того, просто Хёнджину было физически больно смотреть на такое тело в обычном белье — или что он тёк настолько сильно, что не спасало даже два слоя одежды.       — Сейчас сбросим немного напряжение, а то ты взорвешься.       Феликс резко хватает его за ворот футболки и практически усаживает на себя. Хёнджин ойкает, — он подозревал, что в Ликсе много силы, но сейчас её прилив увеличивается в несколько раз — но быстро берёт себя в руки и с жаром отвечает на поцелуй. Губы в мясо — клыки дерут плоть остервенело, руки бродят по бокам, цепляясь за выступы ребер и клинья лопаток. Хёнджин всё ещё зелёный — феромоны взрываются от первого прикосновения, не давая хозяину возможности уследить за собой. Феликс сжимает его сильно и надёжно, почти болезненно, выцеловывая всю сдержанность и кровь с раненных губ. Его тоже страдают. Всё по той же причине — Хёнджин очень возбужден и очень хочет его.       — Давай, — его рот перемазан в слюне и подтеках алого, и на секунду альфа видит испуг в глазах Ликса.       Хёнджин усмехается, вытирает запястьем рот и слизывает с губ остатки.       — Снимай шорты, — его подавляющие феромоны схлестнулись с беспокойными и беспорядочными феромонами Ликса, который, рыкнув, приподнял тело над кроватью.       Не успел он ничего сделать, как Хёнджин нетерпеливо подцепляет резинку шорт и, царапая кожу короткими ногтями, спускает их вниз, мгновенно переводя взгляд от заплывших похотью глаз.       — Ничего особенно, просто быстрая разрядка, чтобы ты меня не разорвал, — от этой белозубой ухмылки его правда хочется разорвать на части в приступе неконтролируемой агрессии.       Но Феликс держится, а потом думает уже о другом — о руке Хёнджина, которая быстро собирает всю смазку снизу-вверх и закручивается кольцом на головке.       — Бляять, — Феликс прикрывает глаза рукой, от чего весь торс напрягается.       Хёнджина это добивает. Он видит очертания татуировок, этот пресс, эти косые мышцы, плавно уходящие в пах, где запах настолько концентрированный и дурманящий, что просто хочется сдаться. Сдаться, быть полностью накрытым, заполненным и не слышать ничего кроме стонов, причиной которых был бы именно Хёнджин. И из-за этих порочных, несвойственных людям его пола желаний, заполонивших мозг, он внезапно осознает, что немного борщит со скоростью и тем, как сжимает член. Ему так кажется, однако ушей касается не первый стон Феликса, которого почти выворачивает от наслаждения. Значит, сегодня кому-то нравится пожестче, жалко, что в смену Хёнджина.       Даже дрочка рукой этого парня выводит Ликса на такой уровень наслаждения, которого он не чувствовал ни с собой, ни с кем бы то ни было. Ему не стыдно, что он кончает так быстро, — хотя сейчас он даже не думает об этом — держался то долго, упорно. Хёнджин чувствует пульсацию в руке, затем горячую сперму вплоть до локтя. Взгляд возвращается к Ёнбоку, дышащему неровно и поверхностно.       — Хорошо, — Хван улыбается.       Он чуть-чуть привстает на коленях и задирает футболку. Пока альфа от нее освобождается, Феликс наконец успевает увидеть его торс. Всё ещё красивое, более худощавое, но не менее прекрасное тело. Чистое, без отметин. Нутро вопит, что это надо исправить, но он не успевает — Хёнджин опускает руки и, свернув футболку, вытирает с себя сперму. Но вот и она летит на пол, что обозначает, что игра возобновляется. Хвану нравится этот взгляд — Феликс потерянно блуждает от его шеи, ключиц, плеч до живота, не зная куда нацелиться и куда вцепиться сначала. Без разницы.       Он вновь седлает Ёнбока, обхватывая торс угловатыми коленями. Горячие пальцы змеями расползаются по телу, царапаясь и пытаясь ухватить как можно больше. Ликс подается вперед, вгрызаясь в ключицы. У Хёнджина ноют губы, когда он смыкает их, чтобы смолчать. Он чувствует небольшую щекотку, когда Феликс обнюхивает его шею, позже заметая следы языком там, где считает, что Хёнджин наиболее вкусный.       — Укуси, — Хёнджин правда не узнает свой голос, — в шею…сзади.       Потом наступает секунда тишины, руки замирают на его плечах, губы на челюсти, дыхание тоже становится неразличимо. Возбуждение, уверенность в себе и своей значимости пошатнулись на миг, но тут же Хван оказался вжатым в подушку. Рука давила на затылок, заставляя полностью оголить шею, а на спине ощущался идентичный изгиб — Ликс наваливается на него всем весом.       — Я не хочу, чтобы ты жалел, — из последних сил выдавливает он, носом водя по мочке уха.       Метки не являлись в их мире чем-то перманентным — заживали за пару месяцев. Но при этом они несли в себе определенное значение. Уважение, доверие, любовь — их нельзя было подлинно обнаружить в отношениях, построенных недавно, поэтому так скоро их ставили либо отбитые, которым было всё равно на чувство партнера и они любым путем хотели сделать его своим, либо влюбленные инфантилы. Неизвестно, к кому относились они.       Хёнджин вытягивает руку назад, хватая альфу за волосы и направляя лицом к загривку. Ёнбок сдается. Он убирает отросшие длинные волосы, мягким горячим языком пересчитывает шейные позвонки, как бы заранее извиняясь за то, какую боль собирается причинить. Зубы, по ощущениям, пробивают плоть до костей — Хёнджин про себя вскрикивает, съёживаясь одновременно и от боли, и от гигантской волны возбуждения, отдававшей в кончиках пальцев. Феликс зализывает рану усердно и тщательно, рукой себе помогая — гладит усыпанные мурашками плечи и лопатки. Хёнджин слышит его порыкивания и чувствует то, как опять у него стоит.       — Феликс, давай, а то я взорвусь.       Ёнбок переворачивает его на спину, вглядываясь в лицо с подтеками пота на лбу. Губы были багровыми, лицо лихорадочно румяным, уши — тоже, волосы взмокли, а надежная прическа выглядела уже изрядно потрепанной.       — Я не видел никого красивее тебя, — слетает с губ.       Хёнджин знает, потому что такой взгляд говорит сам за себя.       — Это круто, но тебе всё же придется сегодня меня трахнуть, и чем скорее, тем лучше, — он кивает на топорчащиеся домашние штаны.       — Какая же ты сука, — стонет Феликс, сгибаясь чуть ли не пополам.       Смазка оказывается в руках так быстро, как только может.       — Только не молчи, — предупреждает он.       Длинные ноги Хёнджина — фантастика, честное слово. Хвану приходится ещё какое-то время потерпеть, потому что монстр, проснувшийся внутри Феликса сначала обцеловывает — обгладывает — голени, мнет бесцеремонно сильно бедра, впечатываясь губами в каждый сантиметр блестящей от смазки кожи.       — Разведи ноги.       Хёнджин видит, как ему тяжело, какими дерганными и резкими выходят движения, как не слушаются руки, как дёргается кадык каждый раз, как он сглатывает. И не смотря на то, что где-то он резок, где-то может быть даже жесток, он держит себя в руках, одергивает, когда заигрывается. Феликс подкладывает ему под поясницу подушку, будто бы Хёнджин не мог сделать этого сам. Поцелуй в коленку выходит не менее колким, чем предыдущие. Конечно, зачастую фантазии и желания не имеют ничего общего с реальностью. Когда Хван оказывает вот в такой беззащитной позе, открытый и выставленный на показ, нутро сжимается от предстоящих ощущений, которые он уже, к сожалению, когда-то испытал.       — Расслабься, — ещё не начав ничего делать, спокойно, насколько может, говорит Феликс. — Чем сильнее зажимаешься, тем тяжелее мне и больнее тебе. Если что, длины твоих ног всегда хватит, чтобы врезать мне по челюсти, если я забудусь.       Хёнджин хмыкает и устремляет взгляд вверх, приказывая телу расслабиться.       — Сам пробовал?       — Не-а.       Феликс никак не выдает своё разочарование, однако всё же не может его обуздать. Значит, это будет второй раз для Хёнджина, и проебаться здесь ну никак нельзя. Но хочется до жути — Хёнджин пахнет так восхитительно, что выдержка уже машет белым флагом — «я сдаюсь».       Первый палец ощущается просто как инородное тело, смазка оказывается нагретой, поэтому Хёнджин выдыхает и одной рукой начинает водить по напряженному плечу Ликса. Тот молчит, думая чуть ли не о бабках и мертвых котятах, чтобы не снесло крышу. Второй приносит уже ощутимый дискомфорт: ноги каменеют, бедра невозможно прощупать, живот впадает, но Хёнджин молчит. Ликс, не вынимая пальцев, отползает назад, наклоняясь над прижатым к пупку членом.       — Ты что…?       — Заткнись и расслабься.       Он сразу берет глубоко, рассеивая внимание альфы. Напряженный член утыкается в мягкое небо, и это правда помогает, удовольствие перекрывает боль в натянутых мышцах. Ликс сосёт первоклассно, и, если честно, Хёнджин даже мимолетно думает о том, насколько его минеты плохи по сравнению с теми, которые ему делали явно более прохаванные любовники. Когда пальцы свободно расходятся, Ёнбок проталкивает третий, а второй рукой сразу же зажимает сосок, смоченными пальцами вращая его. И блять, Хёнджин не может хотя бы не охнуть от того, насколько сильно он восхищен им — если он и сможет отсосать, то обязательно с помощью рук, а Ликс умудряется его растягивать ещё и успокаивать параллельно, находя все чувствительные места на ощупь. Потом по телу идёт разряд, высокий стон ласкает Ёнбоку уши, и он улыбается, касаясь носом паха и заталкивая член в глотку до упора.       — Ликс, хватит, иначе кончу, — Хёнджин, отойдя от вздоха, толкает его пяткой в бок.       — Как знаешь, — весь подбородок оказывается в слюне и смазке, но он как будто даже не замечает этого. Четвертый палец Хёнджин переживает хуже всего — выкручивает руки, стискивает до боли зубы, расслабляясь лишь когда Феликс мимолетно касается простаты. Хвану хочется облегчить его страдания, потому что Феликса трясет, потому что у Феликса отсутствующий взгляд, Феликс в себе, ведёт борьбу с самим собой за образ, который сложится у Хёнджина о нём в будущем. Альфе хочется сказать «давай», но он взглядом просит дать ему ещё немного времени, чтобы прийти в себя и попривыкнуть. Когда боль притупляется и становится как бы привычным чувством, Джинни шепчет что-то, сам не понимая что, и Ликс освобождает его нутро, вытирая пальцы об раскрасневшиеся и намятые ляжки.       Хёнджин раскатывает по члену презерватив, нервно перебирая в голове мысли о том, как это всё должно в него войти. Его толкают в плечо, и когда Ёнбок видит его потерянный взгляд, он внезапно очень нежно улыбается.       — Выглядишь чертовски напуганным.       Хёнджин молчит.       — Ты хочешь.?       — Нет, — отрезает Хван.       — Тогда расслабься и попытайся кайфануть.       Смазав его изнутри, Феликс запечатывает губы альфы в поцелуй вместе с первым толчком. Он глотает болезненный, возмущенный вздох, беспокойно водя руками по чужим ребрам. Они замирают. Хёнджин думает, что сейчас ему хоть и ужасно больно, но всё же в тысячу раз лучше, чем в ту ночь. Феромоны Феликса перестают колоть, они окутывают на пару мгновений в защитный кокон, где он сможет выдохнуть и привыкнуть.       — Давай, — пересохшим языком трудно ворочать.       Феликс делает глубокий вдох и, господи, кто бы знал, как хочется просто завести ему руки за голову, заткнуть рот поцелуем и вытрахать всю накопившуюся дурь, но вместо этого Ёнбок расставляет руки по бокам от его лица, и медленно раскачивается, расталкивая неподатливые мышцы. Он видит вздувшуюся вену на лбу, каменную линию челюсти — зубы наверно сводит ужасно. Но Хёнджин не омега, Хёнджин не потерпит в постели никаких «умничка» и «молодец», и слава богу. Поэтому Феликс просто гипнотизирует его чарующие глаза и ждет позволения. Он кивает, и наконец кожа их бедер соприкасается, Ёнбок входит полностью, а Хёнджин открывает глаза так широко, что теперь болят и они.       И да, гон — не лучшая затея проводить первый — то есть первый нормальный — секс, но у них никогда ничего не шло нормально. Феликс пробует первые аккуратные движения, трогая Хёнджина везде, до чего дотягиваются руки и губы. Он вбирает в рот соски, перебирая их сухими губами, пальцами касается шеи, местечек за ушами. И это правда работает — Хёнджин переключается, в поцелуях уже настойчивее перебирает губами, а когда Ликс подтягивается на руках, чтобы углубить поцелуй, он меняет угол проникновения и выбивает из альфы тихий стон. Удовольствие всё ещё не перекрывает постепенно угасающую боль, но теперь Ёнбок знает, как надо правильно его трахать.       Он делает второй толчок, и стон повторяется, а мертвые руки Хёнджина начинают ласкать его в ответ, сжимая задницу и бицепс одновременно. Феликс спускает своих демонов, и он мысленно просит Хёнджина простить себя, потому что тот за пеленой внезапно взявшегося удовольствия вряд ли заметит остальные чувства. Ликс все же заводит ему руки над головой в замок, удерживая их кольцом, другой хватает за челюсть, чтобы повернуть голову в сторону и опять вжаться носом в дурманящую голову шею. Темп и силу он набирает, наконец размазывая Хёнджина по кровати, выбивая из него совсем не царственный скулеж.       Шлепки вспотевшей кожи выводят кривой ритм, но тут уже Ёнбок начинает издеваться: он то замедляется, едва по касательной проходясь по набухшей простате, то рукой подгребает худощавую задницу, входя так глубоко, что у Хёнджина почти начинают сыпаться звёзды из глаз. Метка, только-только начавшая формировать корочку, расчесывается об подушку, пачкая её кровью. Ликс облизывает ушную раковину, щекоча щеку дыханием, потом говорит что-то ужасно грязное, за что хочется дать по морде или ещё сильнее заскулить.       Хёнджин всегда был сильным, всегда был стойким, давал эмоций ровно столько, сколько требовалось, чтобы его не считали роботом. Хёнджин просто до дрожи ненавидел быть слабым в чьих-то глазах и, на самом деле, лишь единицы видели его таким. Сейчас ему хотелось уткнуться Ликсу в плечо, чтобы его и дальше мяли его сильные руки и вбивали в сбившиеся в центр матраса простыни. Хёнджину хотелось отпустить себя.       Этот безумный транс продолжался до момента, когда терпеть стало невыносимо, однако слова так и не хотели срываться с губ. Ослабшей от дрожи ногой Хёнджин толкнул альфу, глазами показывая, что всё, он больше не может.       Ликс спустился рукой вниз, накрывая красный, влажный член всей ладонью. И если Хёнджин думал, что лучше быть не может, то он глубоко ошибался, потому что полминуты траха с быстрой, сильной дрочкой были верхом наслаждения. Ёнбок почувствовал сильный укус в плечо, руку, сильно сжавшую его собственную, и семя, которое из-за продолжающихся толчков стало размазываться между их напряженными животами. Он кончил следом, падая головой Хёнджину на грудь и рыча так громко, что на руках дыбом встали волоски.       Теперь в комнате было слышно только учащенное дыхание Феликса, и сдавленное — Хёнджина, уткнувшего руки в ладони.       Вставать с него не хотелось, но руки, даже с учетом огромных количеств отжиманий каждую тренировку, начинало потряхивать. Ликс свалился куда-то альфе под бок, сразу накрывая его живот в защищающем жесте и целуя куда-то в рёбра.       — Ты как? — осипшим голосом спросил Ёнбок, взглянув вверх.       — Пить хочу.       Они оба тихонько рассмеялись. И Ёнбок, как джентльмен, пошел до графина с водой. Хёнджин выпил залпом два стакана, и, пока он неловко сидел, пытаясь подобрать удобную позу, в которой бы ничего не ныло, Ликс отодвинул испачкавшиеся в крови волосы и посмотрел на метку. Ровная, идеальная.       — Кровать выглядит как ринг, — Хёнджин съежился, когда Феликс оставил поцелуй на ноющей ране.       — Отделались малой кровью, — очень хотелось курить.       Голова все ещё была тяжелая и ватная.       — Можно покурю в постели?       — Тут уже так всё пропиталось потом, что ничего не загорится, так что валяй.       Они лежали абсолютно мерзкие — перепачканные кровью, слюной и засохшей спермой, потные, но в комфорте. Феликс выкурил две подряд, дал затянуться Хёнджину, но тот закашлялся чуть ли не до рвоты и начал ворчать о том, что эти сигареты были сделаны для прокуренных дедов.       — По правде, как ты? — Ликс повернул голову в сторону Хёнджина, затраханного до невозможности.       — Хорошо, — он улыбнулся в потолок, — я поражен твоей выдержкой, правда. Когда я слышу твои феромоны, я вообще не могу держать себя в руках.       Ёнбок огладил его бедро через простыню.       — Тебе лучше не знать, о чём я думал, пока тебя растягивал, — хмыкнул он.       Хёнджин выгнул бровь и кинул взгляд вниз.       — Сейчас ты об этом, верно, не думаешь?       Ликс глянул вниз и закатил глаза.       — Блять, ты же знаешь, что я не контролирую себя сейчас.       — Тогда поехали второй раунд, — Хёнджин привстал, и с него тут же слетела простыня.       — Не надо, Хёнджин, ты не должен, тем более…       — Завали ебальник, я не зря столько терпел пальцы в заднице, чтобы одним разом отделаться.       Феликс сел поудобнее и взглянул в его глаза, пытаясь понять, правда ли он был готов на второй заход. И да, он был готов.       — Ну тогда иди сюда, — опять похлопав по бедру, сказал Ликс.       Ликсу всё же понадобились приобретённые мышцы — в третьем часу ночи он отнёс полностью измотанного и дрыхнущего без задних ног Хёнджина наверх, чуть не собрав его головой все углы.       — Ну кто тебя такого длинного родил, боже мой, — истерично шептал альфа.       Он сам был изрядно уставшим, как будто из него выкачали всю жизнь и сперму заодно. Поэтому, убрав весь кавардак, он залёг спать. Следующим утром он обнаружил, что ещё как минимум день ему придётся прожить в теле спермотоксикозного подростка. Быстро сняв напряжение, он принялся готовить нормальный в его понимании завтрак — омлет из четырёх яиц и жаренного куриного рулета. Чанбин бы им гордился.       — Утра, — бодро произнёс он, однако напоролся на вопиюще злой взгляд Хёнджина.       Он остановился помешивать яичную смесь и полностью развернулся в сторону альфы, пытаясь понять, что успело случиться с его пробуждения. Ответ был прост — последний шаг с лестницы дался ещё тяжелее, чем предыдущие, и Хёнджин неловко переступил с ноги на ногу, морщась от стреляющей боли в пояснице и заднице.       — Совсем плохо?       — Как будто меня выебали джедайским мечом, — огрызнулся он, отмахиваясь от помощи.       Феликс решил не лезть с руками, но предложил одну единственную здравую мысль:       — Я привёз с собой заживляющую мазь. Давай намажу.       — Что? Жопу? — застыв с чайником в руках, Хёнджин выглядел как взбешенная мегера.       — Да, Хёнджин, именно её. Конечно ощущение не из приятных, но она снимет боль, и регенерация пойдёт намного быстрее.       — Обойдусь, — фырчит он.       Ёнбок делает медленный вдох и такой же медленный выдох, стараясь держать себя в руках. Он возвращается к завтраку, но от его хорошего настроения и улыбки не остается и следа, что не укрывается от взора альфы.       — И что, ты на это ещё и обиделся?       — Я не маленький мальчик, чтобы обижаться, — спокойно произносит Ли.       — И в чём тогда проблема?       На самом деле проблема в дерьмовом настроении Хёнджина, но Феликс держит язык за зубами, потому что это с ним, как с недееспопосбным, но при этом крайне агрессивным созданием носились пять дней.       — Потому что у меня в этом больше опыта, — Феликс вздыхает и оборачивается на истинного. Он скрещивает руки на груди, стараясь делать взгляд менее строгим. — А ещё потому что я хочу только лучшего для тебя. Неужели ты думаешь, что если бы это не стоило того, то я бы тебе предложил, зная, как это унизительно может звучать? Хотя ничего ужасного в этом нет. Я правда не понимаю, почему ты так враждебно относишься к моим словам, — Ёнбок не звучал злым, он как будто пытался подавить в себе разочарование.       Это тут же заставило Хёнджина почувствовать себя виноватым. Слова застряли в горле, и он продолжил сидеть, с гордым видом отрицая проблему. И только когда Феликс отдал ему свой завтрак, чтобы тот не ждал новой порции, он сжал губы, опуская взгляд.       — Чего?       — Хорошо, только я сделаю всё сам, ок?       — Сам ты нормально не сделаешь, потому начнёшь себя жалеть, но хорошо, — Ликс всё же скрасил утро своей улыбкой.