Земля тысячи холмов

      Гатвáро присоединился к моему отряду последним. Своё прозвище он получил в честь стадиона, где было убито пятнадцать тысяч мерзких тутси. «Их собрали на стадионе и пустили газ. Живучие иньензи! Кто не помирал, тех мы расстреливали и забрасывали гранатами. Потрясающее зрелище!» — рассказывал сам Гатваро. Его настоящее имя никто не запомнил, запомнили одно слово в паспорте: «Хуту». Этого было достаточно. Африканец со стоячими волосами стал моей правой рукой. От хуту всегда пахнет пóтом, вазелином и ядом гадюк. Гатваро такой же, как и я.       — Братья, убейте их! — передаёт радио в джипе. — Зайдите в первый же попавшийся дом и убейте семью тутси! Убейте иньензи! Достаньте мачете и всадите в промежность грязной шлюхе! Отрежьте шлюхе длинный тонкий нос, а после — половые губы!       — Звучит заманчиво, да, Лефевр? — Гатваро за рулём джипа поворачивает голову на рядом сидящего человека — меня. — Сворачиваем и едем в город? Из города им не убежать! — белые зубы и вонь вазелина. Чёрная кожа на солнце сушится и потеет. Чёрные волосы, покрытые жирной мазью, блестят и плавятся от африканского зноя.       — Грегуар, мы разворачиваемся? — спрашивает паренёк на заднем сиденье. Это Дьюб, что означает «зебра». Это малыш Дьюб, у которого на скулах шрамы от мачете. Семнадцатилетнего мальчишку мучили тутси — резали и насиловали. Теперь подобным занимается Гатваро. Дьюб — игрушка вазелинового хуту. — Мы же хотели прикинуться постовыми и останавливать машины с тутси. Грегуар, мы разворачиваемся?       Это хотел сделать твой хозяин, а не я. Я избегаю границ, орудуя в городах и посёлках. Мои глаза закрываются при виде проезжающего мимо грузовика. Я молюсь в такие моменты. Молюсь, чтобы конкретного тутси не было в этой чёртовой машине.       — Да заткнись ты, мать твою! — орёт Гатваро и бьёт руками по рулю. — Заладил! Тебе какое дело?! Я всажу в городе или на открытой местности?! Достал! Стесняешься Лефевра? — он переводит взгляд с дороги на меня. — Ха! Лефевру срать на тебя, Дьюб. Лефевр привык к твоим крикам и стонам.       У меня нет дома — больше нет. Табо вместе с Мабуто и Лелети прячутся в подполе. Я не взял их с собой. Приказал брату выжить женщинам любой ценой. Я взял мачете 6-о апреля и ушёл, сбивая на своём пути головы иньензи.       Мой дом — Руанда. В сутках двадцать четыре часа — я на ногах двадцать пять. Порой мы делаем привалы, отдых. В такие моменты Гатваро издевается над Дьюбом. В такие моменты я нюхаю землю, песок и траву. Молодой парнишка с разрезанными скулами и щеками ищет поддержку во мне, но, прости, малыш, твой хозяин — Гатваро. Водяная лилия больше не пахнет в Республике.       — Разворачивай и езжай в город, — говорю Гатваро.       — Помните, братья! — вещает радио. — У них тонкие носы и смуглая кожа! У вас есть машина? Не останавливайтесь, когда увидите на своём пути иньензи!       — Не останавливаться? — с улыбкой спрашивает Гатваро. — А я и не собираюсь! — небольшой джип военного типа с открытой кабиной разгоняется, стрелка спидометра норовит убежать, как подлый Бомани Макуза.       Малыш Дьюб орудует ножом. Вообще, паренёк служит приманкой: он плачет и зовёт на помощь тутси. Таким образом, тараканы мчатся помочь израненному собрату, но натыкаются на головорезов-хуту. Подобное случается не всегда — горячий нрав необходимо поддерживать разнообразием.       Гатваро, держась за косяк, подтягивается и выбивает ногами дверь:       — Попались!       Женщина и двое детей забиваются в угол.       — Сучьи отродьи! — Гатваро достаёт из-за пояса биту с гвоздями и проламывает череп одному из детей. Крик, плач, кошмар.       — Грегуар, я не могу на это смотреть, — Дьюб тянет меня за рукав рубашки.       — Найди их паспорта.       Пока Дьюб ищет документы в доме, пока Гатваро пытается нервными движениями вытащить биту с гвоздями из головы ребёнка, я оттаскиваю второго отпрыска от матери.       — Тутси! — кричит Дьюб, рассматривая два паспорта. — На детей нет документов, но эта дрянь — тутси! А ещё у неё есть муженёк.       — Где твой муж? — спрашиваю лежащую на полу женщину. В это время Гатваро бьёт битой по ногам второго ребёнка. В это время у меня щёлкают в голове лапки насекомого.       — Мёртв, — отвечает иньензи. — Хуту убили его.       — Как?       Она смотрит на мой пах:       — Туда.       Кастрация и прочие генитальные увечья очень популярны как у хуту, так и у тутси. Ребёнок кричит. Я замечаю, как Дьюб закрывает глаза и мысленно покидает дом. Я слышу смех Гатваро. Кровь ребёнка брызжет мне на рубашку. Я не слышу плач матери — она смирилась с приближением смерти, она молится о воссоединении с семьёй.       Я достаю из заднего кармана брюк свой паспорт и показываю женщине разворот:       — Видишь это? Что тут написано?       — Хуту, — отвечает она подрагивающими губами.       — Я — хуту, а ты не хуту. Ты на моей земле. У тебя нет разрешения на проживание. У тебя нет в паспорте заветного слова в виде билета в светлое будущее, — убираю документ. — Вы не должны существовать, — говорю женщине, к чьей щеке приставлен мачете. — Где же ваш король? Почему не спасает вас? — нет ответов. — Потому что у тараканов нет короля.       Можно было бы отрезать ей уши. Можно было бы вырезать ей глаза. Я предпочитаю носы: длинные и тонкие, с маленькими ноздрями, куда не влезает мой палец. Женщина кричит от боли. Гадкая кровь заливает лицо, что смотрит на неё. Я делаю несколько разрезов по щекам от ушей ко рту. Я делаю по два разреза от уголков губ. Она ещё жива, но тараканы не должны жить.       — Гатваро, помоги мне.       Он перестаёт дубасить битой маленького ребёнка и подходит ко мне:       — Всадишь ей снизу по самое горло?       — Держи её за руки.       Я не знаю её имени, не знаю, давно ли она вдова. Гатваро прижимает к полу предплечья женщины. Я двумя ударами мачете отрубаю ей кисти.       — Достаточно. В этом доме мы всё сделали.       — А ты не хочешь её, — Гатваро громко бьёт ладонью по кулаку, — обесчестить? — смеётся ядовитым смехом.       — Предпочитаю полноценных женщин и исключительно хуту.       Это ложь. Одно из утверждений определённо ложь.       Дьюб и Гатваро переглядываются. Смерть не всегда мучения. Жизнь — всегда пытка. Эта женщина потеряла всё — я имею в виду не отрубленные части тела.       — Лефевр, подождёшь нас с Дьюбом в джипе? — Гатваро передает мне ключи от машины. — У нас с пареньком есть дела.       У маленькой зебры по ногам течёт кровь — у маленькой зебры грязные джинсы. Маленькая зебра воняет мокрой собакой, её крохотные пальцы перебирают низ футболки. Карие глаза Дьюба малюсенькие и выпученные — парень как будто под травами. Рядом со мной хрипит Гатваро и облизывает губы. Они делают «это» несколько раз в день. Они делают «это» везде: где можно и где нельзя. Струя пота течёт у меня под рубашкой от подмышки до поясницы, задерживаясь на доли секунды на рёбрах. Габонская гадюка впрыснет яд мокрой шавке. Дьюб заскулит под шипение змеи. Таракан продолжает раздражать левое полушарие.       Я засовываю мачете за пояс и выхожу из дома, слыша за спиной жалобный писк маленькой зебры.       Лавка шамана. Особых людей не трогают ни хуту, ни тутси.       — Чего желаешь в этот раз? — спрашивает шаман меня, стоящего перед ним на коленях.       — Я чую кровь, смерть и вазелин. Песок под ногами — песок в носу. Всё вокруг кружит голову. Хуту течёт — это сводит с ума. Хуту блестит от яда, но он гораздо слабее меня.       — Хуту, — шаман в трансе. — Ты говоришь о хуту, но тебе нужен тутси.       — Да, я ищу тутси, чтобы убить.       — Ты ищешь тутси, чтобы поговорить, чтобы увидеть.       Прошло семьдесят шесть дней от 6-о апреля. Я убил более трёх сотен иньензи. Мой отряд всячески избегает границ и болот, орудует в городской местности. Я освобождаю тебе путь, Бомани. Пожалуйста, скажи, что ты в Королевстве.       — Меня не интересуют живые иньензи, — говорю шаману, — я проверяю трупы. Они пахнут дерьмом и тухлым мясом. Я ищу определённый запах, но он скрылся.       — Разве ты не этого хотел?       Верно, именно этого. Я кричал Бомани, чтобы он бежал — и он бежал, не оглядываясь. В абсолютной тьме всегда так хочется увидеть лучик света.       — Мне нужны травы.       — Какие? — спрашивает шаман, не поднимая головы от рисунков на песке.       — Успокоительные. У меня в отряде вспыльчивый хуту и трогательный мальчик. Они отвлекают мой разум. Они мешают мне думать и искать.       — Ты убиваешь, чтобы найти?       — Я убиваю, чтобы другие его не убили. Травы. Прошу.       — Снадобья и настойки не потушат твой пыл.       — Я должен его найти любой ценой.       Радио тысячи холмов передаёт следующие координаты местоположения иньензи: грузовик везёт к границе тараканов. Я выключаю приёмник и вытираю пот с лысой головы. Запах крови от моего мачете — нельзя чистить оружие. Африканское солнце припекает действие снадобий в сознании. Запах машинного масла. Запах металла и бензина.       К джипу приближаются Гатваро и Дьюб. У первого кровь на штанах в области паха и расстёгнутая на груди яркая рубашка. У второго сломан нос и порваны джинсы. Я жую листочек, подавляющий мои инстинкты.       — Чего радио не работает? — Гатваро нажимает на приёмник и достаёт из бардачка банку вазелина. Дьюб ложится на живот на задних сиденьях. — Надо связаться с нашими.       Мой отряд — это шесть человек. Наш транспорт — это два джипа. Мы разделяемся, чтобы каждый отведал свой кусок.       Я завожу тачку.       — Братья! — говорит машина мужским голосом. Я топлю педаль газа в пол. — Интерахамве! Устроим тараканьи бега!       В аэропорт выкуривать тутси.

***

      Интерахамве — те, кто нападают вместе. Иньензи — тараканы. Первые — хуту. Вторые — тутси.       Я иду по городу и читаю надписи на домах: «Уничтожить тутси», «Тутси — враги народа». И так далее. О чём можно говорить, если радикалы-хуту убили премьер-министра, её мужа и десять охраняющих бельгийских солдат? О каком будущем можно мечтать? К власти пришли военные, которые создали пропагандистскую сеть, направленную против тутси. Нацистская Германия позавидовала бы.       — Убивайте тараканов! — кричит маленький радиоприёмник у меня в руках.       Пропаганда — это смертоносное оружие. Убийцами управляет радио. Убийц ведёт радио. Война — отличная сцена для театральщины. Кто-то прикидывается беженцем, кто-то — медсестрой, кто-то — пациентом. Все они расстаются с жизнью.       — Должны ли мы искать в лагерях беженцев родителей и детей? — спрашивает радиоведущий. — Я думаю, что да.       «Мы убьём и уничтожим их всех. У нас это получится, потому что они все принадлежат к этой этнической группе. Надо посмотреть на телосложение и внешний вид человека. Если вы видите маленький нос — сломайте его. Если понадобится, мы потратим год на борьбу с этими тараканами, истребим их всех!»       Я ненавижу себя.       Прямо по переулку два подростка зажимают беременную женщину. Я выключаю приёмник и прячусь между полуразрушенными стенами.       — Сыграем в игру? — спрашивает мальчишка, ещё не закончивший школу. У него нет знаний, зато рука уверенно держит раскладной нож.       — Она называется «Угадай пол ребёнка», — оглашает название второй, заламывая женщине руки за спиной. — Я ставлю, что это мальчик-таракан.       — А я ставлю, что это девочка-таракан.       А дальше они вспарывают женщине живот. Я держусь за камни, царапающие мои ладони, и затыкаю рот плечом, сильно кусая. Такое не должно происходить. Я дёргаюсь, порываюсь выйти из укрытия, но меня останавливают.       — Ты ей не поможешь, — худой старик вылезает из завала с мокрыми от слёз глазами. — Нам никто не поможет.       — Таракан! — кричит мальчишка. — Я выиграл! Это таракан, а не тараканиха!       — Эй, я сейчас отрежу ему нахрен, и это будет девочка, — мальчишка, который подставлял женщине нож, держит одной рукой неродившийся плод. Ребенок не кричит, потому что срок его рождения не пришёл.       — Часики-часики-часики! — показывает на запястье безжалостный представитель поколения хуту. — Хочу золотые часы, которые ты снял с мёртвого депутата!       Я не учил такому детей в школе. В них кипит жестокость, мозг плавится от беспрерывной пропаганды.       Старик-тутси зарывается в камни. Сколько он там пролежит — неизвестно. Через какое время на него обрушится стена соседнего дома — неизвестно. Я оставляю на асфальте приёмник и, подавляя истерику, иду обратно по переулку, читая слова, говорящие, что Бомани Макуза должен умереть.       Неожиданно из-за угла на меня набрасывается мужчина. Да, это не парень-подросток, но и не мой одногодка. Он ослаблен и еле держится на ногах. У него нет губ, жёлтые зубы пахнут зубной пастой. Лицо побито. За тутси идёт шлейф крови по асфальту.       — Помоги… — говорят зубы.       — Вам… что Вам…       Я не знаю, что делать. Как ему помочь? Больница? Она далеко. Она уже не больница. Там не пациенты лежат в палатах, а трупы на полу.       — Сядьте, — придерживая, сажаю его на каменную поверхность.       — Нельзя… нельзя сидеть… — когда он опустился на асфальт, вздрогнул.       — Успокойтесь. Вы быстро дышите, из-за этого задыхаетесь, — тутси трясётся, словно в судороге, изо рта хлещет кровь.       — Он придёт сюда… — зубы не размыкаются, разговаривает язык, — он закончит начатое.       — Хуту? За Вами идёт хуту?       Под ним кровь — она вытекает откуда-то снизу. На нём нет штанов, потому зрелище передо мной запоминающееся.       Перекрёсток между домами пуст. Подростки, предпочитающие беременных женщин, далеко.       — Он… почувствует Вас… ему не понравится… Ваш запах…       — Кто? — я держу его за плечи. — Кому?       Лекарства. В голову ударяют таблетки и септики. Спирт заполняет кровеносные сосуды. Неприятно. От вони меня начинает тошнить.       — О-о, нашёлся! — над нами стоит невысокий человек с обнажённым накаченным торсом. По груди течёт пот. Мне на язык капает лекарство от кашля. — А ты миловидный, — он прислоняется плечом к стене и смотрит на меня с прищуром, — взрослый, смугленький.       Тутси под руками дрожит, его кровь пачкает мои серые брюки. Сидящий всячески стаскивает с плеч чужака в лице меня. Низкорослый хуту склоняется и стирает пальцем кровь с порезанного рта тутси.       — Люблю приторность. Люблю, когда он течёт. У тебя мерзкий запах, очкарик. Но ничего… — он расстёгивает ширинку на джинсах, — я помоюсь после тебя.       Он не Грегуар. Мой мозг отказывается подчиняться такому монстру. Не позволю хуту, пахнущему лекарствами, дотронуться до меня. Я резко поднимаюсь с корточек и бегу обратно в переулок. Закрыть глаза, когда буду переступать через труп неродившегося ребёнка.       — Очкарик, тебе не убежать от меня! — хуту гонится. У него нет в руках оружия, его оружие — крайняя плоть.       Я пробегаю мимо места, где совсем недавно прятался. Старик-тутси продолжает лежать под завалами.       — Эй, милашка! А ты шустренький!       Нас разделяет несколько метров. Он догонит меня и сделает то, что уже делал прежде: я буду истекать кровью, губы не смогут выговаривать слова.       — Эй! — третий голос.       Я продолжаю бежать, но оборачиваюсь: хуту с голым торсом стоит напротив развалин. А после падает от того, что летит в его голову. Я останавливаюсь, не добегая до трупов матери и ребёнка.       Мёртвый хуту лежит на асфальте с проломленным черепом.       — Бог с нами, — пыльный старик-тутси кивает и накрывается руинами.       Он бросил в него камень — он спас меня.       — Спасибо…       Тутси без губ лежит на боку. Мёртв. Глаза открыты. Кровь продолжает вытекать из него. Короткая доска с гвоздями торчит из анального отверстия. Я посадил его на асфальт. Идиот… В аду нет никаких кругов, там кривые линии, и все они пересекают друг друга.       — Прости, — я закрываю ему глаза и оставляю перекрёсток позади.       Подобное происходит каждый день. Такое наблюдается ежечасно. У всего этого нет конца, как и будущего. Позади несколько дней, впереди — неизвестность.       Мой небольшой рост и крупное телосложение служат камуфляжем. У меня нет оружия — я не убиваю. Левая линза в оправе треснула — раскололась, когда я убегал от полчища интерахамве. Ладони стёрты, подошвы ботинок пропускают песок. Я падаю, поднимаюсь и иду дальше. Куда? В будущее, которого нет. У меня нет денег, чтобы занять место в грузовике. Сколько билетов я не купил? Сколько раз избежал смерти?       Нет сил. Нет сил идти, думать о хорошем, отгонять призрак смерти, который преследует меня полмесяца. Сколько человек убито за две недели? Не знаю. Они — люди. Да, мы отличаемся, но разве это не везде так? Разве в каждой стране живут абсолютно одинаковые люди? Я засовываю палец в правую ноздрю: мой влезает. Почему же твой, Грегуар, не залез? Ты убиваешь, пока я иду по песчаной дороге.       Десять заповедей хуту.       Первая: предателем будет считаться каждый, кто женился на женщине-тутси, дружит с ней, берёт её в любовницы.       Вторая: дочери-хуту больше подходят на роль жены и матери.       Третья: женщины-хуту, будьте бдительны и взывайте к разуму ваших мужей и братьев.       Четвёртая: каждый хуту должен знать, что тутси нечестно ведут дела, поэтому предателем станет каждый, кто будет партнёром тутси.       Пятая: все должности могут быть доверены только хуту.       Шестая: в системе образования должны преобладать хуту.       Седьмая: вооружённые силы должны состоять только из хуту. Ни один военный не может жениться на тутси.       Восьмая: хуту не должны испытывать жалости к тутси.       Девятая: хуту, где бы они ни были, должны быть едины и солидарны, должны думать о судьбе своих братьев.       Десятая: идеология хуту должна распространяться на каждом уровне, каждым хуту. Хуту, который мешает этому, — предатель.       Как жить в мире полным хуту? Как жить, если ты — тутси? У меня нет приёмника. Интерахамве не могут существовать без радио. Их зомбируют, их ведут голоса из небольших аппаратов. Что движет тутси? Желание жить. Хорошо, что у меня никого нет. Хорошо, что в 49 лет я не имею ни жены, ни детей. Хорошо, что я сейчас иду один в сопровождении призрака смерти.       Мой запас трав закончился. Мой запах распространяется на сотни метров. Мне жарко и хочется пить. Смерть — вариант. Смерть — всегда вариант. Так было и будет.       Машина едет у меня со спины. Я отхожу к краю дороги, чтобы освободить путь.       — Бог с нами! — кричит радио в грузовике.       Иньензи уезжают на свободу. Меня не пригласили. Дойти до Королевства пешком? Да, смерть — это вариант. Следующая машина приближается со спины. Я слышу смех. Это интерахамве. Джип проезжает мимо меня и нагоняет грузовичок. Из открытой кабины высовываются двое хуту. Два небольших предмета летят в кузов грузовика. Как далеко они от меня? Километр, плюс-минус. Джип резко уходит в сторону. Грузовик взрывается. Радио больше не звучит. Я слышу смех хуту.       — Бог с вами, интерахамве, — говорю себе под нос.       Очередной путь закрыт. Хуту занимают позицию на выезде из Республики. Они никого не выпустят. Я останавливаюсь, делаю глубокий вдох и разворачиваюсь. Никому не позволю засунуть грязный палец в нос. Паспорт в заднем кармане брюк натирает. Там живёт тутси Бомани Макуза. Дырявые ботинки поднимают песок, пыль оседает на отросшую щетину. Мир в трещинах из-за расколотых очков. Как же хочется пить. Глоток свежего воздуха невозможен в жаркой Африке. В душной стране тонкий шлейф эвкалипта нереален.       Джип надвигается. Военная машина едет на меня. Республиканец за рулём. Хуту, от которого пахнет сосной. Грегуар… Он далеко, а аромат эвкалипта усиливается, становится плотным, как кора дерева. Ты сказал мне бежать, и я вновь убегаю от тебя. Куда? В руины. Далеко, но ты меня найдёшь. Ещё дальше? Как выбраться на свободу, если все пути закрыты?       Чтобы добраться до света, нужно оттолкнуться от земли.       Чтобы ступить в будущее, нужно упасть в прошлое.