Земля тысячи холмов

      Утром меня будят голоса. Нет, это не Бомани, а тва на улице. Племя проснулось, но я бы не отказался ещё поспать. Рядом со мной никто не лежит. Странно, Бомани был слева, когда мы засыпали. Его утро начинается, как у тва?       Хорошо-то как на душе! Как же замечательно внизу живота! Я нарушил заповедь: завёл себе любовницу-тутси. Плевать! Меня расстреляют за это? Не дождётесь! Я покажу смерти средний палец, а указательный засуну… Бомани в… Размечтался, Лефевр! Секс с единственной любовью в жизни наполнил теплотой твоё чёрное сердце.       Я приподнимаюсь и понимаю, что в домике нет второго человека, точнее, нет хозяина постройки. Надеюсь, ты готовишь мне завтрак, Макуза! Очень вкусный и жирный завтрак! Грязная накидка Бомани и пропитанное кровью со спермой покрывало. А где моя одежда?… Нет, я не против, чтобы ты источал запах хуту, но твоя водяная лиличка сведёт меня с ума, если я наброшу на себя накидку!       «Спаси семью, а не меня» — написано на песке.       Чёрт, Макуза!       Я опоясываюсь кровавой накидкой и выбегаю на улицу, на выходе ударяясь спиной о перекладину. Пигмеи готовят завтрак и занимаются прочими насущными делами: кормят детей оттянутыми сиськами, приносят откуда-то воду в кувшинах. Я тут почти, как свой: чёрный, голый, но зато с закрытым членом.       — Бомани Макуза? — спрашиваю тва, собравшихся у потухшего костра.       Ноль реакции. Все только на меня пялятся и лыбятся. Ну да, я довольно привлекательный мужчина, но этого мужчину не привлекают дети, присосавшиеся к женским соскам! Да и женщины с огромными сосками его тоже не привлекают!       — Бомани Макуза! — повторяю.       Они мне не ответят — не помогут. Я нюхаю конец накидки. Где ты, очкарик? Моё поведение никого не удивляет. Казалось бы: высокий африканец, нюхающий кровавую одежду. Да вы каждый день такое вытворяете, пигмеи! Запах Бомани на ткани, на мне. Он никуда не ведёт!       — Куда делся Макуза?! — хватаю первого попавшегося тва. Откуда ни возьмись в меня летит камень — уворачиваюсь. — Куда вы дели Макуза?! — дети отстают от сисек, их рты теперь издают крики. Я пугаю окружающих, но одиночество пугает меня больше.       Успокойся, Грегуар. Тебе не справиться с племенем. Хочешь сдохнуть или найти Бомани? Я отпускаю тва и, нюхая одежду, отхожу в сторону. Хватит бегать от меня! Чего ты в этот раз-то убежал?! Дурачок… дурачок-тутси! Накидка подметает песок — ткань больше пачкается, но запах не выветривается. Невозможно избавиться от того, что у тебя на теле. У Бомани третий день крови, его феромоны поднимают мой член невидимой рукой. Куда? Я метаюсь от домика к домику, но ничего подобного с водяной лилией не нахожу. Куда убежал, очкарик?!       Моя одежда. В заднем кармане паспорт на имя Грегуара Лефевра. Имя не важно, важно племя. Ты же не… Бомани, нет!… Мы не похожи! Мы с тобой не похожи! Сколько до ближайшей границы? Сколько километров?!       Я бросаю накидку и, не прикрывшись, бегу в джунгли. Перепрыгивая через низкорослых тва, конечно же, засвечиваю узловатый член! Никого ничего не удивляет. Кровь с паха и ног смоет вода в ручье. Машина! Мне необходима машина! На своих двоих я не догоню Макуза. «Спаси семью, Грегуар», — говорит Бомани в голове. Да чтоб тебя! Ты убежал, так ещё смеешь болтать под черепной коробкой! Чего ты вчера не разговаривал со мной, а стонал и целовал меня?!       Вымывшись в ручье, я голый бегу к месту привала. Весь отряд спит! Вот так придёт тутси и кокнет всех махом!       — Подъём, интерахамве!       На мой голос поднимается только Иму. Да-да! Вот так моя «палка» выглядит в спокойном состоянии!       — Грегуар? — однорукий пятится в страхе — привычная реакция.       — Подъём, я сказал!       Гатваро вынимает член из Дьюба, из задницы паренька выливается сперма. Сукины отродья! Зебра раскрывает рот при виде обнажённого меня и не очень поспешно натягивает джинсы с трусами.       — Лефевр во всей красе! — тянется Гатваро. — Ходил баб портить?       — Да, — подыгрываю ему, — всадил нескольким тва. Уж больно сиськи и жопы у них отменные.       — Ну да, ну да, — скалится Гатваро и лезет в джип за банкой вазелина.       Табо первым делом после сна затягивается сигареткой. Кобэ вываливает из машины запасы еды. Взять тачку и свалить нахрен отсюда?       Она появляется… внезапно проносится у меня под ногами. Запах едва ощутимый, но я чувствую. Хватая Иму за руку, отвожу его в сторонку. Он никак не может перестать глядеть на мой член!       — Ближайшая граница где? Ты вчера сказал, что знаешь эти места.       — Грегуар, — Иму шепчет, — это же всем известные места. Мы выросли в Республике…       — Я не ходил к сраным тва!       На мой крик Дьюб оборачивается, сдвигая струю мочи. У Кобэ из банки вываливается какая-то хрень, а Гатваро вазелином мажет руки.       — Километров пять, — отвечает Иму, — вон туда, — показывает на восток. — Эта граница охраняется двумя чудаками с автоматами, они расстреливают всех, кто подходит к ним.       Водяная лилия уплывает от меня в то направление.       — Заводите джипы! Гатваро! Кобэ!       — Эй, ну может, хотя бы поедим? — возникает Кобэ. — И почему я за рулём? — он чешет щетину и убирает крошки с полоски усиков под носом. — Водитель второго джипа у нас Табо.       Я спасу свою семью, Бомани.       — Потому что ты с Иму везёшь Табо в больницу!       — Что?… — пепел падает с сигареты брата.       Одним ударом в лицо я отправляю Табо в лёгкий нокаут. Он не в отключке, но уже не понимает, что происходит.       — Какого хрена происходит? — Дьюб нарывается меня остановить.       — Зебра, не лезь, — Гатваро заводит джип. — У тебя и так задница течёт после ночи.       — Что ты делаешь? — Табо хлюпает кровью в носу. — Грегуар…       Я встаю ногой ему на предплечье и резко прокручиваю. Брат орёт, прогоняя криком сотрясение из мозга. Он намного ниже меня и плотнее, но одежду у других я не желаю брать. Брюки Кобэ стиснут пах, рубашка Гатваро, пропитанная вазелином и Дьюбом, отключит человечность, а Иму я просто не хочу трогать. Поэтому кое-как снимаю камуфлированные штаны и куртку с Табо.       — Кобэ и Иму везут Табо в больницу. Младший Лефевр сломал руку, ему нужна помощь. Выполнять! — я склоняюсь над братом. — Трусы и ботинки оставь себе.       Обнажённого Табо поднимают с травы и кладут в джип. Иму кивает мне — мой брат в его единственной руке. Кобэ проводит ладонью по короткому ёжику на голове и резко трогается с места.       Гатваро в другой машине ломает педаль сцепления, Дьюб залезает на стальной каркас. Запах Бомани отдаляется. Нет времени! Босые стопы, распахнутая куртка на голом теле и штаны, чуть прикрывающие лодыжки. Я не тва, я — хуту, но я не головорез.       — К восточной границе, — говорю водителю и из-под сиденья достаю мачете. — Гатваро, выжми из тачки всё.       Я спасу свою семью, Бомани.

***

      Брюки подвёрнуты до середины голени. Рукава рубашки завёрнуты до локтей. Какой ты огромный, Грегуар! Бежать босиком по песку — отвратительная идея! Пятки стёрты, некоторые ногти пробиты камешками, мелкие частички застревают в гнойных мозолях. Свобода стоит таких жертв? Да. Грегуар — моё прошлое. А моё будущее со мной. У всего есть последствия, и мы знали, на что идём. Твоя жизнь — война, моя — бегство, но мы не одни в мире, Грегуар.       Под палящим солнцем, прислонившись к капоту, скучают двое вооружённых хуту. Таракан бежит от короля. Король едет. Звук джипа я не слышу, но пот на шее щиплет. Особый «одеколон» будет преследовать меня до конца жизни.       — Далеко собрался? — спрашивает хуту с золотыми зубами.       — И вам доброе утро, братья-интерахамве, — мои начитанность и интеллигентность сыграют против меня. — Очень хочется в Королевство Бурунди.       — Чем тебе Республика плоха? — спрашивает хуту с облезлой кожей на руках.       — Один таракан сбежал от меня. Отнял всё и сбежал. Я почти догнал его, — опускаю голову и показываю на стёртые стопы, — но он оказался быстрее.       — И ты собрался пешком искать его по всей Бурунди? — вооружённый хуту с золотыми зубами подходит ближе.       — Это дело принципа, понимаете? Может, я не быстрый, зато выносливый хуту. На коленках буду ползти, чтобы прикончить вонючего иньензи.       Главное — говорить уверенно. Этому меня научила и учёба, и работа в школе.       — И чем же ты собрался его убивать? — убийца с повреждёнными руками делает шаг ко мне. Путь на свободу в буквальном смысле за спинами двух хуту.       — Мой брат-хуту научил меня убивать тутси голыми руками.       — Документики у тебя имеются, брат-хуту? — золотые зубы воняют гнилью.       — Уважающий себя хуту всегда носит с собой паспорт, — я достаю из заднего кармана тонкую книжку и протягиваю, — чтобы тыкать им перед носом тутси.       — Так-так, — правый от меня хуту рассматривает разворот, — Грегуар Лефевр. Что-то ты не похож на себя, — показывает паспорт своему другу.       — Давно фотографировался. Много лет прошло, — объясняю я.       — Ага, и бородой обзавёлся, и шевелюрой на башке, — подначивает тот, кто перекладывает в изуродованных руках автомат.       — Война всех меняет. Нет времени бриться на войне.       Он всё ближе и ближе. Машина разгоняется. Тонкий отголосок эвкалипта ютится между резким запахом и вонью собаки. Что ты делаешь? Если ты сейчас появишься на границе, это же будет сюр!       — А кожа у тебя посветлела от солнца? — смеются золотые зубы.       — Это вам солнце припекает на бошки, раз вы не способны разглядеть фотографию на паспорте и человека перед собой.       — Чё сказал? — дуло автомата надавливает на кадык. А страшными пальцами ты сможешь нажать на курок? — У тебя такой миленький носик, такой маленький и аккуратный, — второй хуту тянет ко мне палец.       — Пройдёшь проверку — пропустим, — говорит хуту с золотыми зубами.       — Если ты этими пальцами не подтирал себе задницу.       Затвор автомата. Машина останавливается у меня за спиной. Я не могу повернуться, но знаю, что он приехал.       — Вот ты где! — радостный голос Грегуара. — А мы тебя по всей Республике ищем! — звук ближе, Лефевр подходит. — Эй, беззубый, тяпки свои убери от него. А ты, рукоблуд, пушку отставил.       Это по-другому. Это не так, как с тем хуту на перекрёстке. Мой хуту не посмеет, чтобы мне помогли и одновременно убили. Мой мужчина не всадит мне в задницу доску с гвоздями. Какого хорошего я о тебе мнения! Такого хорошего, что кровь по ляжкам начинает ускоренно течь!       Пограничники выполняют приказы Грегуара. С неохотой, конечно, но все боятся высокого африканца.       — Лефевр, и зачем мы сюда приехали? — посторонний голос. Не знаю его, но от хуту пахнет чем-то приторно-жирным. — Нахрен нам этот додик?       — Мой отряд потерял бойца, — Грегуар подходит слева и закидывает мне на правое плечо руку. — Одного потеряли, другого нашли.       Я замечаю камуфлированную форму на Грегуаре, но больше всего меня настораживает мачете на поясе.       — Тебя назвали Лефевром? — спрашивают золотые зубы. — А имечко у тебя какое, хуту?       Хуту. В душе я смеюсь, но мои губы не поднимаются в улыбке. У Грегуара на лице написано, что он — хуту.       — А тебе не всё равно? Мы — интерахамве, и он, — Грегуар стучит меня по груди, — мой человек.       — Твой человек — вор? — пограничник показывает паспорт. — Почему у этого тутси твой паспорт?       — Тутси? — Грегуар забирает свои документы и демонстративно рассматривает разворот. — Тут написано Грегуар Лефевр — хуту. Тут изображён Грегуар Лефевр хуту. Ребят, вам солнце печёт, или вы и без солнца идиоты?       Затвор второго автомата. Два пограничника целятся в нас.       — Лефевр, ты спятил?! — спрашивает тот, от кого воняет жирным кремом. — Сначала Табо калечишь, а теперь за этого додика вступаешься. Тебя отравили тва? На кой чёрт нам кудрявый тутси? Оставь парням — пускай развлекаются. Я не собираюсь из-за твоей дурости помирать от хуту! Я не для этого убивал тараканов на стадионе!       — Он — тутси? — вопрос задаёт ещё один неизвестный. От него очень сильно пахнет спермой. Мокрая собака умеет разговаривать? — Грегуар, оставим его себе! — почти умоляет. — Я хочу порезать его щёчки!       — Либо вы втроём уезжаете, — говорит хуту, у которого трясётся автомат в сухих руках, — либо сейчас появятся четыре трупа. Три хуту умрут ради одного тутси?       — Одну минутку, хорошо?       Грегуар разворачивает меня к себе. Да, на нём камуфлированные штаны и распахнутая куртка. Струи пота текут по голому телу от шеи до пояса. Он босой, но его стопы не изранены, как мои. За спиной у Грегуара два хуту из его отряда: справа молодой мальчишка с изрезанными щеками и светло-карими глазами, слева высокий африканец с поднятыми вверх волосами. За спиной у меня два пограничника с автоматами.       — Эй, что это? — Грегуар показывает открытый паспорт. — Какое слово тут написано, Бомани? — он наклонён, чтобы быть одинакового роста со мной. Он улыбается, чтобы, кроме его улыбки, я ничего не видел. — Такое дурацкое слово, да, Бомани? Оно ничего, — две стороны отделяются, накладываются друг на друга и снова рвутся, а затем снова и снова: накладываются и рвутся, — не значит, — мелкие кусочки бумаги у меня перед глазами падают на песок. — Где твой паспорт, Бомани? Нигде, так же, как и мой. Зачем нужна эта ерунда, если я и так знаю, кто ты, а ты знаешь, кто я?       — Что за цирк ты тут устраиваешь, Лефевр?! — у хуту с пышной причёской очень сильно двигаются скулы, когда он говорит.       — Посмотри на меня, — Грегуар приковывает мой взгляд к себе. — Я тут, Бомани. Никто тебя не тронет, я обещал тебе. А теперь, — он прислоняется своим лбом к моему, — засунь мне в нос палец.       — Дьюб, поехали, — говорит взрослый хуту молодому. — Я не желаю быть частью этого бреда.       Но паренёк с глубокими шрамами на щеках не двигается — он смотрит на нас.       Я засовываю указательный палец в левую ноздрю Грегуара, но места там хватает и для второго.       — Давай, — Грегуар улыбается губами и закрывает глаза.       В левой ноздре помещается и средний палец. Настоящий хуту.       — Хлебом пахнет, — он смеётся. — Твои руку всегда пахнут хлебом.       Почему они не стреляют? Почему другие не уезжают? Почему парень со шрамами на щеках смотрит с надеждой?       Грегуар одной рукой чуть запрокидывает мою голову и засовывает мизинец в левую ноздрю. Так мы и стоим: он с моими пальцами в носу, я — с его.       — Хуту, — слышу неуверенный голос за спиной, кажется, того, кто имеет золотые зубы.       — Неважно, какие мы для других, важно, что мы одинаковые, Бомани.       — Я не хуту, — шепчу так тихо, чтобы мой голос был слышен только Грегуару и закрываю глаза.       — Хуту, — говорит парень со шрамами.       Грегуар чуть отдаляется, чтобы освободить нос от пальцев, и вытаскивает мизинец, берёт моё лицо и прислоняется лбом:       — Макуза, что ты слышишь?       — Твой голос.       — После звука мачете ты будешь слышать мой голос всегда.       Я перестаю чувствовать его на себе. Слышу, как мачете режет человеческую плоть — мне известно, как острое лезвие проникает через слои кожи, мяса и костей. Что-то падает возле меня. Один раз, два, три и четыре. Я считаю падения, а не скорость ударов мачете. А затем наступает тишина.       — Открой глаза, Макуза.       Передо мной военный джип и Грегуар, а более — ничего. Больше никто не тычет в меня автоматами. Больше никто не смеётся надо мной. Их головы отделены от туловищ. Их связки не напрягутся от смеха, а пальцы не нажмут курки.       Грегуар бросает на песок окровавленный мачете и обнимает меня, чтобы никогда больше не отпускать.

─────────

      Геноцид закончился 18 июля 1994 года. За сто дней миллион тутси лёг на холмы Руанды. Помните это. Потому что мы помним это. Помните Грегуара Лефевра и Бомани Макуза.