Земля тысячи холмов

      Дьюб залез на каркас кузова. Стальные трубы жарят задницу молодого хуту. Гатваро курит, прислонившись к капоту, и изредка бьёт по стопам слабую зебру. Аэропорт. Ни один тутси не покинет Республику. А вот «белые» летят в Руанду, как мухи на говно.       — Не похож он на волонтёра или репортёра, — я киваю на высокого мужчину в сером костюме.       Небольшой чемодан на колёсиках. Водитель открывает багажник. Да, этот приезжий из «высшего общества».       — «Белый африканец», — говорит Гатваро, сплёвывая табак. — Он приехал в Руанду не помогать.       — «Белый африканец»? — переспрашиваю. Дьюб пересаживается на стальной трубе, чтобы лучше разглядеть человека, которого мы обсуждаем. — Почему?       — Он похож на нас — на африканцев. Смотри, какой здоровый!       Иностранец снимает пиджак, подставляя зною розовую рубашку. Грудак мощный у «африканца» — рубаха расстёгнута до пуза. Чёрные символы на левой мышце — татуировка. Высокий, судя по тому, что рядом стоящий водитель выглядит крошечным. Здоровый, крепкий. Не бизнесмен. Убийца. Ёжик чёрных волос не шевелится от неожиданного ветерка.       — Конголезец, — продолжает Гатваро, сплёвывая. — Как зовут — не знаю, но «Белый африканец» частенько ездит в Конго, в Киншасу.       — Зачем? — спрашиваю я.       — Джунгли. Они его манят.       — Откуда ты знаешь? — Дьюб стучит пяткой по плечу Гатваро.       — Я толчки драил в аэропорту. Частенько видел «Белого африканца». Он — француз, но знает все африканские диалекты, говорит быстро и уверенно.       — Ты толчки драил?! — Дьюб смеётся. Я, отвернувшись, улыбаюсь.       — Да, мать твою! — Гатваро стаскивает зебру с каркаса джипа. — Говно смывал и мочу в сральниках! — ударяет головой Дьюба по капоту. — А ты что делал? Прятался под платьем у мамки?! — слизывает кровь, вытекающую из широкой ноздри. — Больше нет твоей мамочки, зебра. Больше она тебя целует, — намазанный вазелином головорез отворачивает от меня Дьюба и кусает в верхнюю губу.       — В костюме в джунгли? — недоумеваю я.       «Белый африканец» достаёт из кармана пиджака пачку с зажигалкой. Два золотых кольца на пальцах блестят на солнце. Розовая рубашка пропитывается влагой. Начищенные чёрные ботинки покрываются налётом песка.       — Лефевр, тебе какое дело до него? — Гатваро держит голову Дьюба. Мальчишка плывёт от запаха гадюки. — Этот тип приехал поглядеть войну в Руанде, он не снабдит нас оружием. Для него всё это — шоу. Он любит шоу. «Белый африканец» — герой Франции, а героями становятся с помощью убийств. Африка-а-а-нец, — протягивает скрипучим голосом, — богатый и безжалостный.       Он смотрит в нашу сторону — на джип. Он смотрит на меня, а я — на то, как «Белый африканец» курит. Глаз не видно из-за солнцезащитных очков. В Африке жарко — а тебе нравится жара. Богатый. Имеет связи. Француз. Кровь и железо обводят ореолом высокого «Белого». Очень много крови, очень много железа. Добро пожаловать в Руанду, но тебе в Киншасу.       «Белый африканец» докуривает сигарету и садится в автомобиль. Военный джип проезжает мимо дорогой иномарки. Заприметив «своих», Гатваро хлопает Дьюба по заднице, подгоняя мальчишку в салон.       — Дело сделано, — докладывает Табо за рулём подъехавшей машины. — Два ящика гранат.       — Поехали.       По моему приказу Гатваро заводит джип. Отряд из шести человек отправляется на гонки за грузовиками иньензи.       Первым ко мне присоединился И́му. Мы встретились ночью 6-о апреля. Он истекал кровью в разрушенном доме. Его же рубашкой я перевязал то, что осталось у него от левой руки. Ему — 42 года.       Вторым ко мне присоединился Кобэ́. Это было 10-о апреля. Мы с Иму обнаружили бедного хуту на большой дороге. Он держал на руках мёртвую дочь — девочку сбил грузовик с тараканами. Ему — 37 лет.       Третьим в мой отряд попал Дьюб. Это произошло 12-о апреля. Мы практически спасли его из логова тутси. Обезображенного Дьюба Иму приводил в чувства, в то время как я рубил бошки иньензи, что издевались над маленькой зеброй. Напомню, ему — 17 лет.       Место четвёртого интерахамве занял Саéд. Полутораметровый хуту 18-о апреля бежал на стадион «Гатваро», но в давке получил травму головы и, к сожалению, не увидел побоища. Ему — 32 года.       Пятым стал Гатваро. Он просто шёл по улице с дубинкой в руке и курил. Дьюб решил его подобрать 25-о апреля, сказав: «Он — истинный хуту». Ему — 39 лет.       Несколько дней назад Саед умер: баловался с гранатой и подорвался. Его место занял Табо. Нет, он не бросил Мабуто и Лелети, брат выбрал меня и страну. Чтобы наши родные получили счастливое будущее, необходимо избавиться от всех тутси. Табо воюет ради жены и дочери. У нас с ним разные цели. «Лелети и Мабуто в безопасности, — так сказал брат, когда нашёл меня. — Твоя племянница умеет обращаться с мачете». Моя красавица Мабуто не станет убийцей — я не хочу этого.       Сегодня последний день июня — восемьдесят шестой день гражданской войны подходит к концу. Дьюб сводит меня с ума. Похоть Гатваро раздражает больше, чем вопли умирающих тутси. Я должен быть сильнее, умнее и свирепее. Как поддерживать статус лидера, когда семнадцатилетний мальчишка вечно спускает полностью штаны, чтобы помочиться? Гатваро заводится, когда видит, как я лишний раз засматриваюсь на его игрушку. Не нужен мне он! Не хочу я его! Мои инстинкты возбуждены. Ни одно снадобье не утолит жажду. От меня воняет, и Дьюбу нравится исходящий запах. Его штаны вечно мокрые, а головка моего члена болит.       — Очнись! Очнись! — бью себя руками по лицу. — Очнись, хуту!       Ночь окутала место привала. На траве возле машин валяется мой отряд. Гатваро с Дьюбом сплетаются языками. Кобэ пьян, выжрал две фляги настойки. Табо заснул, ему снятся Мабуто и Лелети. Иму страдает бессонницами — он до сих чувствует, как отрезают руку. Я оставил их, ушёл в джунгли под предлогом обмыться в ручье. Я ушёл от них, чтобы не наброситься и не разорвать на их глазах Дьюба. Жалость выиграла — не надо было подбирать маленькую зебру.       — Очнись! Очнись, Лефевр! — окунаю голову в воду и оставляю на пару секунд. Из-за нехватки воздуха член твердеет.       Чувствую руку на плечах — она попеременно касается то одного, то другого. А вот теперь меня тянут под живот. Вода заглушает голос. Некто пытается мне помочь, но помощь не требуется. Я резко сбрасываю со спины «спасителя» и вытаскиваю голову из ручья. Неизвестное тело скользит по траве и уходит под воду.       — Помоги… — пузыри искажают мужской голос, — помоги… я не выберусь…       Цепляясь за рубашку, я вытаскиваю на сушу человека. Одна рука. Хуту захлёбывается и бьёт по траве ногами.       — Я думал… — кашляет Иму, — думал… ты хочешь утопиться…       — Дурачок, — переворачиваю его на бок, чтобы вода выливалась изо рта, — я мылся. Нам ещё рано умирать.       — А вот я уже готов, — с горестью произносит Иму, — но из-за страха попросил тебя помочь мне. Боюсь я воду, Грегуар.       — Но не испугался вытащить меня из ручья. Храбрый хуту.       — Жалкий хуту, — Иму хватается единственной рукой за мою грудь. — Отрежь мне голову и брось в ручей. Я погибну храбрым воином, никому не скажу, что меня убил «свой человек».       Он боится. Иму никогда не сможет доверять людям. Его руку отрезали по частям: сначала содрали кожу, потом оголили кости, а после начали рубить. Он умолял меня убить его ещё 6-о апреля, но я пообещал, что мы победим.       — Ты храбрый, Иму. Мы тебя подлатаем.       Однорукий ложится на спину и запрокидывает голову. Чёрная кожа едва различима в темноте. Острый кадык выталкивает остатки воды.       — Все заснули? — спрашиваю я.       — Дьюб стонет, а член Гатваро меня пугает: он похож на биту с гвоздями.       Мы смеёмся: Иму из-за непонимания строения полового органа, а я — из-за схожести с Гатваро.       — Нельзя такое вытворять здесь, Грегуар, — обречённо произносит Иму.       — Почему?       — Это земля тва.       — Ты уверен?       — Ты найдёшь их, если пройдёшь джунгли. Я знаю эту местность.       Я вижу нечёткие очертания деревьев и слышу журчание ручья. Лёгкий ветер поднимает волосы на ногах. Практически тишина. Иму еле дышит. Я слышу голос: «Грегуар, сходим к тва?» Это говорит Бомани. Он говорит это тридцать четыре года назад таким тонким и нежным голосом, умоляющим. Что я ему сказал? «Я ещё маленький». Что ещё? «Не хочу лазать по джунглям в поисках голых баб и мужиков». Грегуар Лефевр тридцать четыре года назад был маленьким.       Листочки проплывают. Понятия не имею, что это за растение. Это не Машьюз, поэтому крохотная лилия не покажет себя. «Грегуар, сходим к тва?» — Бомани повторяет вопрос. Я увижу голых женщин и мужчин, но не тебя, Макуза.       — Грегуар, почему ничем не пахнет? — спрашивает Иму. — Почему я ничего не чувствую?       — Потому что у тебя в носу вода. Высморкайся, — я хватаюсь за большой нос Иму, и тот сморкается мне в руку.       — Фу! Э-э-э! — ладонь в соплях. — Я имел в виду отсмаркнуть воду, а не сопливые вожжи! — вытираю руку о мокрую рубашку.       — Прости-прости! — Иму кашляет. — Но теперь я могу дышать носом.       Когда Иму смог дышать носом, я почувствовал запах водяной лилии. Вот она — прям здесь. Крадётся. Обходит с разных сторон.       — Макуза? — спрашиваю вслух.       — А? — не понимает Иму и поднимает голову.       Он трогает меня: касается то щеки, то лысой макушки. Подходит сзади и кладёт руки на плечи. Я ощущаю его — он передо мной. Запах настолько сильный, что превращается в человека.       — Макуза?…       — Тут нет никого, Грегуар, — Иму настораживается. — Кого ты видишь?       Никого. Это обман. В джунглях только мы с Иму, но запах Бомани… настолько плотный и яркий! Я отскакиваю от лежащего и утыкаюсь носом в траву.       — Где ты? — вожу огромными ноздрями по растительности. — Где ты, скажи!       Фыркающие звуки не пугают Иму. Он приподнимается на локтях и внимательно смотрит на хуту, превращающегося в животное.       — Грегуар, что за палка у тебя между ног?       Он здесь — он водит меня кругами. Не играй со мной, Макуза.       — Покажи-покажи, где ты… не убегай в этот раз…       Запах перестаёт играть со мной и зовёт на другую сторону ручья. Туда?… Я встаю сгорбившись и принюхиваюсь.       — Что ты учуял? — волнуется Иму и смотрит налево — на глухие джунгли. — Там тутси?       Там Бомани… и он уходит! Запах отдаляется! Я собираю с травы свою одежду: рубашку с брюками; и перепрыгиваю через ручей.       — Стой! Куда ты, Грегуар?       Я оборачиваюсь на Иму:       — Не говори никому, прошу.       — Найди то, что ищешь.       «Грегуар, сходим к тва?» — спрашивает Бомани, пока я на ходу надеваю брюки с рубашкой. Вперёд, и не оборачиваться. Через джунгли, через могучие деревья. Не знаю, сколько бежать, не понимаю, куда приду в конечном итоге.       — Я вырос, Макуза! Я стал… взрослым, — бег сбивает дыхание. — Я иду с тобой к… тва. Давай изучать историю! Давай слушать байки и страшилки древнего племени! Давай… не бояться вместе…       Пройдя сквозь джунгли, я оставляю прошлое позади. Передо мной небольшое поселение: домики из тростника и глины. Такие низенькие… в них нельзя ходить в полный рост. Горят костры, несколько пигмеев сидит вокруг них. Полуголые мужчины и женщины: чёрная кожа и преувеличенные черты лица. Мои предки, предки Бомани. Вот она — настоящая Руанда.       Я делаю несколько шагов босыми стопами к племени. Высокого человека легко заметить. Белую ткань в темноте легко разглядеть. Пятеро поднимаются. Очень низкий рост — они мне по грудь. Это мужчины, пускай их гениталии скрывают ткани. Они нацеливают на меня копья, а мой мачете остался в джипе.       Я поднимаю руки — я не чужой. Запах водяной лилии лежит покрывалом на песке.       — Бомани Макуза, — единственное, что могу сказать.       Из глиняного домика выходит человек. Его кожа отличается от пигмейской. Его рост значительно выше, чем у наших предков. Цветная накидка скрывает правую часть туловища. Ткань спадает на пояс, окольцовывает талию и юбкой уходит вниз. У него по ногам течёт влага — тонкие струи по внутренним сторонам бёдер стекают каплями на остывший песок. Если Дьюб пахнет мокрой собакой, то Бомани — землёй после дождя. Он перестал носить очки, неравномерная щетина на лице не скрывает дырочки на щеках. У него тонкий нос и пронзительные янтарные глаза. Самый красивый тва из всех тва. Самый потрясающий и невероятный. Мой очкарик, убегающий от меня, высоко поднимая ноги. Я навсегда запомнил твою отдаляющуюся спину, но лицо мечтал увидеть вот уже восемьдесят шесть дней. Мы никогда не расставались настолько долго. Помнишь, Бомани, как мы пили пиво по вечерам и лежали на траве под звёздным небом? Помнишь, как я сломал твои первые очки? Помнишь, как ты неумело брил мне голову? Ты помнишь, потому что я помню.       — Зачем ты пришёл? — голос Бомани не изменился. Любимый тембр, нет, он не забытый, окончательно сносит мне башню.       Ты читал дурацкие книжки вслух. Я не вслушивался в слова, не искал в них смысл. Я слушал тебя. Не понимал твоего увлечения, вечно смеялся над бессмысленным занятием, но всегда слушал тебя с удовольствием. Ты делал за меня уроки, Бомани, а я подсматривал, как ты выводишь буквы своим красивым почерком в моей тетрадке.       — Я искал крохотную водяную лилию и нашёл её.

***

      Я поднимаю руку, пятеро тва опускаются на песок вокруг костра.       — За мной, — говорю Грегуару.       Мой глиняный домик не предназначен для двухметрового хуту. Грегуар пригибается и осторожно заходит внутрь, но сесть на покрывало без разрешения не смеет. Здесь нет окошек, пола и черепицы на крыше. Свет исходит от зажжённых в мисках веток. Я сажусь на покрывало, плотно прижимая ноги к себе под накидкой, Грегуар замечает кровь и испачканный материал. Тва грязные, но эта грязь — священная.       — Где твои очки? — Грегуар опускается на колени по правую от меня руку.       — Разбил, когда бежал. Книги тва не читают, поэтому очки мне не нужны. Мелкий шрифт не найдёшь на теле незваного гостя, — одна ветка догорела, я ударяю по ней палкой, и вспыхивают угли. — Зачем ты пришёл, Грегуар?       — Сколько ты здесь находишься? — он выглядит, как мальчишка, который боится сказать лишнее слово, потому что в любой момент может оказаться выгнанным. На этой земле хуту не правят, здесь всё решают тва.       — Зачем ты пришёл, Грегуар? — громче повторяю вопрос.       Тва разговаривают на языке хуту — все разговаривают на языке хуту. В племени нет сплетен — никто ни за кем не подслушивает. У каждого своя жизнь — общая.       — Я должен был увидеть тебя… — отвечает Грегуар с придыханием. Он смотрит на моё лицо, не вниз. Его манит запах — вижу это по оттопыренным штанам в области паха. Не понимаю, что его сдерживает. Если у меня гудят виски, что тревожит Грегуара?       — Ты сказал мне бежать, — стучу острым концом палки по песку, — и я бежал. Ты хотел, чтобы я спрятался — и я спрятался. Но ты нашёл меня. Для чего, Грегуар? — пристально смотрю на того, кто долгие годы считался моим лучшим другом, нет, больше, чем другом в глубине души. — Ты пришёл убить меня, — морщины появляются на гладком лице Грегуара. — Знаю, ты способен задушить голыми руками. В этом смысл: Грегуар Лефевр должен убить Бомани Макуза.       — Какую чушь ты несёшь! — он бьёт кулаком по песку. — Умник-тутси? Да ты — дурак! Дурак, Бомани! Я мог придушить тебя 6-о апреля, но не сделал этого!       — Благословенный хуту… Да здравствует благословенный… — я не успеваю договорить, как мне в грудь летит песок.       — Я спас тебя, придурок! Ты вообще понимаешь, что происходит в Республике?! Знаешь, сколько людей помирает каждый день?!       — Людей? — я удивлённо смотрю на Грегуара. — Ты называешь иньензи «людьми»?       Грегуар хватает меня за ткань на груди: так свирепо, как безнадёжно вырываться. Он осмелел, поэтому покажет сейчас истинный характер в моём доме. Один удар палкой по спине, но этот удар не сломает позвоночник Грегуару, позвонки сломают палку.       — Мне срать на них! Я понятия не имею, сколько тутси прикончил. Я ходил по Республике и молился не увидеть твою очкастую рожу, Макуза. Я облапал каждого мёртвого таракана, чтобы убедиться, что тебя не прикончили! Я залезал в каждый угол разрушенного города, а ты сидишь тут с голой жопой в обнимку с грязными тва! — Грегуар сильно толкает меня, из-за чего я случайно опрокидываю локтем миску с тлеющей веткой. Несколькими движениями Грегуар собирает угольки в ёмкость и скрывает следы агрессии на песке.       — На моих глазах взорвался грузовик с тутси: интерахамве забросали его гранатами. На моих глазах хуту вложил гранату в руки тутси и вытащил чеку. Грегуар, я видел, как мачете засовывают по рукоятку мужчине в анальное отверстие. Ты понимаешь, что это ещё цветочки? Ты понятия не имеешь, что отпечаталось в моих очках. Заприметив меня в городе, что бы ты сделал со мной? Ты орудуешь не один, — качаю опущенной головой, — отступить от принципов — не твой вариант. Выбрать друга-предателя? Никогда. Десять заповедей хуту, — бью себя в грудь, — хуту должен следовать заповедям. Ты — хуту, и ходить тебе плечом к плечу с хуту.       — Ду-рак, — шипит сквозь белые зубы Грегуар. — И чему ты учил детей-хуту в школе? Этой же хрени учишь безмозглых тва?       — Говоря о тва, ты говоришь и обо мне, Грегуар. Теперь я — тва.       — Ха-ха! Скажи это своему паспорту и носу! — длинный указательный палец нацелен на меня.       — Я сжёг паспорт с одеждой на пятнадцатый день войны.       — Пятнадцатый?… — Грегуар отсаживается, ненарочно задевая стопой мою испачканную кровью голень. — Ты у тва больше двух месяцев?       — Пока ты два месяца убиваешь мой народ, я прикидываюсь твоим предком.       Удар в левую скулу. Невероятно быстрый. У меня тут же всё плывёт перед глазами. Чёрная масса набрасывается сверху, прижимает стокилограммовым весом к песку. Грегуар сидит на мне и лупит по лицу.       — Скотина кофейно-жопая! Я раздирал свою задницу, чтобы ни один хуту не разодрал твою! Я избегал границ, чтобы твои ножки убежали из моей Республики! — Грегуар так орёт, что слюни текут изо рта. Они капают мне на лицо, но не ядом, а слизью эвкалипта, смешанной с сосновой смолой. — А ты всё это время курил траву и кайфовал в трансе! Мацал голых баб за сиськи! Я бросил Лелети и Мабуто, чтобы найти тупоголового Макуза! — пощёчины становятся сильнее, слюни Грегуара соединяются с моей кровью из рассечённых губ. — Тупой! — руки обхватывают шею, мне нечем дышать. Выпирающий пах Грегуара давит на мой живот, ткань подо мной намокает от сокращений мышц. — Ты тупой, Макуза!       — Ты выбрал… соседа, а не… семью. Ты — дурак, Лефевр. Если бы ты… хотел… — Грегуар почти ломает мне кадык, — то увидел бы… меня. Ты… мог увидеть… меня. А я убежал… в очередной раз… Таракан Макуза… убежал от… джипа Лефевра…       Грегуар убирает руки с шеи и застывает со слюной, свисающей с нижней губы:       — Когда? — его голос дрожит сильнее моего.       — На пятнадцатый день… — кашель не даёт говорить, кадык разрывает переднюю сторону шеи. — Я почувствовал тебя… и убежал. Это было на границе. Ты сказал мне бежать, Грегуар, и я побежал. Королевство Бурунди не имеет смысла, если мой король — республиканец. Но если бы мы встретились тогда, то не встретились бы сейчас.       И в этот момент Грегуар меня целует. Лысый африканец склоняется и впивается поцелуем. Он гладко выбритый, я щетинистый. Язык настойчиво требует ответной реакции. Безотказно — в нашем случае. Грегуар держит меня за заднюю сторону шеи, чуть задирая голову большими пальцами, заставляя губы вытянуться. Я провожу ладонями от предплечий до бицепсов, останавливаюсь на широкой спине. Поцелуй без привкуса крови — самая желанная близость и неизвестное снадобье, которое ни один шаман не повторит: попросту не найдёт таких сильнодействующих трав в Африке.       Грегуар прерывает поцелуй и проводит пальцем по скулам — гематомам, по щекам — углублениям и морщинам, по верхней губе — изогнутой форме.       — У тебя правая бровь выше левой, — тихо говорит Грегуар, улыбаясь. Когда он улыбается, у него на лице рисуется треугольник вокруг рта. Некоторые люди красиво стареют. — Наверное, с таким огромными ушами ты никогда не оглохнешь, — он закрывает глаза и смеётся. Я обвожу внутренние стороны его рук и спускаюсь на рёбра. — У тебя седая щетина, Бомани.       — Мне почти 50, чего ты хочешь? Будь у тебя волосы на голове или на лице, они бы тоже были седыми.       — Ты мне больше нравился без щетины, — палец накрывает мои губы, — и с очень короткими волосами, словно тебе на башку надели миску и оболванили под неё.       — Твой мачете далеко? Можешь подстричь меня и побрить заодно, — я подставляю локти под спину, но не даю Грегуара далеко отдалиться, потому что целую.       — Есть одна уникальная и потрясающая вещь, Бомани. Это твой нос, — от бровей до переносицы указательный палец Грегуара рисует непрерывную линию, слегка надавливая на спинку носа, подпрыгивая на кончике, резко опускается на перегородку, — длинный и тонкий нос. Самый красивый нос у Бомани Макуза.       — Я не смогу вечно убегать от тебя, а ты не выдержишь нескончаемой погони за мной. Мы не сможем до смерти скрываться под шкурами хищника и добычи. Это должно прекратиться, — я убираю его руки от своего лица и кладу широкую ладонь на губы, — иначе мы оба погибнем в Республике.       — Пускай эта ночь длится вечно.       Грегуар снимает рубашку через голову, не расстёгивая пуговиц. Пах выпирает. Мои поглаживания ладонью не успокаивают его. Хуту надо мной гладкий и поджарый — я чувствую множество мышц и надутых вен под кожей. Линии на ладонях нагреваются от пульсации крови. Грегуару не пойдёт светлый окрас, только чёрный, практически угольный. Да, он — хуту, а я… Длинные пальцы снимают накидку с левого плеча, оголяя торс жалкого таракана.       — Ты похудел, — говорит голос Грегуара, опираясь на чувства, которые испытывают его руки, проводя по животу.       — Я много бегал, стёр ботинки и ноги в кровь.       Грегуар пересаживается с меня и скидывает с тела накидку:       — Сейчас из тебя течёт другая кровь.       Не говоря о том, как разбухли мышцы. Не говоря о том, как участилось дыхание, глядя на то, как Грегуар снимает с себя штаны.       — А где твои трусы? — спрашиваю я.       — Давай без трусов? Без них же лучше.       — У нас могут возникнуть проблемы, — перемещаю руку с бедра на возбуждённый член. От такого действительно возможны проблемы.       — Я не славился аккуратностью и нежностью. В порыве страсти мне было безразлично, кем овладеть, но сейчас, Бомани, — Грегуар хватает меня за поясницу и перекладывает на покрывало, — я не допущу, чтобы тебе было больно.       — Я доверяю тебе, — киваю в подтверждение.       — А ты? Как ты справлялся с голодом тела, а не живота?       — Запирался в доме и ел травы. Старался не смотреть на тебя и не касаться себя. А в другие периоды… в общем, — мне стыдно под Грегуаром, — да, я утолял голод с помощью других средств и людей. Это, как еда: поел, насытился и забыл. Я забывал всё, но тебя не хочу забывать.       — Я всегда говорил тебе, Бомани, что ты очень много ешь! — он щиплет меня за бок, но это приятное чувство.       — Грегуар, я… я мог умереть от изнасилования.       — Тебя изнасиловали? — он проводит рукой от груди до живота и останавливается над лобком.       — Нет. Безумца убили. Хуту успел лишь расстегнуть ширинку на джинсах.       — Жаль, похотливого убили другие люди. Я бы отрубил ему то, чем он хотел тебе изнасиловать, ещё бы помочился на его дыру между ног.       Я вспомнил старика-тутси, что лежит под завалами города. Наверное, он уже мёртв. Ты с Богом, брат.       Грегуар сверху. Я не могу налюбоваться им. Он тоже похудел — война меняет всех. Мне немного стыдно, ведь воину-хуту следует соответствовать. Неловкость пропадает, её место занимают поцелуи на моём теле. Его варварство не возбуждает затухшее первородство. Я не завидую мужской силе Грегуара, наверное, это тяжело: порой сдерживать, а после контролировать свою сексуальность.       — Больно? — спрашивает Грегуар, входя на несколько сантиметров.       — Было б больно — я бы закричал или вцепился в твои бицепсы. По-моему, места достаточно под твою… — опускаю глаза и вижу основание члена, — ну ты понял.       — Я не смогу быстро, хочу долго. Прости, я не остановлюсь.       — У меня второй день, а мы без защиты. Осознаёшь последствия?       — В данный момент осознаю то, что ты прекрасен, Бомани.       И он не останавливается, а я ему не позволяю. Огонь в доме потухает, но между нами нарастает. Голоса на улице стихли, глиняную постройку наполняют приглушённые стоны. Мне нравится. Грегуар горячий, пот рисует привлекательные контуры на мускулистом теле. Никакой войны нет по ту сторону джунглей. Когда Грегуар перестаёт выходить из меня, время останавливается. Он не отдаляется, а я ему не даю, удерживая ногами на пояснице.       — Твои колючки на лице меня колют, — его губы переходят на разные стороны шеи, опускаясь вплоть до ключиц, — но твой запах гипнотический.       Разве может высокий африканец пахнуть эвкалиптом и сосной? Разве может убийца быть таким чувственным и ласковым? Сейчас нет войны. Грегуар не хуту, а я не тутси. Мы — люди. Да, немного своеобразные, но люди. Ему нравится мой нос, а мне — его угольная кожа.       Влюблённые не умирают. Любовь живёт до той поры, пока запах одного смешивается с другим. Я всегда буду носить на себе аромат эвкалипта. И даже когда смерть настигнет меня, не смей, Грегуар, идти к источнику Машьюз — водяная лилия не погибла, она спряталась под влажной землёй.